Симулякр: Золото греха, золото солнца

8 глава. Пропавшая

«Если у кого будет сто овец, и одна из них заблудится, не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдёт ли искать заблудившуюся?» Евангелие от Матфея 18:12       

* * *

Она исчезла между вечером и утром с очевидными следами беды, по которым даже самый ленивый ум способен понять: случилось насилие. Комната на втором этаже приюта встретила Исберта тишиной, что сразу показалось ему неправильным. Узкая постель, не до конца застеленная, серое одеяло, сброшенное к изножью. На спинке стула — поношенная кофта, на столе — кружка с засохшим на дне молоком и книга для чтения, раскрытая на середине, будто девушка отвлеклась на минуту и вот-вот вернётся, чтобы вновь согнуться над страницей. Окна были закрыты, тумбочка — пуста, платье, выданное ей сестрой Евлалией три дня назад, исчезло. И главное — исчезло ощущение чужого дыхания, какое остаётся в комнате, пока человек принадлежит этому месту хотя бы присутствием. — Роса не взяла ботинки, — сказала одна из сестёр, стоявшая у двери. — Только старые туфли. Исберт обернулся. — Когда её видели в последний раз? — После вечерней трапезы. Она помогала на кухне, потом ушла наверх. Марта слышала, как наверху ещё кто-то ходил около полуночи, но подумала, что это одна из женщин к ребёнку. Сестра Евлалия стояла у окна, сжав пальцы на подоконнике. На её сухом лице не было паники. — Она не ушла сама, — подала голос Евлалия. — Мы не можем знать… — Можем. Голос старой монахини оборвал вторую сестру почти жёстко. Затем она повернулась к Исберту. — Вчера она была тише обычного. Я спросила, болит ли что-то, но она только покачала головой. Ночью ей кто-то передал записку. Я теперь уверена. — Почему вы не сказали раньше? — озадаченно спросил Исберт. Евлалия взглянула на него так укоризненно, что он сразу устыдился. — Потому что я узнала это только утром, — объяснила она. — И потому что девушки её возраста слишком часто получают записки. Не каждая ведёт к беде, иногда — к глупости, иногда — к надежде. Иногда к встрече с братом, который обещал забрать, иногда к человеку, о котором им не стоило бы мечтать. Я не могу запирать каждую девочку только потому, что мир за дверью голоднее, чем мы. Исберт стиснул зубы. Роса появилась в приюте две недели назад. Пятнадцать лет. Худые запястья, глаза взрослого человека в молодом лице. Она не плакала, когда её привели, — лишь огляделась и спросила, запираются ли двери изнутри. Вскоре выяснилось: отчим, его долг, который он намеревался оплатить ею. Её успели вытащить в последний момент. Росу привезла женщина из соседнего прихода со словами: «Если вернёте её домой, через неделю она окажется на причале». Тогда эта фраза прозвучала как страшная метафора, теперь — как маршрут. — Что говорят остальные? — продолжил расспросы Исберт. Одна из сестёр опустила взгляд. — Что такие девочки… — Она запнулась. — Договаривайте. — Что такие девочки всё равно потом идут туда. В город, на набережную. В те места. Что если уж привыкла жить среди такого, то… Евлалия резко оборвала её: — Ещё раз скажешь мне, что ребёнок «привык» к насилию, и я заставлю тебя неделю мыть полы в лазарете без перчаток. Сестра побледнела. Исберт почувствовал, как внутри зарождается злость на весь этот готовый язык, которым люди покрывают чужую беду, чтобы не чувствовать собственной вины. «Такие девочки». «Все равно идут туда». «Неудивительно». Как будто достаточно подобрать правильное грязное слово, и ответственность перестанет липнуть к рукам. Он быстро обыскал комнату, уже понимая, что действует скорее от отчаяния, нежели по разуму. Заглянул под матрас, в сундук, в страницы книги, в кружку, под подоконник. Ничего, кроме ленты для волос, сломанной пуговицы и клочка дешёвой