Кавардак

      Твою ж мать.       Эта мысль пришла ровно в тот момент, когда Эйгель Таргариен, принцесса Семи Королевств, дочь принца Мейгора и внучка самого Эйгона Завоевателя, осознала, что уже целых полтора часа сидит в саду с открытой книгой, не прочитав ни строчки.       Она захлопнула фолиант с таким видом, будто это он был виноват в её рассеянности, и уставилась на пруд с золотыми рыбками. Рыбки плавали, солнце светило, и весь этот идиллический пейзаж казался насмешкой над её попытками собрать мысли в кучу.       Я попала в книгу, — сказала она себе в тысячный раз. — Я попала в чёртову книгу, где все умирают, и у меня нет ни дракона, ни армии, ни даже внятного плана, кроме как спрятаться в септах и надеяться, что обо мне забудут.       Мысль о септах, надо сказать, была единственной, которая приносила хоть какое-то успокоение. Ну, и ещё мысли о гобеленах. О гобеленах она думала с особым удовольствием — в них хотя бы был понятный смысл и измеримая ценность.       Эйгель поднялась со скамьи, отряхивая юбки, и махнула рукой служанке, чтобы та не вскакивала. Мерилл, девушка из местных, привыкла к странностям принцессы и больше не пугалась, когда та разговаривала сама с собой или внезапно замирала посреди коридора с отсутствующим взглядом.       — Я пройдусь, — сказала Эйгель. — Не провожай.       Она двинулась в сторону замка, позволяя ногам самим выбирать дорогу. Тело знало эти тропинки лучше, чем её сознание — карту интриг Вестероса.       В прошлой жизни она тоже любила гулять. Особенно когда надо было обдумать что-то важное. Впрочем, важное в её прошлой жизни случалось редко. Самым важным событием за последние годы было, пожалуй, решение сменить вышивку бисером на макраме, но и это увлечение благополучно сошло на нет, как и все предыдущие.       А потом она поскользнулась в ванне.       Глупая, нелепая смерть, о которой она тревожилась с детства. Всё время казалось, что она споткнётся на лестнице или попадёт под машину, потому что перейдёт дорогу не глядя, увлечённая своими мыслями. А оказалось — ванна. Скользкий кафель, резкое движение, удар головой о бортик, и темнота.       Странно, но умирать было не страшно. Даже обидно не было — только какое-то запоздалое удивление: «Ну вот, а я думала, что будет иначе». И облегчение. Странное, необъяснимое облегчение, будто она наконец-то выдохнула после долгой задержки дыхания.       А ещё была злость. Злость на себя — за то, что так и не решилась. Восемнадцать лет, только-только поступила в университет, а жизнь уже закончилась. И ведь знала бы, что так быстро помрёт, — набралась бы смелости и съела наконец те стиральные таблетки, которые всегда манили своим ярким видом и запахом лимона. Или хотя бы попыталась уехать автостопом в город мечты, как в тех фильмах, где девушки садятся в первую попавшуюся машину и находят приключения. Интересно, при таком раскладе она бы умерла от рук маньяка, который подобрал бы её на дороге, услужливо пообещав довести до ближайшего отеля на ночь, а после она лежала бы хладным трупом в его багажнике? Или всё-таки добралась бы до города и съела бы в пять утра на заправке хот-дог, который стоил бы в три раза дороже обычного, но показался бы самым вкусным в мире, потому что она не ела с прошлого дня?       Теперь этого уже не узнать.       Её психиатр, добрая женщина с усталыми глазами, говорила, что это особенность её диагноза. Люди с СДВГ часто живут так, будто находятся в комнате, из которой каждые пять минут кто-то выходит. Они не чувствуют тоски по ушедшим, потому что для их мозга «ушедшие» становятся частью фона — они есть, пока ты на них смотришь, и исчезают, когда отворачиваешься.       Это было стыдно признавать. Когда умерла бабушка, она плакала ровно один день, а на второй уже забыла, почему, собственно, должна грустить. Когда мать звонила и говорила, что скучает, она искренне не понимала — они же разговаривают по телефону, вот она, мама, прямо здесь, в трубке. Что значит «скучать»?       