Уязвимость

Приглушенный, но совершенно искренний смех звонким эхом отражался от стен тесной комнаты общежития, нарушая привычную тишину вечера и наполняя пространство ощущением какой-то запретной, но столь необходимой свободы.

Уильям, вальяжно раскинувшийся на её кровати и заложивший руки за голову, с нескрываемым восхищением наблюдал за тем, как всегда сдержанная и тихая Аэлита, стоя в каком-то шаге от него, живо жестикулировала перед ним, пародируя их недавнюю сцену в лаборатории завода. В её движениях больше не чувствовалось той скованности, что годами навязывалась ей бесконечными правилами и внутренней неуверенностью, и это стремительное изменение завораживало брюнета брюнета куда сильнее любого проявления ее внешней красоты.

— Нет, ты просто вспомни это лицо! — сквозь смех выдохнула она, картинно закатывая глаза и мастерски копируя вечно недовольную мину Эйнштейна, — Лора с таким пафосом заявляет, что вектор смещен на три градуса, а Джереми, краснея от злости, пытается доказать ей, что её алгоритм — полная чушь. И пока эти двое гениев меряются интеллектом, бедный краб просто сносит её аватар одним ударом, даже не дождавшись начала боя!

Широкая улыбка на лице Данбара расплылась сама собой, стоило ему на секунду представить, как цифровая копия новенькой блондинки беспомощно растягивается по цифровому льду, став жертвой не столько монстра, сколько вполне предсказуемого морального давления со стороны Бельпуа.

— Думаю, эго Лоры пострадало сильнее, чем её виртуальная оболочка, — с энтузиазмом подхватил Уильям, ловя на себе мерцающий изумрудный блеск её глаз, — Джереми в своём репертуаре: требует идеальной точности от машины, забывая, что перед ним живой человек. Хорошо, что ты больше не позволяешь ему так ездить на себе.

— О, поверь, сегодня я окончательно поняла, что его расчёты не стоят моих нервов, — фыркнула Аэлита, но в её голосе уже не звучало ни грамма прежней обиды — лишь лёгкая ирония, та, что приходит на смену злости, когда всё пережитое уже давно отболело.

Время незаметно ускоряло свой ход, и звонкий смех, еще минуту назад наполнявший комнату, постепенно растворился в полумраке, уступив место густой, одурманенной тишине. Аэлита, чьи малахитовые глаза вдруг потемнели от какой-то тихой, не совсем свойственной ей решимости, медленно шагнула ближе, заставляя Уильяма инстинктивно податься ей навстречу. Любопытно, но в её нынешней позе не осталось и тени прежнего озорства — теперь каждое движение Аэлиты источало лишь пугающую уверенность хищницы, точно знающей, что намеченная добыча ни за что не ускользнет от её гипнотического внимания.

Ещё мгновение — и Аэлита оказывается добровольной пленницей в капкане его разведенных в стороны ног, а её тёплые руки, словно нарочно позабыв о привычной мягкости, яростно вонзаются в ткань его темной футболки, властно удерживая сидящего перед собой Данбара в одном-единственном, не допускающем возражений положении.

— Ты прав, Уильям, — едва слышный шёпот мешается с дразнящим движением её пальцев, что неспешно скользят вдоль напряжённой линии его шеи и небрежно царапают кожу короткими ноготками, от чего дыхание парня окончательно сбивается с ровного ритма.

 — Я больше никому не позволю ездить на мне и моем доверии. Но вот что касается тебя…

Прежде неизменно уверенный Данбар, чьё право на лидерство обычно не подвергалось и малейшему сомнению, на секунду застывает в безмолвном оцепенении, оглушенный этой новой, пугающе властной переменой в её поведении. Образ хрупкой, нуждающейся в бесконечной защите принцессы последовательно уступает место твёрдой и волевой женщине, точно понимающей, как распорядиться своей природной властью ради достижения желаемого результата. И, судя по её глубокому, пронизывающему взгляду, прикованному исключительно к его губам, — жаждала она отнюдь не разговоров о цифровых монстрах или драме об ушедшей любви, подчиняя весь свой девичий магнетизм одной-единственной цели, способной принести ей долгожданное удовлетворение.

