Кавардак

      Карета подпрыгнула на очередной кочке — так, что Эйгель клацнула зубами и едва не прикусила язык. Она выругалась сквозь зубы — тихо, но с чувством, — и проводила взглядом проплывающий за окном пейзаж. Пейзаж был до отвращения зелёным. Луга, холмы, перелески — всё, мать его, зелёное, как будто кто-то опрокинул на мир ведро с зелёнкой и забыл вытереть.       Впрочем, внутри кареты зелени было ещё больше.       Она перевела взгляд с окна на обивку — и тут же пожалела об этом. Бархат. Зелёный бархат, богато инкрустированный изумрудами более глубокого зелёного. Шторы — зелёные. Подушки — зелёные. Даже кисточки на шторах — и те, Семеро милостивых, зелёные!       — У нас там что, — пробормотала она, ни к кому конкретно не обращаясь, — красильня взорвалась? Или мы решили, что если не вставим свой пресловутый свет везде, то мир забудет, какого цвета Хайтауэрский маяк?       Сидящая напротив леди Сериса Хайтауэр — её мать, её дражайшая матушка, которая сейчас смотрела на неё с тем особым выражением лица, какое бывает у женщин, когда их дети начинают разговаривать сами с собой, — приподняла бровь.       — Ты что-то сказала, милая? — спросила она тем тоном, которым обычно спрашивают: «Ты опять?».       — Я молчу, — буркнула Эйгель.       Бровь Серисы поднялась ещё выше — кажется, это был какой-то личный рекорд. Но комментировать она не стала. То ли привыкла за десять лет к странностям дочери, то ли решила, что спорить с ребенком — занятие бесперспективное. Эйгель мысленно поставила галочку в графе «плюсы репутации городской сумасшедшей» и снова уставилась на стенку кареты.       Зелёную.       Глубокую, насыщенную, как бутылочное стекло, под которым просвечивает что-то тёмное и дорогое.       Честное слово, когда её затаскивали в эту карету — а затаскивали её с истеричными воплями, с брыканием, с попытками укусить сира Элдрика за руку — рыцарь, надо отдать ему должное, даже не поморщился, только вздохнул с видом человека, который за десять лет службы привык ко всему, — так вот, когда её затаскивали, она успела подумать только одно: «Я чувствую себя внутри капусты». И не какой-нибудь капусты из бабушкиного огорода — нет, бабушка в прошлой жизни выращивала обычную, бледно-зелёную, с гусеницами и запахом сырой земли. Эта же капуста была премиум-класса. Та, за которую отваливают суммы из трёхзначных цифр — да так, что глаза простого работяги лезут на лоб и он успевает увидеть всю свою серую скучную жизнь, пока скорая с мигалками везёт его в больницу с гипертоническим кризом.       В прошлой жизни Эйгель была тем самым простым работягой.       Ну, почти. Студентка, подработка написанием курсовых на пару с братом, вечный выбор между «поесть» и «купить шоколадку» — и выбор, разумеется, всегда падал на первое, потому что на одном дофамине не протянешь, а жрать хочется каждый день, а не только когда стипендия приходит. Половина заработка уходила на съём, ещё половина — на коммуналку, и на еду оставалось ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но и не наесться до отвала. Они с Владом сидели на лапше быстрого приготовления так плотно, что та, казалось, уже встроилась в их ДНК. Если бы они умерли тогда — а они вполне могли, потому что изжога от доширака штука серьёзная, — на их могиле можно было бы писать: «Пали смертью храбрых в битве с глутаматом натрия».       Интересно, она так падка на золотишко теперь — именно поэтому? Потому что там, в прошлой жизни, золота не было? Потому что каждую копейку приходилось считать, пересчитывать и откладывать на чёрный день, который наступал с регулярностью железнодорожного расписания?       Вопрос, конечно, философский. С неоднозначным ответом «да».       