Её старший брат — был исключением. Он умел быть рядом даже на расстоянии. Звонил в три часа ночи, чтобы рассказать новую теорию о том, кто на самом деле является отцом Джона Сноу, и вообще был единственным человеком, чьё присутствие она ощущала, даже когда он находился в другой комнате.       Вот кто должен был здесь оказаться, — думала Эйгель, проходя под каменной аркой. — А не я. Он бы справился. Он бы уже составил план, прикинул союзы, нашёл способ добыть дракона и прибрать к рукам половину Вестероса. И вот почему я только тебя не слушала, твою ж!       Она остановилась, глядя на свои руки. Маленькие, тонкие, с длинными пальцами — руки десятилетней девочки, которая даже кувшин с водой поднимает с трудом. В прошлой жизни она не умела ничего полезного. Не фехтовала, не стреляла из лука, не разбиралась в ядах и не могла отличить настоящий заговор от случайного совпадения. Её «суперсилой» было умение подобрать идеальный оттенок ниток для вышивки и способность часами разбирать сложные схемы макраме, не отвлекаясь ни на что.       Ну, и ещё она умела слушать. На самом деле слушать, а не просто ждать своей очереди сказать. Брат говорил, что это редкий дар. Эйгель считала, что это просто побочный эффект её вечной рассеянности — когда не можешь удержать в голове собственные мысли, поневоле начнёшь цепляться за чужие.       Она вошла в галерею, и привычный полумрак обнял её прохладой. Здесь, в длинном коридоре, соединяющем старую и новую части замка Хайтауэров, висели гобелены. Настоящие, старинные, сотканные ещё прадедами её деда.       Эйгель замерла перед первым из них, как делала всегда.       На первый взгляд это было просто изображение охоты: всадники на конях, собаки, олень в чаще. Но если приглядеться — а Эйгель приглядывалась каждый раз, находя всё новые детали, — то можно было заметить, что сбруя лошадей вышита настоящими серебряными нитями, а глаза собак — крошечными гранатами. На плаще главного охотника, фигуры, в которой угадывался один из древних лордов Хайтауэров, золотыми нитями была выведена сложнейшая вязь, складывающаяся в родовой девиз.       «Мы просвещаем».       Не «Мы правим» — «Мы просвещаем». Символично для дома, который владел большим портом, самой высокой цитаделью и самым старым университетом в Вестеросе.       Эйгель перешла к следующему гобелену. Здесь была изображена Цитадель, и если в первом гобелене богатство было спрятано в деталях, то во втором оно бросалось в глаза. Башни были вытканы так, что казались объёмными, а их окна инкрустированы горным хрусталём. Фигуры мейстеров в своих цепях выглядели почти живыми — золотые и медные нити в их ожерельях переливались в слабом свете, проникающем сквозь узкие окна.       Она провела пальцем по краю гобелена, чувствуя под подушечками шероховатость старинной ткани. В прошлой жизни, если бы ей показали такое богатство, она бы… а что бы она сделала?       Эйгель на секунду представила. Взяла бы кредит на обучение, устроилась бы на скучную работу в офисе, копила бы деньги, чтобы однажды… что? Арендовать яхту? Нанять команду? Пригласить друзей с которыми она так и не научилась поддерживать отношения дольше двух лет?       В её мыслях, когда она позволяла себе мечтать, всегда была яхта. Белая, с парусами, как в старых фильмах, которые она смотрела, когда болела. Она плывёт куда-то в тёплое море, на ней красивая шляпа от солнца, в руке бокал с чем-то дорогим и бесполезным, а рядом…       Рядом никто конкретный. Просто люди. Весёлые, красивые, ненастоящие. Они пьют, смеются, танцуют под какие-то мотивы, которую никто не вспомнит на следующий день. А она смотрит на горизонт и чувствует, что всё правильно. Что она наконец-то там, где должна быть.       В самых смелых мыслях, которые она никогда никому не рассказывала, даже брату, потому что это было слишком пошло и слишком глупо, она нюхала кокс с живота горячей бразильской девушки, пока яхта плывёт к какому-нибудь острову, название которого она забудет через минуту после того, как сойдёт на берег. И пусть после она, будучи интровертом еще год запиралась в тишине какого-нибудь бункера набираясь сил, было в этом что-то.       Мечты, мечты, которые никогда не сбываются, потому что для их осуществления нужно либо родиться в богатой семье, либо иметь связи, либо хотя бы уметь общаться с людьми так, чтобы они хотели тебе помочь.       