Не случайная встреча

Дима уехал из Парижа с тяжёлым сердцем. Он сидел в самолёте, смотрел в иллюминатор на уходящие огни города и думал о том, как сильно облажался. Эйфелева башня, романтика, Париж — идеальные декорации для признания. А он струсил. Позвонил Даник, и он струсил. Вернее, не струсил — просто не смог переступить через свой страх. Нашёл себе оправдание, побоялся разрушить ту хрупкую стену, которая ещё держалась между ними. — Ты идиот, — сказал он сам себе. — Ты просто идиот, Масленников. Самолёт приземлился. Дима пересел в машину — его ждала долгая дорога на очередную съёмку гостьбастера. Какая-то трасса, какой-то город, какая-то работа, которая должна была отвлечь. Он ехал и думал о ней. О том, что она сейчас делает. О том, что она подумала, когда он не признался. О том, заметила ли она, как он дрожал, когда хотел сказать главное. Он проехал 800 километров. Восемьсот. Целый день за рулём. Устал, вымотался, но хотя бы перестал думать о Париже. Или почти перестал. А потом — это случилось. Он остановился на заправке, чтобы выпить кофе и размять ноги. Достал телефон — и увидел сообщение от Клавы. «У меня завтра вечер свободен. Может, встретимся?» Дима замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Он перечитал сообщение пять раз. Потом посмотрел на дорогу, которую только что проехал. Восемьсот километров. Восемьсот. Он был уже на месте съёмки. А она — там, где она была. В Париже? Уже вернулась? Он не знал. Не важно. Важно было другое. Она написала первая. Он стоял на заправке, сжимал телефон в руке и чувствовал, как внутри поднимается волна. Адреналин. Страх. Надежда. И какая-то дикая, почти безумная уверенность. Он развернулся. — Ты куда? — спросил водитель, который должен был везти его дальше. — У нас съёмка завтра утром. — Отменяй, — сказал Дима. — Что значит «отменяй»? — Отменяй. Скажи, что я заболел. Что угодно. Я еду обратно. — Обратно? В Париж? Ты с ума сошёл? Там 800 километров! — Я знаю. Дима сел за руль и нажал на газ. Он ехал обратно и думал: «Это судьба. Это точно судьба». Она написала первой. Именно в тот момент, когда он был уже далеко. Именно когда он почти смирился с тем, что облажался. Как будто кто-то наверху сказал: «Ну даёшь тебе второй шанс, Масленников. Не упусти». Он не собирался упускать. Всю дорогу он прокручивал в голове сценарии. Что скажет. Как скажет. Где. Когда. Он не должен был снова струсить. Не имел права. Второго второго шанса не будет. Клава назначила встречу на вечер. Дима приехал в Париж за пять часов до этого. У него было время подготовиться. Первая проблема: он был одет как чушка. Футболка, джинсы, кеды. После восьмисот километров в машине он выглядел так, будто только что сбежал из плена. А нужно было выглядеть как мужчина, который приехал признаваться в любви. Он пошёл по магазинам. Бегал по бутикам, перебирал рубашки, пиджаки, обувь. Продавцы смотрели на него с подозрением — какой-то взлохмаченный парень носится по магазину как угорелый. Но ему было всё равно. Он должен был выглядеть идеально. Нашёл нормальную рубашку. Нашёл пиджак. Нашёл туфли. Вышел из магазина — и попал под дождь. Парижский ливень. Неожиданный, холодный, проливной. Дима промок за три секунды. Он стоял посреди тротуара, под дождём, с пакетами в руках, и смеялся. Потому что это было уже смешно. Восемьсот километров туда, восемьсот обратно, дождь, мокрый, как мышь, а он всё равно счастлив. Потому что вечером он увидит её. Проблема номер два: нужен был зонт. Не для него — для неё. Он не мог вести её под дождь без зонта. Это было бы не по-мужски. Дима забежал в первый попавшийся магазин аксессуаров. Зонтов не было. Второй магазин — нет. Третий — нет. Он оббежал их штук десять. Нигде. Час беготни. Дождь всё сильнее. И вдруг — магазин. Небольшой, дорогой, с какими-то дизайнерскими вещами. На витрине стоял зонт. Чёрный, классический, элегантный. — Сколько? — спросил Дима у продавца на ломаном английском. — Одна тысяча пятьсот евро, — ответил продавец. Дима посмотрел на ценник. Потом на дождь за окном. Потом на свой кошелёк. — Беру, — сказал он. Продавец удивился. Дима не удивился. Он только что проехал 800 километров туда-обратно ради встречи с девушкой, которая даже не знала об этом. Тысяча пятьсот евро за зонт — мелочи. Он вышел из магазина с зонтом за полторы тысячи, в новой рубашке, с дорогими духами, которые тоже купил по пути. Чувствовал себя мачо. Чувствовал себя героем французского кино. Чувствовал себя счастливым. Дождь шёл. Париж сиял. Эйфелева башня вдалеке светилась как на открытке. Дима шёл к месту встречи и чувствовал, что в этот раз всё