Магистр темного культа изменивший историю.

***

Многие люди задавались вопросом что их ждет их посое смерти? Каково это оказаться в новом мире и все помнить? Какие неприятности подкинет новая жизнь и как мы вытерпем ее удары?

***

Бархатный полумрак окутывал сцену, создавая атмосферу таинственности и интимности. Приглушенный свет софитов выхватывал из темноты фигуры актеров; они появлялись и исчезали, словно бесплотные призраки или ожившие воспоминания. Мелодия не просто звучала; она густым, тягучим потоком заполняла зал, переливаясь из тревожного минора в светлые, обнадеживающие пассажи. Казалось, звуки обрели плоть: вибрация виолончелей отзывалась где-то глубоко в груди, а высокие ноты скрипок касались кожи прохладным ветром. Музыка сплеталась с голосами артистов в единое кружево, рассказывая вечную историю о любви, той, что способна и испепелить страстью, и исцелить нежностью.        На авансцене, в ореоле золотистого света, кружились женщины. Их воздушные платья из невесомого шифона и шелка взлетали при каждом повороте, напоминая облака или диковинные цветы. Ткань, расшитая тысячами крошечных страз, ловила каждый луч прожектора, заставляя наряды искриться, будто они были сотканы из звездной пыли и солнечных бликов. Каждое па, каждый изгиб руки, каждый поворот головы были наполнены смыслом — это был не просто танец, а немой диалог душ, понятный без единого слова.        Для Валентины эта постановка не смотря на то что была записью, и сейчас шла по телевизору стала настоящим откровением. Декорации поражали масштабом и детализацией: массивные колонны, старинная мебель и тяжелые портьеры переносили зрителей в ушедшую эпоху древнего китая, заставляя забыть, что за стенами ее дома шумит современный город. Актеры не играли — они проживали на сцене чьи-то судьбы. В их глазах блестели настоящие слезы, а в голосах звенела неподдельная боль, заставляя зрительный зал замирать в благоговейной тишине.        Но усталость, накопившаяся за бесконечный рабочий день, брала свое. Она позволила себе немного сползти с девана вниз, утопая в мягком бархате кресла. Она подперла тяжелеющую голову ладонью, чувствуя, как напряжение, сковывавшее плечи, медленно тает. Глаза, воспаленные от многочасовой работы с курсовой работой, начали предательски слипаться. Экран телевизора перед ней стала терять четкость, превращаясь в размытое, но прекрасное пятно света и цвета. Голоса актеров зазвучали глуше, словно сквозь толщу воды, превращаясь в убаюкивающий шепот. Сопротивляться было бесполезно, через пару минут она провалилась в глубокий, обволакивающий сон.

***     

Тина не знала, сколько времени провела в царстве Морфея. Ей казалось, что она лишь на секунду прикрыла веки, но резкий, требовательный звонок, возвестивший о конце записи японского спектакля на новеллу Магистра, грубо выдернул ее в реальность. Звук эхом отразился от стен, мгновенно развеяв остатки дремоты. Валентина вздрогнула и потерла лицо, пытаясь сфокусировать взгляд. Шатенка потянулась всем телом, чувствуя приятный хруст в затекших суставах, и инстинктивно повернулась к тумбочке на которой были часы. Ее тревога тут же сменилась привычным смирением.  «Ну конечно», — мысленно усмехнулась шатенка, чуть покачав головой, — «Опять уснула и все проспала, ладно схожу в магазин, потом перемотаю».    Дверь из квартиры поддалась с тяжелым, протяжным скрипом. Стоило ей приоткрыться, как резкий поток ночного воздуха, словно живое существо, ворвался внутрь, ударив в лицо ледяной свежестью. Девушка замерла, невольно прикрыв глаза от наслаждения. Контраст был ошеломляющим: позади осталось пространство, пропитанно запахом старого, только помытого подъезда и человеческого тепла, а здесь царила прохладная свобода. Шатенка выскользнула наружу, дверь подъезда за ней захлопнулась. Город по дорогам которого она шла жил своей жизнью: тысячи огней мерцали, как россыпь драгоценных камней, отражаясь в темных окнах и лужах на асфальте.      Все это вызвало слабую улыбку. Странное, почти забытое чувство умиротворения окутало, словно теплый плед. Как давно она вот так просто шла и смотрела на мир? Бесконечная гонка задач, выполнений и обязательств превратила ее жизнь в размытую полосу, и только сейчас, на этой холодной улице, время словно замедлило бег. Она развернулась спиной к своему дому, и подняла взгляд. Небо было чистым, и на темно-синем бархате уступал свое место ярко—розовый закат. С его уходом начали проступать первые звезды. Где-то вдалеке, мигая красным огоньком, беззвучно проплыл самолет и растворился за горизонтом. Взгляд Тины, следуя за ним, опустился ниже и наткнулся на деревянную поверхность двери. Там, на уровне глаз, виднелась надпись, которую она в спешке не заметила, на стене соседнего дома       «Сожалеете ли вы о чем-то?»       Буквы, выведенные черным маркером, плясали и скакали, словно их писал ребенок или человек, чья рука дрожала от переизбытка чувств. Она замерла, вчитываясь в неровные линии, и этот простой вопрос, казавшийся поначалу банальным вандализмом, вдруг эхом отозвался где-то в глубине души. С право доносился шум толпы; люди возвращались в свои дома, шуршание пакетов из магазина неподалеку и обрывки смеха напоминали, что время истекает и скоро в конец потемнеет, но Тина не спешила. — Глупость какая, — тихо выдохнула шатенка. Ее голос прозвучал как шелест ветра, едва различимый в вечернем воздухе. Несмотря на легкую меланхолию, странное, будоражащее чувство свободы не отпускало ее. Улица была старой, широкой и надежной, как скала. Внезапный порыв безрассудства вспыхнул в ее сознании. Девушка подошла к краю и встала на бордюр, как в школьные времена. Словно озорной ребенок, впервые покоривший высокую ветку дерева.       