Или родиться в доме Хайтауэров.       Эйгель усмехнулась своим мыслям. Вот она — ирония судьбы. В прошлой жизни она мечтала о богатстве, которого у неё не было и не могло быть. Теперь она живёт в роскоши, о которой её прошлое «я» не могло и мечтать, и единственное, чего она хочет — это сбежать от этой роскоши в маленькую келью септы, где не будет ни золота, ни власти, ни интриг.       Потому что в этой жизни роскошь — это не свобода. Это клетка. Очень красивая, очень дорогая клетка, за которую её отец, принц Мейгор, может вспомнить в любой момент.       Она перешла к третьему гобелену. Этот был её любимым. На нём изображали Старомест таким, каким он был тысячу лет назад, до Завоевания. Город раскинулся на холмах, его башни уходили в облака, а в гавани стояло столько кораблей, что вода между ними почти не была видна. И весь этот невероятный, сложнейший узор был выполнен в такой технике, что казался живым — если долго смотреть, начинало казаться, что корабли движутся, а волны шевелятся.       Эйгель всегда зачарованно смотрела на этот гобелен, мысленно прикидывая его стоимость. В прошлой жизни она, бывало, заходила на аукционные сайты и смотрела на цены старинных вещей. Те, что попроще, уходили за сотни тысяч. А этот… с его размерами, с его сохранностью, с золотыми и серебряными нитями, с инкрустацией полудрагоценными камнями… этот стоил бы миллионы. Десятки миллионов. За один только этот кусок ткани она могла бы купить не одну яхту. Она могла бы купить целую флотилию, нанять команду, которая возила бы её по всему миру, и умереть в возрасте ста лет на палубе, объевшись устриц и перепив шампанского.       Но здесь, в этом мире, эти гобелены просто висели на стене. На них никто не смотрел, их ценность не осознавали. Для Хайтауэров это было просто… богатство. Часть их жизни, такая же естественная, как дыхание.       Они даже не понимают, насколько они богаты, — думала Эйгель, переходя к следующему гобелену. — Для них это просто стены. Просто украшения. А для меня…       Для неё это была иллюстрация её собственного бессилия. Потому что всё это богатство, все эти замки, земли, порты — всё это было не её. Она была гостьей здесь, случайной племянницей, которую терпят из вежливости. Да, дед Манфред любил её. Да, дядья и тётки относились к ней с подчёркнутым уважением. Но она была Таргариен. Дочь человека, которого все боялись и не любили. Заложница своего имени, которое могло стать проклятием в любую минуту.       Вот почему её план был таким простым. Спрятаться в септе. Стать настолько благочестивой, настолько неинтересной, чтобы о ней забыли. Чтобы, когда придёт время, никто не вспомнил, что принцесса Эйгель, названная в честь деда Завоевателя, дочь принца Мейгора, вообще существует.       Но будут ли Хайтауэры против? — спрашивала она себя в который раз. — Нет. Они такие набожные. Септа для принцессы — это престижно. Это показывает их благочестие. Это… безопасно.       Безопасно. Вот главное слово. В этом мире, где мужики с драконами решают судьбы королевств, единственное, что ей нужно — это безопасность.       Эйгель остановилась перед последним гобеленом в галерее. На нём был изображён сам Король-Завоеватель — Эйгон Таргариен на спине Балериона. Дракон был вышит чёрным шёлком с вкраплениями рубинов в глазах и пасти, и даже в тусклом свете коридора казалось, что он дышит огнём. Сам Эйгон был почти неразличим — просто тень на спине чудовища.       Этот гобелен появился здесь после того, как её мать, Сериса Хайтауэр, вышла замуж за принца Мейгора. Свадебный подарок самого короля, который должен был напоминать всем о величии дома Таргариенов.       Теперь он висел здесь, в галерее Хайтауэров, как напоминание о браке, который никто не хотел вспоминать.       — Ты снова здесь, — раздался голос позади.       Эйгель вздрогнула и обернулась. В проёме арки стояла её мать, леди Сериса Хайтауэр. Высокая, стройная, со светлыми волосами, убранными в строгую прическу, и тёплыми зелеными глазами, которые сейчас смотрели на дочь с лёгкой тревогой.       — Матушка, — Эйгель сделала реверанс, как её учили. — Я просто… гуляла.       — Я знаю. Мерилл сказала, что ты в галерее. — Сериса подошла ближе, взяла дочь за руку. — Ты пропустила обед.       — Я не была голодна.       — Ты всегда так говоришь, когда о чём-то думаешь.       Эйгель промолчала. Мать знала её слишком хорошо. Лучше, чем она сама себя знала в прошлой жизни. Сериса умела читать её молчание, различать оттенки её настроения и всегда, всегда была рядом.       Интересно, — подумала Эйгель, — если бы я не попала в это тело, если бы прежняя Эйгель не умерла от той болезни — как бы жила её мать? Любила бы она её так же сильно? Или это я — та, кого она любит?       Вопрос был сложным. И пугающим. Иногда, глядя на Серису, Эйгель чувствовала себя самозванкой. Воровкой, которая украла чужую жизнь и теперь пьёт любовь, предназначенную не ей.       Но потом Сериса улыбалась — той особенной улыбкой, которую приберегала только для дочери, — и Эйгель переставала думать об этом. Потому что эта улыбка была для неё. Для той, кто сейчас стоял в этом коридоре, сжимая руки и глядя на гобелен с драконом.       — Пришло письмо из Королевской Гавани, — сказала Сериса, и её голос стал на полтона ниже. — От твоего отца.       Эйгель почувствовала, как внутри всё сжалось. Она постаралась, чтобы лицо осталось спокойным.       — Что он пишет?       — То же, что и всегда. Спрашивает о твоём здоровье. — Сериса говорила так, будто цитировала что-то скучное и незначительное. — Мейстер Манфри уже отправил ответ.       — Я здорова, — кивнула Эйгель. — Расту, учусь.       Сериса усмехнулась — коротко и безрадостно.       — Именно так я и написала.       Они помолчали. Тишина в галерее была густой, как патока, и давящей, как летний зной. Эйгель смотрела на дракона, мать смотрела на дочь, и каждая думала о своём.       — Матушка, — спросила Эйгель тихо. — А если… если он захочет, чтобы я приехала?       Сериса молчала так долго, что Эйгель уже начала жалеть о своём вопросе. А потом её мать сделала то, чего никогда не делала при посторонних — она опустилась на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и взяла лицо дочери в ладони.       — Этого не случится, — сказала она твёрдо. — Я не позволю. Ты — моя дочь. Ты останешься здесь, в Староместе, где тебя любят и где ты в безопасности. Твой отец… — она запнулась, подбирая слова, — у твоего отца есть другие заботы. Поверь мне, он не станет тратить время на то, что ему неинтересно.       То есть на меня, — мысленно закончила Эйгель.       И почему-то эта мысль не обидела её. Даже обрадовала. Лучше быть неинтересной, чем интересной. Лучше быть забытой, чем желанной. Особенно когда речь идёт о человеке, которого в будущем назовут Жестоким.       — Я знаю, — сказала она вслух. — Я не боюсь.       Это была ложь, конечно. Она боялась. Боялась постоянно, каждую минуту, каждый раз, когда кто-то упоминал имя её отца. Но страх был привычным, почти уютным — как старая одежда, которая немного натирает, но ты всё равно носишь её, потому что привыкла.       Сериса поцеловала её в лоб и поднялась.       — Иди поешь, — велела она, снова становясь строгой леди Хайтауэр. — Тебе нужно набираться сил. Через месяц приедет твой дедушка, и он будет расстроен, если увидит, что ты похудела.       — Он привезет гербарий? — оживилась Эйгель.       — И не только. Он говорит, что нашёл для тебя книгу по травам из самого Листа. С рисунками, сделанными в Цитадели Дорна.       Эйгель почувствовала, как внутри разливается тепло. Вот оно — её настоящее сокровище. Не золото на гобеленах, не власть, не интриги. А книги, травы, тихие вечера в саду и любящий дед, который помнит о её увлечениях.       — Я пойду поем, — сказала она. — И потом, может быть, в сад? Я хочу проверить, как растёт мята.       — Иди. Но не сиди допоздна. Завтра утром у тебя урок с мейстером.       Эйгель кивнула и уже сделала шаг к выходу, когда мать окликнула её:       — Эйгель.       Она обернулась.       — Ты не спросишь, что ещё было в письме?       — А что ещё?       