Эйгель печально вздохнула и уперлась взглядом в зелёную стенку. Карета снова подпрыгнула. На этот раз она успела схватиться за край сиденья и не прикусила язык, но настроение от этого лучше не стало.       — Долго ещё? — спросила она, не оборачиваясь.       — Три дня, — ответила Сериса. — Может быть, четыре, если дороги развезёт. Ты же знаешь, Королевский тракт после дождей — то ещё испытание.       — Я знаю только то, что меня везут в мешке из-под капусты, — сказала Эйгель.       Сериса промолчала. Она привыкла. За десять лет можно привыкнуть к чему угодно — даже к дочери, которая временами несёт околесицу, поминает какие-то странные вещи и смотрит на мир так, будто видит его впервые. Или в последний раз. Или и то, и другое одновременно.       — Расскажи мне ещё раз, — попросила Эйгель, отворачиваясь от стенки и глядя на мать. — Зачем мы едем? Я хочу услышать это снова. Может, в этот раз причина покажется мне менее идиотской.       — Твой дед, король Эйгон, — терпеливо, как ребёнку, объяснила Сериса, — пожелал видеть тебя на своих именинах. Это честь, предстать перед самим Завоевателем.       — Честь, — повторила Эйгель таким тоном, будто пробовала слово на вкус и находила его подозрительно похожим на «проклятие». — Честь — это когда тебя не заталкивают в карету, как мешок с репой, под аккомпанемент твоих собственных воплей. Честь — это когда тебя спрашивают, хочешь ли ты ехать, и ты говоришь «нет», и тебя оставляют в покое.       — Тебе уже десять лет, — напомнила Сериса. — В десять лет никто не спрашивает, хочешь ли ты чего-то. Особенно если ты — принцесса.       — Ах да, — Эйгель скрестила руки на груди. — Принцесса. Я всё забываю об этом. Наверное, потому что принцесс обычно не выбрасывают в Старомест, как ненужную вещь, на попечение родственников жены.       Лицо Серисы на мгновение застыло — как застывает вода перед тем, как схватиться льдом. Потом она медленно выдохнула и сказала ровным голосом:       — Твой отец совершил много поступков, которых я не понимаю. Но сейчас речь не о нём. Речь о твоём деде. Король желает тебя видеть, и мы едем.       — А если бы не желал? — тихо спросила Эйгель. — Мы бы остались?       Сериса промолчала.       Вот так всегда. Когда Эйгель задавала вопросы, на которые не было хороших ответов, мать замолкала. Это был её способ сказать «да, ты права, но я ничего не могу с этим поделать». Эйгель научилась читать это молчание лучше, чем книги по травничеству, которые привозил ей дед из Дорна.       Она отвернулась обратно к стенке. К зелёной, чтоб её, стенке.       Лучше быть несчастной в лимузине, чем пешком, — всплыла в голове строчка из какой-то старой песни.       Да. Точно.       В прошлой жизни она рефлексировала о своей жизни в автобусе. В этой — в карете, обитой бархатом с изумрудами. Прогресс, мать его.       Утро того дня — дня, который перевернул всё с ног на голову и зашвырнул её в эту капусту на колёсах, — началось прекрасно. В лучших традициях семейного кино, где камера медленно проплывает над спящим городом, солнце заливает золотом черепичные крыши, птички поют, и где-то вдалеке слышен смех детей.       Эйгель не была главной героиней такого кино.       То есть — она вообще не была героиней. Героиня — это та, что просыпается под звук будильника, судорожно натягивает юбку, проливает кофе на блузку, одновременно говорит по телефону, держит расчёску в зубах и в последний момент выскакивает за дверь, чудом не забыв ключи. Эйгель в прошлой жизни была примерно такой — ну, за вычетом кофе, потому что кофе стоил денег, а деньги уходили на доширак.       Но здесь, в этом мире, она была другой.       