Тина начала ритмично шагать ногами, и ее сапоги то наступали то порхали над освальтом. — Зачем жалеть о том, что уже рассыпалось в прах? — продолжила она свой монолог, обращаясь то ли к звездам, то ли к невидимому автору надписи, — Какой смысл бесконечно прокручивать в голове черно-белое кино прошлого, гадая, что было бы, сверни мы на другой перекресток? От этого ничего не изменится, хотя в случае с Вэй Ином можно было предугатать последствия его темного пути. Цзинь Гуашань с самого началла доверия не вызывал, человек имеюющий такое расспутство, никогда не будет знать меры и будет стремится к власти.        Она задумалась, глядя, как многие фигурки людей спешат к своим домам. С этой точки, они казались муравьями, а их проблемы — несущественными. — Сожалею ли я? — переспросила она сама себя, пробуя слово на вкус, — Нет, — ответ прозвучал твердо, — Каждый из нас ошибается. Это неизбежно, — Тина улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке скользнула горькая ирония, — Если подумать, вся моя жизнь — это, по сути, череда красивых ошибок. Но я буду их призновать и делать все чтобы их исправить. Но если спросить, хотела бы я что-то переписать в этом черновике… То да. Конечно, хотела бы. Любой дурак ответил бы «да».        Дева откинулась чуть назад, опираясь ногами на бордюр, подставляя лицо прохладному ветру. Она продолжала беззаботно топать ногами, находя в этом монотонном ритме странное успокоение. Взгляд снова устремился в бездонный купол неба, усыпанный алмазной крошкой звезд. Ей хотелось верить, что там, наверху, есть ответы, но небо молчало, величественное и равнодушное. — Хотя… — протянула Холохова, щурясь, — Это не то, что мы можем контролировать. Может, я буду жалеть о сегодняшнем дне через десять лет. А может, забуду завтра же. Если постоянно копаться в себе, можно пропустить саму жизнь… Но тот, кто намолевал это на стене, определенно знал, как заставить людей задуматься, — она весело фыркнула, но смех оборвался, так и не набрав силу.        Внезапно тишину улицы разрезал чужой смех: звонкий, пронзительный, но с леденящей душу ноткой безумия. Он доносился отовсюду и ниоткуда, словно сами стены улицы насмехались над ней. Тина, балансировавшая на краю бордюра, даже не успела испугаться, как реальность под ней дрогнула. Сухой, тошнотворный от страха толчок прозвучал громче выстрела. В ту же секунду опора исчезла.       Тело мгновенно сковал паралич ужаса, превратив мышцы в свинец. Время исказилось: секунды растянулись в вечность, позволяя Тине рассмотреть бледный свет фар машины, летящей прямо на нее. Желудок подпрыгнул к горлу. В ушах, перекрывая свист ветра, зазвучали искаженные расстоянием крики и испуганные вздохи случайных зевак, но сама Тина не могла издать ни звука — крик застрял комом в груди. Все, что она видела в последний миг, — это равнодушное ночное небо, которое стремительно удалялось, вращаясь в безумном калейдоскопе, пока тьма не начала пожирать края зрения.        Удар о землю с резким толчком не был звуком, он был вспышкой. Чудовищная сила выбила воздух из легких, раздробив сознание на тысячи осколков. Мир мгновенно схлопнулся. Звуки города, шум толпы, вой сирены скорой— все ушло под воду. В ушах стоял лишь глухой, ватный гул, сквозь который пробивались искаженные, словно булькающие голоса. Перед глазами, застланными красной пеленой, мелькали размытые тени. Кто-то склонился над ней, чьи-то руки касались ее, но лица плыли, превращаясь в бесформенные пятна. Боль пришла с опозданием на долю секунды, но была абсолютной, она, как раскаленная лава, затопила каждую клетку тела, стирая личность, память, страх. Тина попыталась вздохнуть, но тьма оказалась милосерднее. Она накатила мягкой волной, и девушка провалилась в небытие.       Как только сознание погасло, агония исчезла, словно кто-то перерезал невидимый провод. Тина (или то, что от нее осталось) парила в абсолютной, бархатной черноте. Здесь не было ни верха, ни низа, ни холода, ни жары. Мысли растворялись, становясь тягучими и прозрачными. Она не шла — у нее больше не было ног, — она дрейфовала, влекомая необъяснимым течением. Где-то впереди, в бесконечной глубине этого мрака, пульсировал зов 《Пользователь обноружен, начинаю перенос. Успешно.》— Он не звучал, а вибрировал, напоминая ритмичный голос робота. Это было приглашение, от которого невозможно отказаться.   Сущность, бывшая когда-то Валентиной, скользила сквозь пустоту. Тьма вокруг была плотной и теплой, как околоплодные воды. Она обнимала, укачивала, дарила забытое чувство абсолютной защищенности. Это был кокон, убежище, где не существовало ошибок прошлого. Ей хотелось остаться здесь навсегда, раствориться в этом покое, стать частью вечной ночи. Но зов становился настойчивее, превращаясь в требовательную тягу, выталкивающую ее наружу. И вдруг кокон разорвался. Яркий, ослепительный свет ударил по сознанию, как физический удар хлыстом. Это было насилие над чувствами. Холод, резкий и колючий, впился в мокрую, незащищенную кожу. Тьма, казавшаяся спасением, отступила, бросив ее в жестокий, шумный мир. Боль вернулась, но теперь она была другой — это была боль жизни. Грудную клетку сдавило, легкие, словно склеенные, расправились с огненным жжением, впуская первый глоток едкого воздуха.       Тина попыталась открыть глаза, но свет был невыносим. Паника захлестнула ее. Она хотела возмутиться, закричать, позвать на помощь, выразить весь свой ужас и непонимание. Она набрала полные легкие воздуха и с силой вытолкнула его наружу.        Но вместо своего привычного голоса, вместо слов проклятия или мольбы, из ее горла вырвался громкий, пронзительный, захлебывающийся детский плач.  Собственные уши уловили этот звук, но разум отказывался его принимать. Она попыталась пошевелиться, но конечности не слушались, они были крошечными и хаотично дрыгались. Над ней склонились гигантские расплывчатые фигуры, чьи голоса грохотали, как гром.       «Ч… Что?» — попыталась подумать она, но мысли путались, заглушаемые инстинктивным, неудержимым криком новорожденного.