бумаги, в который заворачивали сахар на кухне. Никакой записки. — Она умеет читать? — Да, — кивнула Евлалия. — Лучше, чем многие. — Есть кто-то, кто мог бы её искать? — Все. То есть мужчины. Те, от кого она бежала. Те, для кого девочка была пропавшей вещью, которую надо вернуть. За окном во дворе уже шла обычная дневная жизнь. Женщина в тёмном платке мыла кружки у рукомойника. Один ребёнок смеялся так звонко, будто мир и вправду иногда умеет быть добрым. Над кухней поднимался пар. Снаружи собор жил своим порядком. А здесь, в маленькой комнате, откуда вынули чье-то настороженное существование, всё вдруг показалось бессмысленным и хрупким. — Я пойду в порт, — решил Исберт. — Один? — уточнила Евлалия. — Да. — Тогда ты вернёшься с пустыми руками или не вернёшься вовсе. — Что вы предлагаете? Ждать? Молиться? Просить полицию? К тому времени её уже спрячут так, что… — Я предлагаю идти не одному, — отрезала Евлалия. — И не с теми, кто носит рясу и сразу бросается в глаза. Он понял, к чему она клонит, раньше, чем успел оттолкнуть мысль. — Нет. — Да. — Сестра… — Ты сам знаешь, куда идут такие следы. Он молчал, потому что взаправду знал. Спустя некоторое время... Когда Исберт вошёл в дом Алсионы Эреб, он уже не способен на вежливость. Он не заметил ни музыки в главном салоне, ни томного света, ни того, как Сервантес мгновенно изменился в лице при виде его — просто прошёл вперёд так стремительно, что один из гостей обернулся с возмущённым удивлением, а девушка у рояля сбилась на полутакте. Алсиона стояла у стола у дальней стены, разговаривая с какой-то женщиной в сером платье. При виде Исберта она сначала только приподняла бровь. Реакция была удивительно спокойной для хозяйки салона, куда врывается священник с таким лицом. Потом она внимательнее рассмотрела выражение его глаз и бросила своей собеседнице: — Продолжим позже. Женщина ушла. — Вот это, — начала Алсиона, — либо крайне плохие новости, либо вы наконец решили окончательно погубить мою репутацию и предпочли начать эффектно. — Из приюта пропала девочка. Усмешка исчезла с её лица. — Сколько лет? — Пятнадцать. — Когда? — Ночью. — Кто видел её последней? — Не знаю. Возможно, кто-то передал записку. Возможно… Он оборвал себя. — Возможно — что? — повторила Алсиона. — Возможно, её увели туда, где таких, как она, ищут прежде всего. Это был ещё не упрёк, но уже почти обвинение. Алсиона, разумеется, просекла это и не простила. — Ах, вот оно, — процедила она. — Наконец-то вы принесли сюда именно то лицо, которое я ждала с первого дня. — Я не за этим пришёл. — Нет? А за чем? Чтобы я благословила вашу ярость? Чтобы удобно совпала с тем миром, который вы давно решили считать моим? — Ваш мир знает эти ходы. — Ваш тоже, отец. — Не надо. — Чего? — Этого тона. — А какого вы ждали? Благодарного? Испуганного? Может быть, мне следовало заломить руки и сказать: «о, конечно, все дороги к пропавшим девочкам ведут через мою дверь, ведь приличные люди никогда не покупают их через посредников и уж тем более не молятся по утрам после»? — Я не говорил этого. — Вы принесли это с собой. Несколько человек в комнате — достаточно умные, чтобы ничего не слушать, но не настолько тупые, чтобы не замечать напряжение, — начинали делать вид, что заняты бокалами и нотами. Исберт знал, что если продолжит в таком тоне, сцена станет публичной. Ему следовало бы опомниться, но страх за Росу рвал все внутренние преграды. — Девочка из приюта исчезла, — выдохнул он сквозь зубы. — Она бежала от человека, который хотел отдать её за долги. И все слухи ведут в портовый квартал, в задние комнаты, в ваши улицы, в тот мир, который вы знаете лучше меня. — Мир, — начала Алсиона, и голос её стал ледяным, — который существует не потому, что женщины вроде меня его