— И к чему ты клонишь? — со сдержанной усмешкой интересуется он, привычно приземляясь руками на её податливую талию в ожидании робкого поцелуя или простых согревающих объятий. 

Однако реальность решает пойти по иному, совершенно непредсказуемому развитию событий.

— К тому, что иногда контроль — это привилегия, которую иногда нужно забирать себе, — многозначительно ответила Аэлита, и в её лукавом взгляде блеснул выразительный, озорной огонёк.

Не давая ему времени на осмысление, Аэлита резким движением сокращает остатки разделяющего их расстояния, вынуждая Уильяма рефлекторно отпрянуть и вцепиться ладонями в пружинящий матрас ради нелепой попытки сохранить свое и без того шаткое равновесие. Левая нога девушки с кошачьей грацией огибает его бедро, и Аэлита по-хозяйски устраивается верхом на его коленях, вмиг стирая из помутненного сознания брюнета всю былую иронию вместе с липкими надоедливыми мыслями о скучной студенческой рутине.

— Сегодня руководить парадом буду я, — прошептала она прямо в его губы, дразняще задевая их своими, но не позволяя углубить это подобие мимолетного поцелуя раньше положенного срока. Пальцы Аэлиты уверенно скользят к его затылку, зарываясь в густые пряди, чтобы с мягкой, но властной силой подольше задержать его лицо напротив своего, — Ты ведь не против, мой храбрый воин?

Вопрос, произнесенный губами Аэлиты в столь жаркой манере, завис в полумраке комнаты тяжелым, волнительным грузом, и Уильяму требуется несколько бесконечно долгих секунд на то, чтобы совладать с внезапно нахлынувшим жаром, в один жалкий миг преодолевшим внушительное расстояние от макушки до самых кончиков пальцев. Он — привыкший диктовать темп, первым склоняться за поцелуем и задавать выверенное направление в каждом фрагменте их близости, — теперь ощущал себя полностью обезоруженным перед одним лишь её взглядом — взглядом, в котором проступала новая, неведомая ему сторона его некогда кроткой принцессы.

— Против? — хрипло выдохнул Уильям, чувствуя, как тонкие пальцы в его волосах чуть сильнее сжимаются у основания шеи, вынуждая его невольно запрокинуть голову, — Я был бы полным идиотом, если бы сказал, что я «против», милая.

Лёгкая, ненавязчивая улыбка незаметно тронула уголки её губ, и Данбар с каким-то странным, но сладостным замиранием сердца осознает, что девушка, сидящая сейчас у него на коленях, — уже не тот нежный розововолосый ангел, которого он не раз собственноручно вырывал из лап смерти и одновременно сам же подставлял под удар как в цифровом пространстве Лиоко, так и за его пределами. Теперь он видел перед собой истинную Аэлиту — живую, полную того самого первозданного огня, что годами томился под маской безропотного послушания и смиренной готовности всегда оставаться на втором плане.

Аэлита отстранилась ровно настолько, чтобы вновь поймать его взгляд, и в изумрудном омуте её глаз Уильям читает вынесенный ему приговор: что бы он ни попытался сделать, какой бы рывок к свободе ни предпринял — всё это будет тут же подавлено ею с той безмолвной, спокойной властью, не позволяющей даже намеку на сопротивление воплотиться в реальность.

Разгоряченное лицо Шеффер склоняется ниже, позволяя Уильяму ощутить шелковистую мягкость её вьющихся на концах волос, а затем прочертить дорожку из коротких, обжигающих поцелуев вдоль четко очерченной линии его челюсти, ненадолго задерживаясь на пульсирующей точке возле уха, где бурлящая кровь отбивала предательский ритм с пугающей, лихорадочной частотой. Зубы слегка прикусили тонкую кожу, и Данбар непроизвольно выгибается и судорожно сжимает руками её талию, однако Аэлита тут же перехватывает его запястья и с какой-то неведомой силой отводит их в стороны, чтобы окончательно закрепить свое право вести в этой игре.