***

Тина никогда не считала себя фатальной неудачницей, хотя, если бы у судьбы была книга жалоб, ее запись заняла бы там почетное место. Удача в ее жизни присутствовала, но обладала она каким-то извращенным чувством юмора, словно капризный джинн, исполняющий желания. Но все это с ее стараниями привело ее к победе.       Само её существование напоминало танец на минном поле под веселую музыку: успех и с трудом вальсировали в безумном, но предсказуемом ритме. Стоило жизни подбросить ей пряник, как следом тут же летел кирпич. Ярчайшим примером стала та злополучная лотерея. Выигрыш был не огромным, но достаточным, чтобы почувствовать вкус свободы: Тина уже мысленно лежала у себя в комноте и ела шокаладдку и думала о жизки. Но Вселенная, видимо, сверяла баланс: в тот же вечер двигатель автобуса на котором она ехала домой издал предсмертный хрип. Сам водитель выгнал их и ей пришлось пешком идти до следующей остановки, и сесть на другой автобус. И так было всегда: черная полоса не просто сменяла белую, она сливалась с ней и многие не зная истину мира считали ее подставой. Она понимала эту истину что он не черно белый, а смешанный, что всегда можно найти выход, и как прямо сейчас.        Когда шатенка открыла глаза, первой эмоцией была не радость спасения, а липкая, животная паника. Мир вокруг был размытым, гигантским и пугающе чужим. Она попыталась вскочить, но тело отказалось повиноваться. Осознание обрушилось на нее тяжелой плитой: она заперта в теле младенца. Вокруг не было ничего, кроме слоев мягкой ткани. Пеленки. Они сковывали ее крошечные конечности, превращаясь в пуховую и мягкую рубашку. Тина жадно хватала ртом воздух, но легкие казались слишком маленькими, а грудная клетка — сжатой тисками. Первым, самым острым желанием было не позвать на помощь, а вырваться, разорвать этот кокон или… просто перестать дышать, чтобы прекратить эту нелепую пытку. Ткань, казалось, пахла пылью и кислым молоком, вызывая воспоминания о старой деревне.    Иллюзий не осталось. Память, услужливая и жестокая, подбросила память ее прошлой жизни и последние ее мгновения. Ломящая, выкручивающая суставы боль, будто тысячи раскаленных игл одновременно вонзились под кожу. Затем — резкий холод, от которого сводило зубы, и, наконец, спасительная тьма. Это не было сном. Шолохова знала наверняка: она умерла. Та бездна, в которую она соскользнула, была вечной и спокойной, и возвращаться оттуда она не планировала. Пока не услышала голос похожий на системный из Системы Спаси Себя Сам Для Главного Злодея ее самой первой прчитаной книги Мосян Тунсю, и вот она здесь. Вот бы еще понять где именно. Внутри крошечного тельца разразился ураган совсем не детского негодования. Гнев пульсировал в висках, заглушая страх. Почему она все помнит? Какого лешего?!  Этот вопрос бился в сознании раненой птицей. Если религии и эзотерики не врали насчет реинкарнации, то где же обещанная амнезия? Разве душа не должна проходить «заводской сброс» настроек перед новым стартом? Или она системная ошибка? Глитч в матрице мироздания? А может, Небесная Канцелярия просто поленилась оформить документы как следует? Ярость от этой космической несправедливости затмила все: и абсурдность ситуации, и собственную беспомощность.  Мысль о спасении с помощью самодушья вернулась, но теперь уже как холодный, расчетливый план. Логика была железной: если ее вышвырнули обратно в жизнь, не стерев личность, значит, правила игры нарушены. А раз так, можно попробовать «перезагрузить систему». Если Тина задохнется в этих проклятых, длинных тряпках прямо сейчас, возможно, Вселенная поймет намек и в следующий раз сделает все правильно. Или просто оставит ее в покое в той уютной тьме.       «Хуже не будет», — пронеслось в голове, сопровождаемое нервным внутренним смешком, который наружу вырвался лишь странным булькающим звуком, — «Умирать уже не страшно, плавали — знаем, мы ко всему привыкнем».  Она напряглась, пытаясь зарыться носом в складки ткани, перекрыть доступ кислорода, но ее диверсию тут же пресекли. Над колыбелью нависла гигантская тень. Прекрасная женщина с ласковой улыбкой потянула край пеленки, освобождая лицо младенца. — Ишь какой неугомонный ребенок, — проворковала она, поправляя ткань своими ласковыми, теплыми руками, — Все вертится и вертится, удивительно что когда она была в моем животе, она вобще не билась и была очень спокойной…        Тина мысленно была рада и благодарна за ее заботу, очень приятно когда твоя мама о тебе беспокоится. Иногда на периферии зрения возникала другая фигура: высокая, темная, пахнущая табаком и холодом улицы. Мужчина. Вероятно, отец этого маленького тела. Он появлялся редко, смотрел на дочь с нечитаемым выражением и исчезал, словно призрак. Кто он, почему избегает ее, Тине было не плевать. У нее и без того хватает проблем и ее отец ее игнорирует, хотя в ее первой жизни его вобще небыло.        