выдумали, а потому что мужчины вроде ваших уважаемых прихожан исправно платят за него золотом, должностями и молчанием. — Мне сейчас не до полемики. — А мне не до того, чтобы стоять здесь и слушать, как вы приносите мне чужую грязь, завернув в слово «ваши». — Я пришёл за помощью. — Нет. Вы пришли сначала обвинить, а потом, возможно, вспомнить, что я вам ещё нужна. Это было правдой, и потому особенно больно. — Хорошо, — признал Исберт. — Да, я злюсь. Да, мне отвратительно, что след снова ведёт туда. Да, я не знаю, к кому ещё идти. Довольны? — Как зовут девочку? Он будто получил пощечину. — Роса. — Волосы? — Тёмные. Короткие. Шрам над левой бровью. — Рост? — Невысокая, худая. — Была ли раньше у набережной? Работала где-нибудь? Имеет привычку доверять мужчинам старше? — Я… — Быстро, отец. Пока вы кипите, её могут увозить дальше. В голосе Алсионы не осталось ни привычной насмешки, ни самолюбивой обиды. Исберт рассказал всё, что знал. Она слушала, щурясь, перебрасывая вопросы один за другим. Несколько раз уточнила детали, и он понял: она уже мысленно выстраивала карту. — Сервантес, — позвала она, не оборачиваясь, — никого ко мне не пускать двадцать минут. Потом скажешь, что я уехала к больной кузине. Если явится дон Ровира — соври особенно убедительно. — Слушаюсь, сеньора. Алсиона коротко кивнула Исберту. — В кабинет. Он двинулся вслед за ней. Дверь закрылась, отсекая музыку и свет. В тишине комнаты оба несколько секунд молчали, будто ссора всё ещё продолжалась внутри тел. — Теперь ещё раз, — попросила Алсиона. — И без благородного бешенства, пожалуйста. Оно украшает вас только с кафедры. — Я не… — Отложите достоинство. У нас пропавший ребёнок. Он сжал пальцы на спинке стула. — Кто-то передал ей записку. Она ушла ночью. Говорили… — он запнулся, ненавидя саму необходимость произносить это вслух, — говорили, что такие девочки потом оказываются в ночном городе. Алсиона устало прикрыла глаза. — Разумеется. Когда бедным девочкам причиняют насилие, все начинают считать, что они сами странным образом к нему склонны. Это очень облегчает совесть окружающих. — Я так не считаю. — Нет. Вы просто пришли сюда с этой вонью на одежде. Он вспыхнул: — Да, пришёл. И всё равно пришёл к вам. — Какое великодушие. — Да перестаньте! Слова вырвались громче, чем он хотел. Алсиона никак не отреагировала. — Нет, — спокойно отозвалась она. — Не перестану, пока вы не признаете одну простую вещь: вы пришли ко мне не потому, что я часть грязи, а потому, что я знаю, как из неё вытаскивать. Эта фраза лишила его возможности спорить. Он опустил взгляд. — Да. Алсиона шумно выдохнула через нос и будто скинула с плеч остаток перепалки. — Хорошо. Тогда слушайте. Если девочку вытащили быстро, её не станут держать в местах, которые патрулируют по привычке. Её проведут через кухни, подсобки, боковые лестницы, комнаты при дешёвых барах, а уже потом — куда-нибудь дальше. Либо в частный дом, либо на склад, либо в комнату над рестораном, где порядочные люди обедают днём, не зная, что над их супом стоит чужой крик. — Вы говорите об этом так, будто… — Я говорю об этом так, потому что видела. Она подошла к шкафу, распахнула дверцы и стала перебирать одежду. — Мне нужно переодеться. Исберт отвернулся. — Не смешите меня, — фыркнула Алсиона. — Вы же не думаете, что я пойду по задним коридорам в шёлке и с этим лицом? Там красиво одетых женщин или трогают, или запоминают. Ни то, ни другое сегодня не подходит. Она вытянула тёмную юбку грубого кроя, серую блузку и длинный бесформенный мужской плащ. Потом стянула с шеи тонкую цепочку и положила её на стол рядом с серьгами. — Вы можете смотреть на бумаги, если так будет легче, — добавила она. — Я не обижусь. Напротив, сочту это трогательной попыткой сохранить остатки