— Кажется, я ясно дала понять: сегодня веду я. Или тебе нужно более веское доказательство серьёзности моих намерений? — выдохнула она низким, тягучим шепотом, от которого по спине Уильяма молниеносно прокатилась обжигающая волна колючих мурашек.

Уильям хотел было возразить, но невысказанные слова окончательно застывают на языке, стоит Аэлите медленно соскользнуть с его колен и опуститься перед ним на холодный пол, вновь доказывая превосходство своей воли над его безмолвным согласием. Чувство пьянящего восторга от осознания собственной власти, голодное предвкушение и тёмное, почти первобытное желание — в ее пристальном взгляде читалось всё то, что не нуждалось в словах, отчего скованный теснотой грубой джинсовой ткани член отозвался мучительным, доходящим до боли напряжением.

Лёгкое, почти невесомое прикосновение подушечек пальцев к обнажившейся полоске кожи чуть выше пупка выбивает из груди Уильяма шипящий выдох сквозь стиснутые зубы, и Аэлита, уловив этот бессознательный отклик, дразняще улыбается уголками губ, не в силах скрыть торжествующей радости от столь красноречивой реакции.

— Знаешь, — задумчиво протянула она томным голосом, спускаясь ладонями вниз по его бедрам, — мне очень нравится видеть тебя таким. Таким беспомощным, таким послушным… — пальцы остановились у пояса, едва ощутимо надавливая, но не торопясь переходить к действию, словно Аэлита всем существом впитывала и смаковала эту наэлектризованную паузу, — …и всё таким же чертовски красивым.

Чем больше она говорила подобные вещи, произнося каждое отдельное слово с ленивым наслаждением, тем стремительнее таяла последняя воля к противодействию, растворяясь в воздухе вместе с остатками здравого смысла. Это новое состояние — такое непривычное, пугающее и одновременно невероятно возбуждающее — заставляло кровь кипеть, разливаясь по венам тяжелым, дурманящим ядом.

Пальцы Аэлиты замерли на пряжке ремня, принимаясь расстегивать её с расчетливой неспешностью, и Уильяму едва удается совладать с рвущимся наружу порывом перехватить инициативу и поставить финальную точку в этом несправедливо затянувшемся ожидании. Однако стоило его ладоням вполсилы стиснуть сбившиеся простыни, как она тут же вскидывает на него свой недовольный взгляд, которого стало более чем достаточно, чтобы заставить его спину напрячься в несколько раз сильнее, а внизу живота спровоцировать спазм такой силы, что хотелось выть во всю глотку.

— Приподнимись, — мягко скомандовала Аэлита, и уже в следующую секунду ремень вместе с пуговицей отозвались характерным сухим щелчком, позволяя ей стянуть всю лишнюю одежду вниз одним плавным, уверенным движением.

То, что он видел перед собой, едва не вышибло из него последние остатки самообладания: Аэлита — его Аэлита, ещё полчаса назад заливисто смеявшаяся над неудачами Лоры, — сейчас смотрела на него снизу вверх потемневшими, полными жадного предвкушения глазами, параллельно обхватывая его член у основания и с ощутимым нажимом проводя рукой вверх, медленно размазывая выступившую смазку по всей длине.

— Блять… — неосознанно выругался Уильям, блаженно закатывая глаза и едва успев остановить себя, чтобы сейчас же не вцепиться мёртвой хваткой в её талию, не затащить к себе на кровать и не опрокинуть прямо на этот чёртов матрас, доказывая свое физическое превосходство, свойственное его властной мужской натуре.

Аэлита не остановилась. Напротив — сильнее сжала налившуюся кровью плоть в своей небольшой ладони, изучая с лёгким удивлением в лице каждый дюйм изнемогающего от желания органа.

— В чём дело? Хочется почувствовать что-то большее, не так ли? — с притворной невинностью уточнила девушка, в то время как сама уже двигалась навстречу заветной цели, обжигая своим горячим дыханием чувствительную область его внутренней части бедра и поднимаясь всё выше с той издевательской медлительностью, что сводила с ума куда эффективнее любых прикосновений.