Во-первых, Тина понятия не имела, как склеить свое самообладание. Осколки ее самолюбия валялись где-то на дне колыбели, перемешанные с детскими присыпками. Почему авторы книг про «попаданцев» так тактично умалчивают о том, что быть младенцем — это, мягко говоря, унизительный кошмар? Это не «второй шанс», это тюрьма строгого режима. Ни туда- не сюда не двинутся. Туго спеленатое тело было бесполезным куском плоти, а движения напоминали по описаю рассказы бывших наркоманов про наркотическую ломку. Она не могла почесать нос, когда он зудел, не могла перевернуться на другой бок, когда затекала спина. Каждое движение требовало титанических усилий, заканчивающихся лишь жалким дрыганьем. Но худшим был физиологический аспект. Процесс кормления и, о боги, хождения в туалет под себя вызывал у дводцатилетней женщины желание выть от бессилия. Именно этот стыд, жгучий и липкий, был истинной причиной ее первых попыток самоудушения пеленками. Смерть казалась более достойным выходом, чем пускание слюней на грудь незнакомой женщины.        Во-вторых, ее слух резала речь окружающих. Это был китайский, сомнений нет. Но он звучал иначе: мелодичнее, сложнее, с архаичными оборотами, которые она слышала разве что в исторических дорамах. В прошлой жизни Тина не учила язык —она по не понятной причине понимала их речь, видимо это дар от вселенной. И у нее возникли опасения. Если ее новые родители не были ролевиками-фанатиками, сбежавшими в леса, то вывод напрашивался один: она попала в фэнтезийное средневековье. Здесь не говорили о странах и президентах. В воздухе витали слова «Орден», «Клан», «Секта». Ева видела странные одежды, длинные волосы у мужчин и — что окончательно добило ее скептицизм — иногда замечала, как люди не просто ходят, а скользят по воздуху или крышам. Названия Орденов царапали память тупым ножом. Юньмэн Цзян? Гусу Лань? Откуда она это знает? Книги? Фильмы? Аниме? Взрослый мозг в теле младенца, рассчитанный на такую нагрузку, выдал информацию, словно высокоскоростной компьютер. Она в маре Магистра дьявольского культа. И она готова выть волком. Она нлавный герои и ей в будущем будет писец. Тина решила отложить все свои мысли этого на потом: все равно сейчас она могла только пускать пузыри и таращить глаза.  Единственным спасением от таких мыслей был сон. Слабое тельце быстро утомлялось, и большую часть первого года жизни шатенка провела в блаженном небытии, набираясь сил. Из-за этого она пропустила момент отъезда.        Осознание пришло позже, когда пейзаж за краем корзины сменился с потолка комнаты на плывущие облака и ветви деревьев. Цансэ Саньжэнь и Вэй Чанцзэ — так звали ее новых родителей — покинули Пристань Лотоса. Теперь их домом была дорога. И, как ни странно, именно вне стен Ордена Тина начала проникаться к ним симпатией и радоваться поевлению в этом мире.        Жизнь бродячих заклинателей оказалась куда веселее прозябания в поместье. Родители были живым воплощением благородства, но без той чопорности, что свойственна аристократам. Тина наблюдала за ними из своего «гнезда» в повозке или за спиной отца. Они были красивы той особой красотой, которая светится изнутри.  Цансэ Саньжэнь была вихрем смеха и энергии, а Вэй Чанцзэ — тихой гаванью, в которой этот вихрь находил покой. Они помогали всем. Будь то богатый купец, чей обоз атаковали гули, или бедная крестьянка, у которой призрак пугал кур, родители брались за дело. Они не торговались. Серебро, еда, ночлег — они принимали любую плату с одинаковой благодарностью. Видя, как отец ловким движением меча развеивает темную ци, а мать с улыбкой утешает плачущего ребенка, Тина ловила себя на мысли: возможно, быть дочерью этих двоих — не самая плохая лотерея в ее жизни. Но тут прокрались воспрминания о их скорой смерти.        Впрочем, будем честны: они были немного не в себе!    Тина, уютно устроившись в сгибе локтя матери, во все глаза смотрела на поляну, залитую лунным светом. Ее сердце не просто билось, оно колотилось где-то в горле, резонируя с каждым звоном металла. Там, внизу, ее отец танцевал со смертью. Вэй Чанцзэ двигался с грацией, недоступной обычным смертным. Его меч не просто рубил, он пел, рассекая воздух с хищным свистом. Это не было похоже на грубую драку; это было искусство каллиграфии, где вместо кисти — клинок, а вместо чернил — густая черная кровь тварей, посмевших вылезти из чащи. Монстры, напоминающие ожившие коряги с горящими глазами, бросались на него скопом, но натыкались на невидимую стену его мастерства. Выпад, поворот, резкий росчерк серебра в темноте, и враг рассыпался прахом.        Это была первая «Ночная охота», на которую они взяли практически трехлетнюю дочь. Рациональная, взрослая часть мозга Тины должна была бить тревогу: какой нормальный родитель потащит ребенка в логово чудовищ? Но этот голос разума заглох, захлебнувшись чистым щенячьим восторгом. Она видела не просто воина. Она видела стихию. Энергия Ци, о которой она только читала в книжках в первой жизни, теперь срывалась с кончиков пальцев отца, и это было самое красивое зрелище в ее двух жизнях. Желание завопить: «Смотрите! Это мой папа! Попробуйте только тронуть его!» — распирало грудную клетку. — Правда, наш папа самый сильный? — теплый шепот коснулся ее уха, заставив вздрогнуть.   