Она была той самой дочерью лучшей подруги героини — знаете, такие есть в каждом второсортном фильме? Та, что просыпается с пением птиц, потягивается в постели, мечтательно смотрит в окно, пока служанки уже всё за неё сделали, и вообще живёт так, будто у неё во рту не ложка, а целый слиток. Не золотой — алмазный. Потому что родилась она если не с золотой ложкой в одном причинном месте, то уж с алмазной — точно. И плевать, что нерадивый принц-отец её игнорировал, плюнул на воспитание и вообще, кажется, забыл, как её зовут. Она была принцессой. Дважды. Принцессой Таргариен — по рождению — и принцессой для дома своей матери — по факту. И купалась она в роскоши так, что слёзы свои могла вытирать королевским шёлком с золотыми нитями, и шёлка этого хватило бы, чтобы обеспечить безбедную старость трём поколениям её прошлой семьи.       Ну разве это не сказка?       Особенно когда вспоминаешь, что в прошлой жизни ты стояла перед выбором: «поесть или купить шоколадку за двести рублей» — и вынуждена была выбирать первое. Не потому, что шоколадка невкусная. А потому, что тебе ещё жить и завтра. И послезавтра. И вообще всю эту чёртову неделю до следующей стипендии. А одними сластями не наешься, особенно на мизерную зарплату студента, половина которой уходит на съём, а вторая половина — на то, чтобы не отключили свет и не выселили за неуплату.       Вспоминая сейчас о своей бедности, Эйгель морщилась — так, будто проглотила целый лимон, и лимон этот был предварительно вывалян в соли. Как она вообще жила тогда? Как они с Владом выживали? Как умудрялись каждую неделю находить деньги на доширак, на проезд, на интернет (интернет был свят, потому что без интернета не напишешь курсовых, а без курсовых — не будет денег даже на доширак)? Это была какая-то темная магия, не иначе. Магия бедности, которая превращает десять рублей в полноценный обед, а три дня до зарплаты — в бесконечность.       Но мысль не задерживалась. Потому что в то утро — в то самое утро, с которого начался весь этот кошмар, — ей было не до философских размышлений о природе бедности.       В то утро её пытались убить.       Не буквально, конечно. Буквально — это было бы даже милосерднее.       Её пытались затянуть в корсет.       Няня — Циарра, добрая женщина с руками, способными удержать и младенца, и боевой топор, — разглядывала её платья с видом полководца, выбирающего оружие перед битвой. Служанки суетились вокруг, вытаскивали из сундуков какие-то тряпки, шелка, кружева — и среди всего этого великолепия, как акулы в коралловых рифах, мелькали они. Корсеты. Подаренные заранее. Ещё на восьмилетие. Ждавшие своего часа, как палач ждёт приговорённого.       — Пора бы юной госпоже приобщаться к светской моде, — проворковала септа, появившаяся в дверях с видом человека, который пришёл нести благую весть.       Эйгель, которая до этого момента сидела на кровати и мирно размышляла о том, как бы стащить с кухни ещё тёплый хлеб, замерла. Взгляд её заметался между септой, корсетом и окном.       — Нет, — сказала она.       — Что «нет», милое дитя?       — Нет, — повторила Эйгель громче. — Я не надену это. Это — орудие пытки!       Септа возвела глаза к потолку — видимо, искала там поддержки Семерых. Служанки переглянулись. Циарра только вздохнула — она уже поняла, к чему идёт дело.       — Дитя моё, — септа шагнула вперёд с благородной улыбкой, которая, как подозревала Эйгель, была отрепетирована перед зеркалом, — вы будете самой красивой. Самой-самой. Все дамы при дворе носят корсеты. Это — знак статуса. Знак благородства. Знак…       — Знак того, что у них нет инстинкта самосохранения, — перебила Эйгель, медленно сползая с кровати. — Пошли бы вы все…       Она не договорила. Потому что в этот момент две служанки, те самые, что стояли у дверей, сделали синхронный шаг вперёд, и Эйгель поняла: её берут в кольцо. Как волка на охоте. Как… как ту самую героиню из фильма, которая опаздывает на работу, только вот ей не на работу надо, а в окно.       