Густой румянец вспыхнул на щеках Данбара, становясь заметным даже при скудном освещении, а тело непроизвольно содрогнулось в холодном мандраже, контрастирующем с тем невыносимым жаром, что неизменно присутствовал в каждом сказанном ей слове. Сухой стон непроизвольно пробился сквозь плотно сомкнутые губы, что впору было устыдиться собственной беспомощности.

Но стыдиться было уже поздно. Да и по большому счёту — совершенно незачем.

Аэлита и не думала дожидаться ответа: уже в следующее мгновение её губы мягко сомкнулись вокруг поблёскивающей от влаги головки, с придыханием опускаясь всё ниже, давая Уильяму прочувствовать кожей каждый сантиметр этой тёплой, едва терпимой в своём удовольствии ласки.

Откуда только в этой девчонке вдруг взялась такая уверенность? Эта пугающая, почти профессиональная точность в каждом жесте, безошибочно выверяющем именно ту нужную точку, именно тот ракурс и то правильное движение, от которого самообладание рассыпается в прах быстрее, чем разум успевает осознать все происходящее? Казалось, будто она знает его тело лучше, чем он сам — знает, где надавить, где замедлиться, а где провести языком так, чтобы мышцы под кожей судорожно напряглись в предвкушении большего. И всё это, безусловно, сводило с ума куда хлеще, чем все те бесчисленные случаи, когда скрывать истинную близость и подавлять статус их отношений было скорее суровой необходимостью, а вовсе не обоюдным желанием.

Руки Уильяма, запутавшиеся в измятых простынях, по-прежнему и беспрекословно следуют отданному приказу, несмотря на неистовый внутренний бунт инстинктов, требовавших запустить пальцы в её волосы и притянуть ближе, проявляя хотя бы толику собственной инициативы. Но единственная привилегия, которая была позволена ему в этой садистской игре — это чувствовать влажное тепло её рта, обхватывающее его с невыносимой плотностью, давление её щёк, что втягивались при каждом движении вверх, создавая то самое ощущение, от которого темнело в глазах и теряла смысл любая попытка думать о чём-либо постороннем. Впитывать кожей мягкость шёлковых, слегка завивающихся на концах розовых локонов, то и дело падающих ей на лицо и препятствующих очередному глубокому толчку, из-за чего Аэлите приходится изредка отвлекаться, чтобы игривым жестом убирать их за ухо кончиками пальцев.

— Господи… — выдыхает Данбар, запрокидывая голову назад и обнаруживая, что смотрит в потолок совершенно невидящим взглядом, — Не останавливайся…

Звуки, заполняющие пространство комнаты, с каждой секундой становились лишь более откровеннее в своём бесстыдном исполнении: от тихих влажных причмокиваний, что сопровождали каждое движение её губ по стволу, до прерывистых, несдерживаемых стонов, вырывающихся из лёгких Уильяма вместе с короткими, рваными вздохами.

Аэлита опускалась всё ниже, сохраняя тот же изнуряющий, растянутый ритм до тех пор, пока её дыхание внезапно не затаилось, а теснота вокруг члена стала такой невыносимой, что Уильям не сразу осознал, что упирается прямо в её горло. Все прежние фантазии — каждая до единой — шли в полный вразрез с тем ошеломляющим безумием, что разворачивалось сейчас наяву. С тем, с каким выражением лица она раз за разом насаживалась ртом на всю длину, при этом явно упиваясь своим положением. И с той одержимой, почти голодной настойчивостью, с какой она жаждала довести его до финала, заставляя скопившееся напряжение в паху вновь сжаться в один тугой пульсирующий узел, требующий наступления немедленной разрядки.

— Аэлита… я… — голос парня резко рвется на полуслове, растворяясь в судорожном всхлипе, потому что она не остановилась, а лишь усилила напор, добавляя к убийственному темпу губ и языка дополнительную стимуляцию в виде своей нежной, чуть прохладной руки.

Именно в этот момент привычное понимание Уильяма Данбара относительно оральных утех терпит окончательный крах.

Двойная стимуляция делала своё дело, и он уже сам не понимает, как его рука очутилась у неё в волосах, несмотря на строгий запрет со стороны Аэлиты ни при каких обстоятельствах не взаимодействовать с ней тактильно. Властный блеск собственничества снова мелькнул в её глазах, когда она подняла на него взгляд, от которого в паху Уильяма не осталось ничего, кроме тяжелого, нарастающего напряжения, предшествующего стремительно надвигающемуся оргазму.