Цансэ Саньжэнь, держащая ее на руках, весело подула на макушку дочери, сдувая выбившуюся прядь. Тина подняла глаза и утонула в озорном взгляде матери. За эти три года границы стерлись. Шолохова, обычная и уставшая душа из другого мира, растворилась в любви этих двоих. Они стали не просто опекунами тела, в которое она попала. Они стали родными. Она чувствовала их тепло, их запах — смесь дорожной пыли, лотосов и озона после грозы — и понимала: ей чертовски, невероятно повезло, но она осознавала свою жизнь в этой истории. — Очень! — выдохнула девочка, сияя глазами.       Внизу все стихло. Вэй Чанцзэ, стоя среди поверженных тварей, достал платок и спокойным, будничным движением стер слизь с лезвия. В этот момент, в свете луны, он казался небожителем, сошедшим на грешную землю. Щелчок гарды о ножны прозвучал как финальная точка в приговоре.    Он легко взбежал по склону к ним. От него веяло холодом ночного леса и опасностью, но стоило ему протянуть руки, как этот холод исчез. Он подхватил дочь, и она тут же вцепилась в его одежды, пахнущие костром. — Ну что, испугалась? — его голос был мягким, совсем не таким, как лязг стали минуту назад. — Нет! — девочка с детской непосредственностью заерзала, пытаясь дотянуться до рукояти меча на его поясе. Узоры на ножнах гипнотизировали. Ей хотелось коснуться этой силы, стать ее частью, — Я тоже хочу! Хочу быть заклинателем!  – Пальчики соскользнули с прохладного металла, и она смешно надула щеки. Вэй Чанцзэ переглянулся с женой. В его глазах мелькнула тень, смесь гордости и затаенной печали, которую Тина пока не могла расшифровать. — А-Ин станет самой могущественной заклинательницей, — уверенно заявила Цансэ Саньжэнь, щелкнув дочь по носу, — Даже сильнее папы и многих людей.        Отец лишь сдержанно кивнул, но уголки его губ дрогнули в редкой полуулыбке. Он был скалой, молчаливой опорой, в то время как мама была ветром и огнем, наполняющим их маленькую семью жизнью. «А-Ин», — мысленно повторила она. Это имя больше не казалось чужим ярлыком. Оно прижилось, как вторая кожа. Вэй Ин. Звучало звонко, как колокольчик. Ей нужно привыкнуть. Ей нравится быть Вэй Ин и она стала ею. Порыв ветра ударил в лицо, заставив ее поежиться. Отец тут же среагировал, накинув на нее край своего плаща. Тепло укутало ее коконом, но внутри, где-то под ребрами, кольнуло странное, липкое чувство. Осень заканчивалась. Ветер приносил запах снега и чего-то еще… Тревожного. Неотвратимого. День рождения был близко, а за ним шла зима. Интуиция взрослой женщины, дремавшая внутри ребенка, вдруг подняла голову, почуяв неладное, но Валентина, или теперь уже А-Ин, поспешно отмахнулась от мрачных мыслей. — Идем, — сказала Цансэ, беря мужа под руку, — Я слышала, в следующем городе делают отличное вино.        Вэй Ин с улыбкой посмотрела на родителей. Пока они рядом, пока отец держит ее на руках, а мама смеется, никакая зима им не страшна. Правда ведь? Но она ошибалась трогедия должа была произойти скоро.

***

Снежинки, словно осколки хрусталя, падали с тяжелого свинцового неба. Они не просто кружились, они исполняли свой безмолвный, гипнотический вальс, понятный лишь самим небесам. Каждая из них, совершенная в своей ледяной геометрии, опускалась на промерзшую землю, сплетаясь с миллионами других в плотный саван. Это белое одеяло искрилось под скупыми лучами зимнего солнца так ослепительно, что больно было смотреть, но за этой красотой скрывалось равнодушие самой смерти.        В углу заброшенной улицы, сжавшись в комок у обшарпанной стены, сидела девочка. Она завороженно, почти не моргая, следила за одной-единственной снежинкой. Та, будто в замедленной съемке, планировала вниз, пока не коснулась посиневшей фаланги детского пальца. Секунда, и совершенство обратилось в крошечную каплю воды. Девочка судорожно втянула воздух; ледяной пар вырвался из ее потрескавшихся губ, образовав эфемерное облачко, которое тут же растворилось в морозной тишине.        «Как прекрасно… Если бы не этот холод», — пронеслось в голове брюнетки. Она шмыгнула носом, ощущая, как мороз, словно тысячи невидимых игл, проникает под тонкую, грязную ткань одежды, впиваясь в кожу и вызывая болезненную дрожь. Вокруг царила величественная, сказочная зима, воспетая поэтами и ее любимым Пушкиным, но для нее этот пейзаж былне только прекрасной картиной, матушки зимы, но изощренной пыткой.        Прошло полтора месяца. Сорок пять дней ада с тех пор, как мир рухнул. Сорок пять дней, как она стала тенью, блуждающей по чужим улицам в поисках объедков и угла, где ветер не пробирает до костей.  Поняла ли Вэй Ин, кто она и куда попала? О да. Ирония судьбы была горькой, как желчь. Она знала это имя, знала этот мир, полный заклинателей и магии. Но какой прок от знания канона, если сюжет еще не начался? Какой толк знать, что ты великий персонаж, если сейчас ты всего лишь замерзающий ребенок без духовных сил и надежды? В книге и манге не говорилось когда ее забрали с улицы и привели в пристонь Лотоса. Может теперь она и не доживет до этого момента и умрет здесь?     