святости. Он действительно смотрел в одну точку — на список расходов за прошлую неделю, не читая ни цифр, ни слов. За спиной слышался шелест ткани, скрип выдвижного ящика, щелчок застёжки, глухой стук каблука об пол, когда она сбрасывала туфлю. — Проклятье, — раздражённо буркнула Алсиона. — Что? — Корсет. Затянули сильно с утра. Если я сейчас позову кого-то, Сервантес решит, что вы меня убили или обратили. Ни одно из предположений не пойдёт нам на пользу. Он обернулся против воли. Алсиона стояла к нему спиной, наполовину уже сняв верх платья. Корсет, тёмный, дорогой, держал осанку и строй ткани так же безжалостно, как вся её светская броня держала лицо. Узкая шнуровка убегала вниз по позвоночнику. Она попробовала достать до неё сама, но не вышло. — Не надо делать такое лицо, — сказала она, не глядя. — Я не предлагаю вам падение. — Алсиона… — Отец Исберт, если вы сейчас начнёте читать мне мораль про приличия, я пойду в порт в этом чёртовом платье и буду бесконечно мешать всем, включая вас. Вы этого хотите? Нет, потому и подошёл. Сделал это осторожно, словно подступал не к женщине, а к краю чего-то, где можно сорваться внутрь себя. — Где… — хриплый голос выдал волнение. — Где начинать? — Сверху. Только не дёргайте резко, если не хотите увидеть меня мёртвой раньше, чем Росу. Он коснулся шнура. Пальцы подрагивали от злости на самого себя; на тело, которое стало чересчур восприимчивым; на запах её духов, пудры и кожи, прогретой корсетом за долгий день; на близость её спины. Алсиона была ниже, чем казалась в комнате, полной людей. Невысокая, компактная. Тело её не было ни нарочито женственным, ни хрупким. Лёгкая полнота на талии и боках делала её скорее живой, чем эффектной. Плечи — широкие, крепкие, на спине — две родинки у левой лопатки, бледный след от старого ожога под правой, и ниже, вдоль ребра, узкий белесый рубец. Исберт старался смотреть как врач, которому поручили работу, а не как мужчина. — Вы молчите так громко, — заметила Алсиона. Он ослабил узел, потянул шнур чуть в сторону. — Вам лучше тоже. — Почему? Мешаю вашей праведности? — Моей сосредоточенности. — Ах, какая роскошь. Шнур поддавался медленно. Корсет ослаб. Алсиона выдохнула — коротко, с облегчением, по её спине пробежала дрожь. — Ещё, — велела она. Он распустил ещё несколько рядов. Пальцы один раз соскользнули и задели её кожу. Совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы его будто обожгло. Алсиона застыла на долю секунды, потом — как всегда — первой вернула ситуации форму. — Не бойтесь, отец, — поспешила она «успокоить» его. — Я не стану рассказывать об этом на исповеди. Он резко одёрнул руку. — Всё. Алсиона повернулась, придерживая корсет спереди. На ней теперь были только нижняя рубашка и тёмное бельё. Низкий рост делал её ещё более земной. Грудь — небольшая, невыразительная под тканью. Живот — мягкий, не втянутый в жалкую попытку казаться тоньше. На ключице — ещё одна родинка. На правом боку, у нижнего края рубашки — белый след ожога. Она заметила, куда он посмотрел, и сразу стянула ткань ниже. — Достаточно, — оборвала она. — Простите. — Потом. Если останется кого прощать. Она ловко натянула блузку, надела тёмную юбку, сверху — плащ, в котором исчезла вся узнаваемая Алсиона Эреб. Волосы она убрала под старую косынку, сняла серьги, помаду стёрла мокрой салфеткой, и через несколько минут перед ним стояла не изысканная хозяйка салона, а усталая женщина из тех, что таскают свёртки, торгуются на кухнях и знают, когда лучше не смотреть в глаза. — А вы, — протянула она, оглядев его рясу, — светитесь как обвинение. Нужно это убрать. — У меня нет другой одежды. — Разумеется. Потому что Господь, когда создавал священников, предусмотрел для них только две функции: благословлять и быть