получится. Он сделал всё, что мог. И даже больше. Осталось только сказать. Они встретились у небольшого кафе недалеко от Лувра. Клава пришла вовремя — красивая, с лёгкой улыбкой. Увидела Диму, его новый образ, его зонт, и рассмеялась. — Ты чего такой выряженный? — Хотел произвести впечатление, — признался он. — Уже произвёл, — она посмотрела на него с интересом. — Зачем зонт? Дождь почти закончился. — На всякий случай. Она снова рассмеялась. Дима улыбнулся. Он чувствовал лёгкость — такую, какой не было никогда. Страх куда-то ушёл. Осталась только надежда. — Пойдём? — спросила Клава. — Пойдём. Они пошли по набережной. Дождь действительно почти прекратился, осталась мелкая морось, которая делала воздух влажным и свежим. Париж вечером был особенно красивым — огни отражались в мокром асфальте, где-то играла музыка, пахло кофе и выпечкой. Дима вёл её к Эйфелевой башне. Потому что это был правильный путь. Потому что он хотел сделать это там. Потому что в прошлый раз не получилось, а в этот — должно. Они шли не спеша, говорили ни о чём. Клава рассказывала о съёмках, о новых проектах, о том, как ей нравится Париж. Дима слушал, кивал, улыбался. Внутри у него всё кипело. Сейчас. Вот сейчас. Он повернёт её к себе, посмотрит в глаза и скажет. Башня становилась всё ближе. — Дима, — сказала Клава неожиданно. — М? — Я хочу десерт. — Что? — он не расслышал. — Десерт. Я хочу зайти в кафе. Вон там, красивое, с улиткой. Она показала на уютное заведение в двух шагах от башни. Дима посмотрел на башню, потом на кафе, потом снова на башню. — Давай сначала дойдём до башни? — предложил он. — Я есть хочу, — Клава надула губы. — Я весь день на съёмках, ничего не ела. Пожалуйста. Дима вздохнул. Он не мог отказать. Не ей. — Ладно, — сказал он. — Пошли. Они зашли в кафе. Клава заказала какой-то пирожное и кофе. Дима — просто кофе, потому что есть не мог. Внутри всё сжималось от волнения. Они сидели у окна. Дождь снова пошёл — сильнее, чем раньше. Дима смотрел в окно на Эйфелеву башню, которая светилась сквозь пелену дождя, и думал: «Всё правильно. Дождь — это романтично. Мы будем сидеть под зонтом, я скажу главное, и дождь смоет все страхи». Клава ела пирожное, смотрела в окно, улыбалась. В какой-то момент она заметила мальчишку, который ходил между столиками и предлагал какие-то безделушки. Цыганёнок, лет двенадцати, с хитрыми глазами и быстрыми руками. — Смотри, какой милый, — сказала Клава. Дима посмотрел на мальчика. Тот подошёл к соседнему столику, что-то предлагал, улыбался. Вроде ничего подозрительного. Но что-то в нём было не так. Взгляд слишком быстрый. Руки слишком активные. Мальчик подошёл к ним. — Красивые часы, — сказал он по-английски, глядя на руку Клавы. — Хотите купить украшение? — Нет, спасибо, — ответила Клава вежливо. Мальчик не отставал. Он положил на стол какую-то дешёвую цепочку, начал рассказывать, что она сделана вручную, что это уникальный дизайн. Клава смотрела на него с улыбкой, но уже без интереса. Дима тоже смотрел. И в тот момент, когда он отвлёкся на секунду — посмотрел в окно, на Эйфелеву башню, — мальчик сделал движение. Быстрое. Почти незаметное. Дима отвёл взгляд. Телефона на столе не было. — Где мой телефон? — спросил он. Клава посмотрела на пустое место. — Только что лежал здесь. Мальчика уже не было. Дима выскочил на улицу. Дождь. Темнота. Никого. Мальчик исчез, словно растворился в парижском вечере. — Чёрт, — сказал Дима. — Он украл? — Клава вышла следом. — Он украл твой телефон? — Похоже, что да. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Но там же все контакты, все фотографии, все... — Я знаю, — ответил Дима. Он стоял под дождём, смотрел на Эйфелеву башню, которая светилась вдали, и не знал, плакать ему или смеяться. Восемьсот километров туда-обратно. Зонт за тысячу пятьсот евро. Дорогие духи. Новая рубашка. Признание, которое он репетировал всю дорогу. И теперь — краденый телефон. — Что будем делать? — спросила Клава. Дима посмотрел на неё. На её глаза, в которых отражались огни Парижа. На её испуганное лицо. Он вдруг понял, что телефон не важен. Совсем не важен. Важна только она. Сейчас. Здесь. Под дождём. В Париже. Он хотел сказать ей это. Хотел взять её за руки и сказать: «Клава, я люблю тебя». Но дождь лил как из ведра. Мальчик-вор убежал. А Дима стоял и молчал. — Поехали ко мне, — сказала Клава. — Там разберёмся. Она взяла его за руку и повела к машине. Дима шёл следом. Держал её руку. Чувствовал её тепло. И знал — в этот раз он точно скажет. Даже если телефон украли. Даже если дождь. Даже если Париж решил посмеяться над ним. Он скажет. Сегодня.