Вэй Ин подтянула колени к самой груди, пытаясь сохранить крохи тепла. Ее крошечные ступни давно потеряли чувствительность, превратившись в ледышки. Она отчаянно терла их ладонями, сдирая кожу, но тепло не возвращалось, лишь тупая, ноющая ломота. Она пыталась сосредоточиться на трении, на физическом действии, лишь бы не думать. Но разум, предательски ясный от голода, вновь и вновь подкидывал ей картины резни и смерти. Брюнетка закусила губу до металлического прикуса крови, сдерживая рыдания. Слезы на таком морозе — это верная смерть, они замерзнут прямо на щеках, обжигая лицо. Но воспоминания накрывали ее, как лавина.  Тот день. Запах сырой земли и гнили. В нос ударил резкий смрад крови, перебивший аромат хвои. Перед глазами, словно наяву, возник силуэт отца. Не гордого защитника, а сломанной куклы. Его грудь была насквозь пробита когтями, черными и блестящими, как обсидиан. Тело безвольно висело на лапе чудовища, твари, сотканной из тьмы и кошмаров, чье тяжелое дыхание, казалось, сотрясало сам воздух.  Взгляд метнулся ниже. Мама. Она лежала на земле, неестественно вывернутая, придавленная второй лапой монстра. Ее лицо, обычно такое нежное, застыло в гримасе агонии, но глаза… Глаза были полны не животного страха за себя, а отчаянной мольбы. С невероятным усилием, захлебываясь кровью, она приподняла голову. — Живи… А-Ин, живи… — ее шепот был громче, чем рев чудовища. Эти слова выжгли клеймо на ее душе. Мантра выживания. Проклятие и благословение одновременно.        Девочка резко зажмурилась, стряхивая наваждение. Ресницы намокли, и мир вокруг на мгновение поплыл. Вэй Ин знала, что обязана встать, обязана идти дальше, но силы покидали ее. Глубоко внутри, там, где раньше жило детское счастье, теперь зияла черная дыра утраты. Она устала. Устала быть невидимой, устала драться за кусок черствого хлеба, устала от пронизывающего одиночества в мире, который должен был стать ее историей, а стал ее проклятием. Образ матери снова вспыхнул перед внутренним взором, на этот раз ярче и болезненнее. Вэй Ин судорожно вцепилась маленькими, огрубевшими от холода пальцами в свои спутанные волосы и с силой потянула их вниз. Острая физическая боль отрезвляла. Это был единственный доступный ей способ заглушить вой памяти, вытеснить картины прошлого реальностью настоящего. Воспоминания были похожи на зазубренные осколки стекла внутри черепной коробки: любое движение мысли заставляло их резать живую плоть, вызывая тошнотворное чувство пустоты в груди. Желудок предательски сжался, издав громкое, требовательное урчание, эхом отозвавшееся в тишине переулка. Голод был не просто чувством — это был живой зверь, пожирающий ее изнутри. Собрав остатки воли в кулак, Вэй Ин поднялась. Ноги, затекшие от сидения на мерзлой земле, дрожали, но она заставила их слушаться. Ей едва исполнилось три года. В этом хрупком теле, в котором душа взрослого чувствовала себя как в тесной клетке, таилась удивительная сила. Худоба делала ее похожей на призрак, но этот призрак умел бегать быстрее ветра. Но она не здатся и выживет, сделает все чтобы выжить и она не умрет как монстр. А сделает все чтобы погибнуть как великая женщина, которую будут помнить даже сквозь века.       Вэй Ин окинула взглядом знакомые стены. В этом городе она задержалась непозволительно долго. Здесь каждый камень, каждая трещина на мостовой были ей известны, но и она сама стала слишком приметной. Торговцы уже не просто гнали ее, они уже издалека узнавали этот затравленный взгляд серых глаз.   «Узнаваемость сейчас — это смерть», — подумала она. Пора уходить. Этот город был выпотрошен, здесь для нее не осталось ни удачи, ни крошек. За те полтора месяца, что она выживала в этом жестоком мире, Вэй Ин вывела свой кодекс. Правила были написаны не чернилами, а синяками и голодными спазмами. Главное из них: будь невидимкой. Не трогай, и, возможно, не тронут тебя. Держи дистанцию. И будь начеку. Особое место в этом кодексе занимали собаки. В отличие от обычной детской реакции — панического бегства или слез, — Вэй Ин испытывала к ним сложное, тяжелое чувство. Ее разум, помнящий другую жизнь, подавлял иррациональный ужас, но инстинкты кричали об опасности. Она не боялась их как монстров под кроватью, она опасалась их как конкурентов, как более сильных, быстрых и зубастых. Если они загонят ее в угол, шансов не будет. Поэтому она научилась их обходить стороной или отдавать кусочек своей добычи. Она понимала что они как она выживают в этом жистоком мире. Девочка похлопала по груди, проверяя свой скудный скарб. Там, ближе к сердцу, под слоями грязных тряпок лежал узелок из старого платка. Ее сокровищница. Зачерствевшая корка хлеба, найденная у заднего входа в таверну, пара помятых ягод боярышника и горсть крошек от рисового печенья — жалкие объедки для любого другого, но для нее это был гарант того, что она переживет еще одну ночь. Внезапно ветер переменился, принеся с собой волну запахов, от которых закружилась голова: аромат жареного мяса, сладкой бобовой пасты и пряностей.  