заметными. Алсиона подошла к шкафу и вынула оттуда старое серое пальто и тёмный шарф. — Наденьте сверху. Если вас увидят издалека, может, примут за учителя, потерявшего инстинкт самосохранения. Он надел пальто. Алсиона поправила ему воротник движением, не спрашивая разрешения. Её пальцы задели его шею, и он явственно ощутил это прикосновение. — Не смотрите так, — нахмурилась она. — Я просто делаю вас менее похожим на совесть. — Это возможно? — В Барселоне — всё возможно. Даже спасение. Вопрос только, кто платит. Они вышли через чёрный ход. Ночной город начинался с задних дверей. С тех мест, где блеск переставал быть сценой и превращался в грязную работу: ящики у ресторанных кухонь, рыбья чешуя на камне, жирный пар из вентиляции, мокрые тряпки, брань, служебные лестницы, на которых официантки курили вполоборота, чтобы в случае чего мгновенно спрятать сигарету, двери без вывесок, коридоры с жёлтыми лампочками, комнаты над барами, где пахло пивом, парфюмом и страхом. Алсиона шла быстро и уверенно. Исберт едва поспевал за ней — каждый новый проход требовал от него пересобрать собственное представление о городе. — Сюда, — она свернула в узкий проулок между рестораном и прачечной. — Вы уверены? — Нет, я веду вас гулять. Разумеется, уверена. В первом месте их не пустили сразу. Это была задняя кухня небольшого ресторана у набережной, где днём ели клерки и грузчики, а ночью за отдельной дверью играли в карты и покупали женщин не всегда старше тех, кого потом называли испорченными. У двери стоял коренастый мужчина с оттопыренными ушами и маленькими подозрительными глазами. Увидев Алсиону, он тотчас перестал ухмыляться. — Сеньора. — Не сеньора сегодня, Пау. Ты видел девочку. Пятнадцать лет. Короткие волосы. Шрам над бровью. Он покачал головой. — Не видел. — Врёшь. — Нет. Алсиона сделала к нему шаг. — Ты мне прошлой осенью клялся, что детей сюда больше не тянут даже через подсобку. — И не тянут. — Тогда почему у тебя голос сел? Пау вытер ладонью рот. — Я видел не девочку. Так… мальчишку почти. Вчера поздно. Её вели не сюда, а мимо. С той женщиной, Нурией, которая работает у Пере на складах. Я не лез. — Давно она на Пере? — спросила Алсиона. — Недели две. — Куда вели? — Через прачечную к старому двору, дальше к лестнице у доков. Я не смотрел. — А надо было. — Мне жить хочется. — Так живи полезно. Она развернулась раньше, чем он успел выпросить у неё прощение или хотя бы возможность выглядеть менее трусливо. Исберт догнал её. — Кто такой Пере? — Человек, который любит изображать из себя снабженца. На деле сдаёт комнаты, женщин, мальчишек, долги и иногда информацию. — А Нурия? — Бывшая прачка. Теперь приманка. Девочкам легче пойти за женщиной. Его передёрнуло. Алсиона заметила, но не стала щадить. — Привыкайте. Мир не обязан быть мужским даже в самых гнусных своих формах. Они прошли через прачечную. Пар бил в лицо, бельё висело рядами, как белые тела. Одна старуха у гладильной доски, увидев Алсиону, только молча качнула головой в сторону задней двери. Никаких вопросов, никакого удивления — лишь быстрое, безличное узнавание людей, которые давно существуют на одной тайной карте города. Потом была лестница — железная, служебная, скользкая от сырости и старого жира. Потом — коридор над заведением с закрытыми ставнями. Потом — комната, где две женщины считали деньги под тусклой лампой и при виде Алсионы сразу убрали со стола нож. Потом — склад у доков, где пахло верёвкой, солью и плесенью. Исберт всё больше понимал: Алсиона знала этот мир и помнила, где чья дверь, кому можно платить, кого нужно прижать взглядом, где молчание покупается деньгами, а где — старым страхом. Она не любовалась тьмой, но ориентировалась в ней. Однажды, когда они проходили через кухню дешёвого