Сериса помолчала, и Эйгель увидела в её глазах что-то, чего раньше не замечала. Тревогу? Нет, что-то другое. Расчёт.       — Король Эйгон приглашает всю свою семью на свои именины. Его здоровье… — она не договорила, но Эйгель поняла.       Король стареет. Эйгон Завоеватель, который был для этого мира чем-то вроде живого бога, который пришёл ниоткуда с тремя драконами и сжёг дотла то, что строилось тысячи лет, — он умирает.       И когда он умрёт, начнётся…       А что начнётся? Эйгель напрягла память, пытаясь выудить из неё хоть что-то. Эйнис, старший сын Завоевателя. Он должен стать королём. А Мейгор — его наследником. Или наоборот? Нет, кажется, Эйнис был слабым, болезненным, а Мейгор — воином. И между ними что-то произошло.       Брат рассказывал. Рассказывал, а она не слушала.       — Матушка, — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что будет с нами? Если король умрёт?       Сериса посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.       — Ничего, — ответила она наконец. — С нами ничего не случится. Мы здесь, в Староместе, под защитой твоего деда и всего нашего дома. Никто не тронет нас.       Никто, кроме того, у кого есть дракон, — подумала Эйгель.       Но вслух ничего не сказала.       Она вышла из галереи, чувствуя спиной взгляд матери. Солнце за окнами клонилось к закату, и длинные тени ложились на каменные плиты пола. В замке пахло цветами и нагретым камнем, где-то далеко слышались голоса слуг, готовивших ужин.       Обычный день в Староместе. Спокойный, размеренный, безопасный.

***

      За ужином Эйгель сидела тихо, как мышка, и ковыряла вилкой рыбу. Сериса разговаривала с мейстером Манфри о каких-то хозяйственных делах, дядя — младший брат матери — рассказывал о последних новостях из порта, и никто не обращал на неё внимания.       Идеально.       Она ела, кивала, когда нужно было кивать, улыбалась, когда нужно было улыбаться, и думала.       Думала о том, что её план — спрятаться в септах — возможно, не самый глупый. В конце концов, если она станет монахиней, никто не сможет выдать её замуж. Никто не сможет использовать её как пешку в большой игре. А после смерти Эйниса и воцарения Мейгора…       Стоп.       А что, если Мейгор не станет королём? Что, если корона достанется детям Эйниса? Брат говорил, кажется, что после Завоевателя правил его сын, а потом…       А потом была война. Какая-то война. Танец драконов? Нет, Танец случился позже, через сто с лишним лет. А что было после смерти Эйгона?       Голова раскалывалась от попыток вспомнить.       Идиотка твоя сестра, — мысленно ругала она себя. — Ну зачем ты отмахивалась? Зачем говорила, что это скучно? Теперь вот сиди и мучайся.       Ответ был прост: потому что никто в здравом уме не ожидает, что окажется внутри книжки про вымышленное средневековье. Даже если твой брат-книгочей читает тебе лекции о каждом великом доме, пока ты вышиваешь волка Старков на футляр для очков.       Сейчас, оглядываясь назад, хотелось рыдать от бессилия или еще лучше, каким-то образом очутиться в прошлом и попытаться уговорить себя послушать брата хоть раз. Но скорее всего это бы закончилось так же как у Джозефа Купера, бесполезно и она не могла бы достучаться до своей реальности под аккомпанемент музыки Ханса Циммера.       Мда, такое себе удовольствие.       После ужина она поднялась к себе, отказавшись от предложения матери посидеть в саду. Ей нужно было побыть одной, обдумать всё, разложить по полочкам.       Комната у неё была большая, светлая, с окнами на запад, так что сейчас закатное солнце заливало её розовым светом. В углу стоял мольберт с начатой вышивкой — она вышивала цветущую иву, ту самую, под которой любила сидеть. Нитки были разложены в идеальном порядке — её собственное наваждение, от которого она не могла избавиться ни в прошлой жизни, ни в этой.       Эйгель подошла к кровати и выглянула во двор через окно. Внизу слуги зажигали факелы, готовя замок к ночи. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребёнок — обычные звуки, которые она слышала каждый вечер.       