Окно!       Она рванула в сторону столика с водой — не потому, что хотела пить, а потому, что это был единственный предмет мебели, который мог послужить баррикадой. Добежала, уперлась руками в столешницу, оказавшись с противоположной стороны от преследовательниц. Классика. Приём из детства: когда вы с братом дерётесь не на жизнь, а на смерть, и ты, понимая, что проигрываешь, используешь стол как разделительную полосу. Работало с Владом — сработает и с ними.       — Я не надену это, — повторила она. — И вы меня не заставите.       Женщины переглянулись. Кто-то попытался уговорить добрым словом. Кто-то — угрозой. Кто-то — обещанием сладкого пирога после экзекуции. Но Эйгель была непреклонна. Она стояла, вцепившись в стол, как матрос в штурвал во время шторма, и мотала головой.       И тогда она сделала единственное, что пришло ей в голову.       Бросилась к окну.       Служанки ахнули. Кто-то закричал. Септа издала звук, похожий на «Семеро милостивых!» — и с этим звуком, закатив глаза, начала оседать на пол. Глухой удар тела о каменные плиты совпал с моментом, когда Эйгель, воспользовавшись суматохой, проскочила мимо тех самых служанок, что бросились подхватывать падающую септу, рванула дверь на себя и вылетела в коридор.       Дверь с грохотом ударилась о стражников, стоявших снаружи.       Эйгель этого уже не видела. Она бежала.       Бежала в одной сорочке, босиком, с развевающимися серебристыми волосами — вылитая Таргариен, если Таргариены когда-нибудь удирали от корсета, а не от вражеской армии. Бежала и смеялась. Потому что свобода — пусть даже такая, краткосрочная, — пьянила сильнее вина. Ветер в лицо, камень под пятками, вопли за спиной — да это же почти приключение! Почти как в тех фильмах, где героиня садится в первую попавшуюся машину и уезжает в закат.       Правда, в тех фильмах героиню обычно не ловят через тридцать секунд.       — Принцесса!       Сир Элдрик возник перед ней как из-под земли — хотя, положа руку на сердце, она просто не смотрела, куда бежит. Рыцарь на белом… ну, не на коне, но всё же. Высокий, широкоплечий, с лицом, на котором застыло выражение человека, который только что осознал, что его подопечная — форменное стихийное бедствие.       — Нет! — завопила Эйгель, пытаясь затормозить. Босые пятки проехались по камню. — Нет-нет-нет, сир Элдрик, умоляю, не надо!       Но сир Элдрик был рыцарем. А рыцари, как известно, не умеют противостоять женщинам — только не тем, что с корсетами, а тем, что с властным голосом и решительным видом. Из-за его спины уже выбегали служанки — те самые, от которых она только что сбежала. И лица у них были… скажем так, неласковые.       Сир Элдрик мягко — на удивление мягко для человека его габаритов — взял её за локоть. А потом и вовсе поднял на руки.       Эйгель захлопала ресницами. Она не ожидала. Она думала, он её просто остановит, придержит, может, за плечо — а он взял и поднял. Как котёнка. Как мешок с репой. Как…       — Предатель, — прошептала она, глядя ему в глаза с выражением глубочайшего разочарования. — Ты же мой рыцарь. Мой защитник. Ты должен был спасти меня.       Элдрик отвёл взгляд. На его щеках — о боги, да он же краснеет! — проступил румянец.       — Простите, миледи, — пробормотал он, шагая обратно к дверям её покоев. — Но леди Сериса приказала…       — Леди Сериса — моя мать, а не твоя!       — И всё же…       Он внёс её обратно в комнату — ту самую, из которой она так героически сбежала. Служанки сомкнули ряды за его спиной, как гвардия, берущая в кольцо дезертира. Септа, уже пришедшая в себя, сидела на стуле и обмахивалась веером, глядя на Эйгель с выражением праведного негодования.       — Сир Элдрик, — сказала Эйгель, когда он опустил её на кровать и попытался ретироваться, — если вы уйдёте сейчас, я этого не забуду. Я вырасту и стану королевой. И тогда…       — Простите, миледи, — повторил он тем же виноватым тоном и вышел за дверь.       И закрыл её за собой.       Сволочь.       Корсет всё-таки надели.       Затянули так, что Эйгель не смогла вдохнуть. Благо, это был не тот кошмар из китового уса, который носили дамы в Версале, — он был мягче, податливей, но всё равно, мать его, мешал дышать! Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох — с облегчением. Служанки в четыре руки расчёсывали её серебристые волосы — длинные, густые, с редкими прядями цвета её матери, которые проглядывали в общей массе, как золотые нити в гобелене. Другие в это время затягивали шнуровку, и с каждым рывком Эйгель невольно выпрямляла спину, как марионетка, которую дёргают за верёвочки.       — Вот так, госпожа, — ворковала одна. — Спинку прямо. Грудь вперёд. Вы — леди, а не крестьянка с поля.       — Да лучше бы крестьянка с поля, — прохрипела Эйгель.       На неё надели нижнее платье. Сверху пошла камиза — длинная, струящаяся, без рукавов. После — ещё одна котта, на этот раз чёрная, с серебряной вышивкой по вороту. И наконец, сюрко — тёмно-красное, с чёрной полоской по подолу — цвета Таргариенов.       Волосы заплели в сложные косы — такие, что если бы Эйгель попыталась расплести их сама, то провозилась бы до следующего утра. Сверху водрузили полупрозрачный платок и диадему — чёрный шёлк с квадратными рубинами, каждый размером с ноготь большого пальца.       Она взглянула в зеркало.       И, положа руку на сердце, вынуждена была признать: выглядело красиво.       Принцесса из сказки. Настоящая, без дураков. Дочь драконьих владык, внучка Завоевателя, наследница крови старой Валирии. Та самая девочка, которую рисуют на миниатюрах в дорогих манускриптах — тонкая, бледная, с огромными фиолетовыми глазами и серебристыми волосами, струящимися до пояса.       И стоять она могла только как безшарнирная кукла. Потому что корсет не давал согнуться ни на дюйм. Она была прямой, как палка, как кол проглоченный, как…       — Вы прекрасны, миледи, — выдохнула одна из служанок. — Я прям вижу как завтра меня похоронят в этом платье, — ответила Эйгель, пытаясь сделать вдох. — и это будет самая дорогая могила в истории Вестероса.       Служанки прыснули в кулачки. Даже септа — о чудо! — позволила себе тень улыбки.       Но веселье закончилось быстро. Потому что в дверях появилась камеристка матери и сообщила, что леди Сериса ожидает дочь к завтраку.       Завтрак.       Вот где случилось второе потрясение этого дня.       Эйгель спустилась в малую столовую — ту, где семья обычно завтракала без лишних церемоний. Шла она медленно, как солдат по минному полю, потому что каждый шаг в корсете был испытанием. Служанка за спиной несла шлейф — потому что без шлейфа, видите ли, принцессе никак нельзя, не по статусу.       В столовой уже сидела Сериса. Рядом с ней — дядя, младший брат матери, тот самый, что вечно улыбался и рассказывал истории из порта. На столе дымились блюда: тушка фазана, замаринованная ещё вчера, щедро посыпанная специями; свежий хлеб; сыры; фрукты — всего столько, что хватило бы накормить целую деревню. Эйгель, которая с вечера мечтала об этом фазане, облизывала губы ещё при мариновании. Она лично спускалась на нижние кухни и следила за процессом — потому что готовка была одним из немногих занятий, которые приносили ей удовольствие и в прошлой жизни, и в этой.       