бара, мимо них проскочила девочка лет тринадцати с подносом в руках. На шее у неё темнел свежий синяк. Исберт рефлекторно сделал шаг к ней. Алсиона схватила его за рукав, из-за чего он едва не споткнулся. — Не сейчас, — прошипела она. — У неё… — Я вижу. И если вы сейчас сорвётесь, мы потеряем Росу и, возможно, ещё её. — Но… — Отец, — перебила Алсиона, не глядя на него, — здесь нельзя спасать всех. Иначе не спасёте никого. В третьем месте они почти опоздали. Это была комната над маленьким рыбным рестораном, где днём ели суп, а ночью меняли карточные долги на тела. Поднявшись по задней лестнице, Алсиона толкнула дверь. Внутри сидели две женщины, мужчина с разбитой бровью и мальчишка, куривший у окна. На столе — бутылка, карты, деньги. — Где Нурия? — спросила Алсиона без приветствия. Женщины переглянулись. — Не видели, — ответила одна. Алсиона подошла к ней вплотную. — Если ты врёшь мне из-за Пере, я переживу. Если врёшь из-за ребёнка, я тебе этого не забуду. — Мы правда не… Мальчишка у окна неожиданно подал голос: — Она была тут утром. С девчонкой. Та всё время просила воды. Нурия сказала, что это племянница. — И ты, конечно, поверил. — Мне платят не за мозги. — Это заметно. — Куда они пошли? — вмешался Исберт. — На старые склады, наверное. Или к «Морскому кресту». — Почему сразу не сказал? — вскипела Алсиона. — А вы не спрашивали. Она выругалась — коротко, бесцветно, и Исберт впервые услышал, как в её голосе пробивается настоящий гнев. — Что такое «Морской крест»? — спросил он, когда они снова вышли на улицу. — Старое складское здание у воды. Когда-то там чинили механизмы и хранили сети. Теперь там держат всё, что не хотят показывать днём. — Мы идём туда? — Нет. Мы сейчас туда не войдём вдвоём и без подготовки, если не мечтаем стать следующими, кого найдут в воде. — У нас нет времени! — У нас нет права на глупость! Он остановился, и она тоже. Ночь давила со всех сторон: мокрая брусчатка, мигающий свет фонаря, серая стена склада, запах моря и гнили. Где-то лаяла собака. По дальнему причалу прогрохотали колёса тележки. — Вы хотите ждать? — вскинулся Исберт. — Я хочу вытаскивать девочку живой, а не красиво погибать рядом с дверью. — Я не пришёл красиво погибать. — Нет. Вы пришли быть полезным. Это похвально. Но полезность тоже требует мозгов. — Что вы предлагаете? Алсиона огляделась, затем подошла к телефонной будке у стены склада, потёртой, с разбитым стеклом. Порывшись во внутренних карманах плаща, вынула монеты. — Мы зовём Гертруду. — Гертруду? — Да. В отличие от нас с вами, у неё есть и мозги, и инструменты, и неуместная любовь к старым замкам. А «Морской крест» запирается не просто на засов. Она набрала номер по памяти. Ждать пришлось недолго — Гертруда ответила с третьего гудка. — Не спрашивай, — бросила Алсиона в трубку. — Приезжай к старым складам у «Креста». Девочка пятнадцати лет. Возможно, внутри. Нам нужен твой чемоданчик. Пауза. — Да. Сейчас. И захвати тот фонарь. Ещё пауза. — Да, отец Исберт со мной. И нет, это не шутка. Она закатила глаза и повесила трубку. — Она едет. Исберт стоял рядом, чувствуя, как в груди вместе уживаются страх, утомление и странное доверие к этой невысокой женщине в тёмном плаще, которую он недавно чуть ли не обвинял в самом существовании подобных мест. — Вот и след, отец, — вздохнула Алсиона. — Теперь, пожалуйста, не сделайте из него вашу проповедь раньше времени. — Я сегодня уже слишком многое увидел, чтобы путать одно с другим. В её глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на признание. Вдали, за складами, море ударило о камень. Где-то в темноте, за запертыми дверями старого здания, могла находиться Роса, и теперь у них наконец был след, который вёл туда, откуда людей вытаскивают либо быстро, либо никогда.