— Давай, — одобрительно шепчет Аэлита, на мгновение оторвавшись от своего занятия, но при этом не прекращая работать рукой, — Я знаю, чего ты хочешь.

Влажный язык настойчиво прошёлся по уздечке, скользнув вверх-вниз пару раз, а затем снова уступив место томной обволакивающей теплоте, переходящей в тугую тесноту горла. Боже, она серьезно собирается это сделать? Хотя какая теперь разница: пара резких глубоких движений, несколько рваных толчков — и пальцы Уильяма сжимаются в волосах своей возлюбленной так сильно, что у нее сводит челюсть, и она едва слышно постанывает от тупой боли, пока он крепко удерживает её голову и кончает ей в рот, из последних сил подавляя громкие, утробные стоны где-то в глубине тяжело вздымающейся груди.

Кровь била набатом в висках, внизу живота, на кончиках пальцев — везде, в каждой клетке его слегка взмокшего, все еще немного подрагивающего от пережитого удовольствии тела. Это не укладывалось в голове: его нежная, тихая Аэлита только что проделывала такое, чему позавидовала бы и куда более опытная женщина. Но вместо вопросов, откуда и когда она успела научиться всем этим «отточенным ласкам», в голове крутилось только одно — глухая, ошеломлённая благодарность и твёрдое мужское обещание самому себе: он обязательно отплатит ей за это втройне. А пока…

Пока он лишь молча наблюдал за тем, как Аэлита осторожно поднимается с пола на ноги, вытирая тыльной стороной ладони уголки своих губ и слегка потряхивает ногами, расправляя затёкшие колени. Щурится, улыбается, и эти простые, человеческие эмоции, окрашенные невероятно чувственной атмосферой, кажутся Уильяму самой возбуждающей картиной в мире, о которой он еще не раз будет вспоминать в одинокой тишине своей комнаты.

— Кажется, я хорошо справилась с поставленной задачей, — игриво ухмыльнулась девушка, снова устраиваясь верхом на его бёдрах. Тонкий хлопок её повседневной юбки ощущается грубой наждачкой на чувствительной плоти, всё ещё остававшейся в лёгком напряжении даже в посторгазменном состоянии, что, конечно же, не ускользнуло от внимания Шеффер, расплывшейся в довольной улыбке во все свое сияющее лицо.

— Ты сумасшедшая, принцесса, — прошипел Уильям, подхватывая её за бёдра и приподнимая чуть выше, чтобы прижаться губами ко впадинке на её шее и вдохнуть этот чертовски пьянящий, родной аромат её бархатистой кожи.

Аэлита едва заметно морщится и тихо смеётся, запуская пальцы в его густые чёрные волосы, влажные от испарины, притягивая его навстречу своим губам, на которых всё ещё чувствовался солоноватый привкус собственных выделений, отдающих легкой горечью на языке. Но это никак не мешает ему сильнее углубить поцелуй и грубо провести рукой вверх по её бедру, давая понять всю серьёзность ожидающих её последствий.

— Говоришь, больше никому не позволишь на себе ездить? — угрожающе шипит Уильям в её губы, заводя руку за её шею и вполсилы сдавливая её так, чтобы заставить её жалостливо проскулить, а веки вмиг налиться свинцовой тяжестью, от которой едва утихомирившееся возбуждение вновь приятно потянуло низ его живота, — Не будь так сильно в этом уверена. Потому что сегодня я планирую ездить на тебе столько, сколько мне потребуется. И знаешь, что самое забавное?

Аэлита уже не могла внятно мыслить. Дыхание сбилось к чертям, вынуждая хватать воздух быстрыми и поверхностными глотками. Она знала, что он ни за что не упустит возможности отыграться на ней этой ночью за ту самонадеянную дерзость, с которой она застала его врасплох. И это только сильнее подстегнуло и без того затуманенный разум, который уже давно кричал об одном: возьми меня, и как можно скорее.

— …самое забавное, что ты не будешь просить меня останавливаться.