Вэй Ин осторожно выглянула из-за угла прокопченного здания. Деревня, еще вчера серая и унылая, преобразилась, словно по мановению волшебной палочки. Сегодня был праздник. Улицы наводнили люди в ярких, дорогих одеждах, шелестящих шелком. Они смеялись, кланялись друг другу, их лица светились сытостью и довольством. Вдоль карнизов домов тянулись гирлянды красных фонарей, чье теплое свечение боролось с холодным солнечным светом, пробивающим сквозь плотные облака. Разноцветные ленты танцевали на ветру, переплетаясь со снежинками. Казалось, сама пасмурность отступила перед этим буйством жизни. Но для Вэй Ин этот праздник был чужим пиром. Это празник богини Сюань Су, богини смерти. У ее храма постоянно крутились беспризорники, ожидая момента когда, старые подношения выбросят на улицу. Они ждали момента, чтобы ухватить хоть крошку, чтобы пережить сильную и холодную зиму. Она видела не радость других лиц от праздника, а возможности и угрозы. Хотя не могла оторвать глаз от этих красивых празнично-красных улиц, с прекрасными фонариками. Она не могла вдохновлятся Сюань Су прекрасной богине мертвых, покровительнице заклинателей и душевного покоя. Она легенда —《Сестра перезавшая горло братским мечем》одна из пяти прекрасных картин и самое первое бедствие 《Лиса меч который убъет любого, небожителя или смертного》. Праздник— толпа. Толпа — шанс стянуть горячую паровую булочку, пока торговец отвлекся на богатого покупателя. Но толпа — это и риск быть затоптанной или пойманной стражей. Снег продолжал падать, равнодушно укрывая и расшитые золотом халаты богачей, и лохмотья сироты. Вэй Ин сузила глаза, оценивая ритм толпы, ища возможность, и тихо цыкнула, осознавая, что еще рано. В ее закоченевших, покрытых цыпками ладонях покоилось настоящее сокровище: две горячие, пышные маньтоу. Паровые булочки источали сладковатый, одурманивающий аромат дрожжевого теста и тепла, от которого у голодного, неподготовленного к этому человека могли подкоситься колени. Тончайший слой мучной пудры на их белых боках казался драгоценной пыльцой. Это была первая настоящая еда за неделю, не объедки, не гнилые фрукты, а чистая, горячая еда. Она укрылась в старом, покосившемся сарае на окраине. Стены хлипкого строения стонали и скрипели под напором ветра, словно жалуясь на свою горькую долю. Ледяные сквозняки проникали сквозь щели, пытаясь вырвать у нее добычу, но девочка лишь крепче сжала пальцы. Боль от соприкосновения обмороженной кожи с горячим тестом была почти невыносимой, но эта боль означала, что она еще жива. Одну булочку Вэй Ин с невероятной осторожностью, словно хрустальную, завернула в грязный лоскут ткани и убрала в свой тайник за пазухой. Туда, где уже лежала жалкая горстка сухарей. Вторая булочка коснулась ее губ. Первый укус был подобен взрыву. Мягкое тесто таяло во рту, и Вэй Ин зажмурилась. Горячие слезы брызнули из глаз, смешиваясь с пудрой на щеках. Это были слезы невыразимого счастья и благодарности богини за ее праздник. Девочка проглотила последний кусок почти не жуя. Желудок, получив подачку, сжался в спазме, требуя еще. Сытости не было, только раздразненный зверь внутри зарычал громче. Вэй Ин вытерла мокрое лицо рукавом, чувствуя, как внутри нарастает холодная, липкая безысходность. План переждать пару дней в этой деревне рассыпался в прах. Праздник закончился, и лица местных жителей, еще вчера благодушные, сегодня исказились подозрением. Она ловила на себе эти взгляды: колючие, полные брезгливости, как если бы смотрели на заразную крысу. Вэй Ин знала этот взгляд. За ним следует окрик, потом камень, а потом палка. Оставаться здесь означало подписать себе приговор.  Единственный выход: уйти сейчас, пока сумерки скрывают ее фигуру, исчезнуть через потайные тропы, ведущие в пустошь. Путь через заснеженную равнину стал медленной казнью. Если в деревне была хотя бы призрачная надежда найти упавший кусок хлеба, то здесь, среди белоснежного безмолвия, еда была на вес золота. Мир вокруг превратился в бесконечную, слепящую белизну, красивую и смертоносную. Запасы в узелке таяли быстрее снега на ладони. Вэй Ин растягивала крошки, обманывая желудок снегом, но тело трехлетнего ребенка, лишенное духовных сил, сдавало позиции. Каждый шаг давался с боем, она теперь больше понимала бедных людей во время блокады Ленинграда. Ноги, утопающие в сугробах, налились свинцом. Ветер пронизывал ветхие одежды, выдувая остатки тепла.   Когда последняя крошка исчезла, начался настоящий ад. Разум мутнел. Реальность начала расплываться, уступая место галлюцинациям. Ей казалось, что в вое ветра она слышит голос матери, зовущей ее домой. Вэй Ин цеплялась за этот голос, за воспоминание о последнем дне, как утопающий за соломинку.        «Живи», — звучало в голове. Но даже стальная воля ломается, когда плоть отказывает.  Она упала на колени. Снег показался вдруг удивительно мягким и теплым, как пуховое одеяло. «Просто полежу минуту», — подумала она, сворачиваясь клубком на обочине.