Она села. Попыталась устроиться поудобнее — и поняла, что «удобно» с корсетом несовместимо в принципе. Ткань платья натянулась, не давая согнуться. Она поёрзала. Ещё поёрзала. Попыталась вывернуться так, чтобы ткань разошлась и можно было вдохнуть нормально — но ткань, зараза, не поддавалась.       — Перестань ерзать, — заметила Сериса, не поднимая глаз от тарелки.       Эйгель замерла. Потом медленно потянулась к столовым приборам — вилке и ножу, которые лежали по обе стороны от тарелки. В прошлой жизни она управлялась с палочками для суши лучше, чем с ножом и вилкой, и сейчас эта неловкость дала о себе знать. Пальцы дрогнули. Вилка выскользнула из левой руки, нож — из правой. С громким звоном оба прибора приземлились на каменный пол.       Тишина. Долгая, как зимняя ночь за Стеной.       Сериса обречённо вздохнула и уронила голову на ладони — жест, который Эйгель видела уже, наверное, тысячу раз, но который каждый раз отзывался где-то в груди тупой болью. Дядя, напротив, добродушно рассмеялся и потянулся к соуснику.       — Ничего, — сказал он, щедро поливая соусом свою порцию фазана. — Научится. В конце концов, даже королева Висенья когда-то не умела держать вилку.       — Королева Висенья, — сухо заметила Сериса, — умела держать меч. От страха перед ней, никто уж не осмелится кидать колкости.       Эйгель молча полезла под стол за упавшими приборами. Движение далось с трудом — корсет впился в рёбра, и она тихо выругалась. Кажется, кто-то из слуг хихикнул. Кажется, матушка снова вздохнула.       Когда она вынырнула обратно, Сериса смотрела на неё с тем самым выражением лица — смесью любви, усталости и какой-то глубинной, тщательно скрываемой тревоги.       — И вот как мы тебя представим к королевскому двору? — тихо спросила она, и в голосе её прозвучало что-то, от чего у Эйгель похолодело внутри.       Она замерла с вилкой в руке.       — А зачем меня представлять ему? — спросила она, хотя уже знала ответ. Знала с того самого момента, как услышала про письмо из Королевской Гавани. Знала и не хотела верить.       Сериса подняла на неё взгляд — прямой, спокойный, как море перед штормом.       — Король Эйгон, — произнесла она медленно, словно взвешивая каждое слово, — возжелал увидеть тебя на своих именинах.       Вот ведь блять.       — Блять.       Тишина, которая наступила после этого, была уже не просто долгой. Она была оглушительной. Дядя поперхнулся соусом. Слуги застыли, как статуи. С лица Серисы медленно сползло спокойствие, уступая место выражению человека, который только что осознал: его дочь только что выругалась, как пьяный моряк, и сделала это при свидетелях.       — Эйгель Таргариен, — сказала Сериса ледяным голосом. — Что ты сейчас произнесла?       — Я… — Эйгель осеклась, лихорадочно соображая. — Я сказала… «благость»? Да. «Вот ведь благость». Я имела в виду, что это такая… благость. Что король желает меня видеть. Я так рада! Очень.       Дядя закашлялся, пряча смех в салфетке. Сериса посмотрела на дочь долгим взглядом — тем самым, который говорил: «Я знаю, что ты врёшь, и мы поговорим об этом позже, и тебе лучше молиться Семерым, чтобы я забыла этот разговор раньше, чем мы вернёмся».       — Мы едем через три дня, — сказала она наконец. — Будь готова.       И вот теперь они ехали. В капусте. В зелёной, чтоб её, капусте премиум-класса, которая стоила больше, чем всё, что Эйгель видела в своей прошлой жизни. И с каждой пройденной милей, с каждой кочкой, с каждым часом, проведённым в этой бархатной коробке, её настроение становилось всё более… философским.       