Ночь опустилась в резиденцию, как тяжёлое бархатное одеяло. Эйгель лежала в постели, укрывшись по самый подбородок, и смотрела на потолок. Месяц, который она провела в рефлексии после того, как наконец-то осознала, куда попала, не прошёл даром. Тогда, в первые дни, она металась между паникой и апатией, проклиная свою память, которая подвела её в самый ответственный момент. Теперь она просто лежала и слушала, как бьётся сердце — её новое, чужое, но уже такое родное сердце.       Твою ж мать, — снова пронеслось в голове, и на этот раз она почти улыбнулась.       Завтра будет новый день. Она пойдёт в сад, проверит, как растёт мята, прочитает ещё несколько страниц из книги по травничеству, которую одолжил ей мейстер, и, возможно, даже сделает пару стежков на вышивке.       А потом, может быть, через год, а может, через два, она объявит о желании стать септой. Мать расстроится, но поймёт. Дед будет вздыхать, но благословит. И она будет жить тихо и незаметно, пока война, о которой она почти ничего не помнит, не пройдёт мимо.       В конце концов, ей всего восемь… нет, десять. У неё есть время. Есть время вырасти, есть время подготовиться, есть время… надеяться.       Итак, — она откинулась на мягкую подушку, прикрывая глаза, — пункт первый: не отсвечивать. Пункт второй: не отсвечивать. Пункт третий: если всё же пришлось отсветить — сделать вид, что это случайно, и снова не отсвечивать.       Стратегия была простая, как валенок, но за два года она ни разу не подвела. Когда Эйгель пришла в себя после болезни, а болезнь была жуткой, она до сих пор помнила, как тело горело, а сознание цеплялось за реальность с отчаянием утопающего, она быстро поняла несколько важных вещей.       Первое: она находится в мире, о котором знает только по рассказам брата-книгочея. И знает, прямо скажем, паршиво. Влад талдычил о Таргариенах часами, а она вышивала и кивала, пропуская мимо ушей девять десятых информации. Итог: она помнит, что Мейгор Таргариен — это тот, кого потом назовут Жестоким, что у него был дракон Балерион, что он построил Красный замок и что после его восхождения на трон началась какая-то смута. Всё. Остальное — белые пятна.       Второе: её отец — принц Мейгор, младший сын Эйгона Завоевателя и его сестры-жены Висеньи. У него есть старший брат Эйнис, наследник престола. Сам Эйгон, великий завоеватель, до сих пор жив и правит. А она, Эйгель, — единственный ребёнок Мейгора. Ребёнок, которого ждали почти десять лет, который родился с чистой валирийской внешностью, но... с причудами.       Слово «слабоумная» она слышала достаточно часто, чтобы понять: прежняя Эйгель была аутичной или имела серьёзные задержки развития. Мейгор, мечтавший о здоровом сыне-наследнике, получил странную, пугливую дочь, которая не говорила, не смотрела в глаза и могла часами сидеть в углу, не улыбалась, но и не плакала. Вообще не вела себя как ребенок, а просто… была? Обвинить жену в измене он не мог — девочка была вылитый Таргариен: серебряные волосы, фиолетовые глаза, тонкие черты лица. Поэтому он просто... отослал их. В Старомест. К дому её матери.       К матери, которая, как быстро поняла Эйгель, была её главным сокровищем в этом мире.       Сериса Хайтауэр, урождённая Хайтауэр, дочь лорда Манфреда Хайтауэра, была женщиной удивительной. Внешне — строгая, сдержанная, благочестивая, настоящая дочь Староместа, города, где Вера Семерых была сильна как нигде. Но для дочери она была мягкой, любящей и готовой на всё. Когда Мейгор отослал их, Сериса не стала плакать и умолять. Она собрала вещи, взяла дочь и уехала в отчий дом, даже не оглянувшись. С тех пор она ни разу не упомянула мужа добрым словом. Впрочем, и злым — тоже. Она просто делала вид, что его не существует.       И Эйгель это полностью устраивало.       Ладно, мне просто надо отсидеться, а дальше уже я стану септой и буду себе жить-поживать в мире и спокойствии, далеко от интриг и инцестных браков.       Она слабо улыбнулась и, повернувшись спиной к дверям, поудобнее устроилась, медленно проваливаясь в сон.       Но, кажется, боги — или те, кто создал этот мир — имели на неё другие планы.       Потому что даже мышь в норе не может быть спокойна, когда над норой пролетает дракон.