Она думала о том, что её ждёт в Королевской Гавани. Думала о деде — короле, которого она никогда не видела, но о котором слышала столько, что хватило бы на целую книгу. Думала об отце — человеке, которого назовут Жестоким, и который, по слухам, даже не вспоминал о её существовании последние десять лет. Думала о дворе — этом змеином гнезде, где улыбки острее ножей, а комплименты ядовитее цикуты.       И думала она обо всём этом так напряжённо, что даже не заметила, как начала говорить вслух.       — Ты знаешь, — произнесла она задумчиво, глядя в зелёный бархат, — что в Цитадели подсчитали: человек, который ежедневно носит корсет с десяти лет, к тридцати годам имеет объём лёгких на сорок процентов меньше, чем крестьянин, который никогда корсета не носил?       Сериса оторвалась от вышивки — она, в отличие от дочери, умела сохранять спокойствие в любых обстоятельствах, и сейчас коротала время за пяльцами, — и посмотрела на неё без всякого выражения.       — В Цитадели, — сказала она ровно, — также подсчитали, что девочки, которые слишком много болтают, до тридцати лет не доживают. Особенно если они болтают глупости при матери.       — Это не глупость, — возразила Эйгель. — Это наука. Мне мейстер Манфри рассказывал. Он говорил, что человеческое тело — это как…       — Мейстер Манфри, — перебила Сериса, — больше не будет тебе ничего рассказывать, если ты не научишься держать язык за зубами при посторонних. — Она сделала паузу. — И при своих тоже.       Эйгель вздохнула. Спорить с матерью было бесполезно — она знала это по опыту. Сериса была как скала: спокойная, неподвижная, но если ты начинал биться об неё головой, больно было только тебе.       — Я просто пытаюсь понять, — сказала она тише, — зачем я ему понадобилась. Через десять лет. Почему именно сейчас?       Сериса отложила вышивку. Несколько мгновений она смотрела на дочь — и в её зелёных глазах, тех самых хайтауэровских глазах, которые она передала Эйгель вперемешку с валирийским серебром, мелькнуло что-то, похожее на тень.       — Потому что король стареет, — сказала она наконец. — И он хочет увидеть всех своих внуков, пока ещё может. Потому что…       — Потому что он боится за наследство, — закончила за неё Эйгель. — Принц Эйнис слаб как характером, так и здоровьем, и двор из-за этого раскололся.       Сериса устало вздохнула и поджала губы.       — Ты слишком умна для своего возраста, — тихо сказала она. — Иногда это меня пугает.       — Меня тоже, — честно призналась Эйгель. — Но ещё больше меня пугает то, что может случиться, если я окажусь недостаточно умна.       Сериса ничего не ответила. Она взялась за вышивку, но Эйгель видела: пальцы матери чуть дрожат. И дрожь эта нервировала больше слов.       Она снова отвернулась к стенке. К зелёной стенке, расшитой изумрудами.       Капуста. Она внутри капусты. А снаружи — мир, в котором мужики на драконах решают судьбы королевств. И где-то там, в конце этой дороги, её ждёт человек, который одним своим решением может уничтожить всё, что она так старательно строила последние два года: её безопасность, её покой, её планы на тихую жизнь в септе.       Ну разве это не прекрасно?       Эйгель улыбнулась — криво, горько, — и закрыла глаза.       Где-то впереди была Королевская Гавань. И драконы. И король, который хотел её видеть. И отец, который, возможно, даже не вспомнит, как её зовут.       Честно сказать, Эйгель не особо верила в свой план стать септой, чего уж стоили тысячи, десятки тысяч и далее, далее по увеличению цифр, фильмы, новеллы и книги, где главный герой хотел простой жизни, а эта роковая красотка потирая злобно ручки забрасывала беднягу в пекло всех событий?       Но! Но… мечтать ведь не вредно?       И весь этот зелёный бархат, чтоб его, окружал её, а она красно-черным пятном выделялась в нём.       Просто замечательно.