***

Темнота ласково накрыла ее сознание, избавив от боли и холода, вдруг в этой тьме она почуствовала прикосновения мягких и теплях рук, которые гладили ее по голове. Приоткрыв глаз она увидила в знакомую тьму, и что перед ей. Рядом с ее лицом на кортачках сидит прекрассная девушка в темном зимнем одиянии с золотой вышивкой феникса с алыми нитями. На голове у нее красовалась будто корона прекрасный венок, с множиством цветов: пионы, ландыши, хризотемы, васельки, колокольчики и множество пышных, пекрасных растений, кроме них на импровезированой кроне были черные перья вороны. К этой короне была прекреплена длинная до пола черная вуаль закрывающая ее лицо, единственное что было видно за этим "палакином" ее одежда, а также длинные чуть волнистые, но прекрасные словно ночное небо с маленькими белыми точками напоминоющие звезды, завязаные в середине в чуть тугую красную ленту и можно увидеть носки темных высоких сапог с красными шнурками. - Бедняжка, ты так страдаешь, но не беспокойся, скоро твои страдания закончатся- сказала она голосом словно птичья трель, которую можно услышать теплым, ясным днем. После стала потихоньку подниматься на ноги. Из силуэта стало понятно, что у нее прекрасная фигура с пышными формами — Вставай, твои предки многое пережили: смуту, войны, революцию и две мировые войны. А ты лежишь в снегу, как мареанетка, которой обрезали ниточки. Я что зря сюда переносила твою сильную, русскую душу. —После ее слов, в тело Вэй Ин как буд то молнеей ударело, она хотела спросить. Но опереждая ее вопрос незназомка сказала—Я та кого ты хотела поблагодарить, я Сюань Су богиня смерти, покровительница заклинателей и судьбы. Придет время и мы с тобой еще втретимся, а теперь просыпайся.Не позорь своих родителей, вставай и живи. И расвети как прекрасный цветок, который рос и выживал в пустыне. Внезапно в темноте появилась трещина и яркий свет полился на темноту, заставляя закрыть глаза, и почустовать внезапные изменения.

***

Первым вернулось ощущение боли: затекшее тело ныло, а каждый толчок отдавался тупой пульсацией в висках. Когда Вэй Ин наконец разлепила тяжелые веки, вместо бескрайнего неба над головой нависал грязный, провисший брезент, а пространство вокруг было грубо рассечено вертикальными тенями.       Деревянные прутья. Клетка. Осознание ударило сильнее, чем холод. Девочка резко дернулась, но тут же замерла, ударившись плечом о жесткую перегородку. Она сидела внутри грубо сколоченного ящика, едва ли просторнее собачьей конуры. Внутри пахло сыростью, старой соломой и чем-то кислым, животным. Сквозь щели в досках пробивался тусклый серый свет, в котором плясали пылинки, но он не грел. Напротив, промозглый ветер, словно сотни невидимых ледяных игл, проникал под тонкую одежду, заставляя Вэй Ин сжаться в комок. Она обхватила себя руками и устало прикрыла глаза. Паника, холодная и липкая, попыталась сжать горло, но Вэй Ин проглотила ее вместе с комом в горле. Мысли метались, как потревоженные осы перед грозой, одна мрачнее другой. Рабство? Служение в богатом доме? Или что похуже?  «Лучше, чем сдохнуть собачьей смертью на обочине», — пронеслась в голове циничная, совсем не детская мысль. Она заставила себя глубоко вдохнуть ледяной воздух. Дрожь пробирала до костей, но разум начинал проясняться, — «Буду действовать по обстоятельствам и не смотря ни на что выживу».  Она осторожно, стараясь, чтобы солома под ней не шуршала, огляделась. Это была обычная крестьянская повозка, крытая грубым навесом. Вокруг нее стояли еще две клетки, но они зияли пустотой. Вэй Ин была единственным «товаром». Повозка мерно покачивалась, скрипели колеса, перемалывая рыхлый снег. Сквозь прорехи в ткани навеса она видела лишь фрагменты мира: серые стены домов, мелькающие крыши, смазанные силуэты прохожих. «Город», — отметила она про себя, и сердце екнуло, но не от страха, а от робкой надежды. Город — это люди, это узкие переулки, это шансы затеряться в толпе. Если удастся выбраться, она исчезнет так, что ни одна собака не сыщет.  Внезапно ее живот издал громкое, требовательное урчание, эхом отразившееся от стенок клетки. Голод, о котором она на мгновение забыла, вцепился в нее с новой силой, скручивая внутренности. Вэй Ин в ужасе вжалась в угол, крепко прижав ладони к животу, словно пытаясь физически заглушить этот звук.  С козел донеслось недовольное ворчание. — Слыхал? — хриплый голос возницы звучал приглушенно, — Живот, что ли, крутит? Или крысы возятся? — Да пес с ним, — лениво отозвался второй, — Доедем — проверим. Мертвая или живая, все равно сдадим. Я слышал в этом городе есть огромный храм Сюань Су, может сходим, хотя она терпеть не может рабовладельцев и тех кто обижает детей...  Они не остановились разговаривая о своем. Вэй Ин выдохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, ей не довала покоя мысль было ли это правдой или у нее вобще из за голода крыша поехала. Торговцы не знают, что она очнулась. Это был ее единственный козырь — эффект неожиданности. Но страх, липкий и холодный, уже запускал свои когти в душу. Все ее прежние стратегии строились на том, что она свободная бродяжка. Сейчас она — пленница. Мысли метались в голове, как испуганные птицы, бьющиеся о прутья: «Притвориться мертвой? Закричать? Попытаться договориться? Ладно будем действовать по обстоятельствам.» Телега, подпрыгнув на очередном ухабе, замедлила ход и, наконец, остановилась. Снаружи доносились звуки оживленной улицы: крики торговцев, лай собак, звон металла. Но возницы, судя по всему, не собирались заниматься грузом прямо сейчас. — Пошли промочим горло, пока ждем заказчика, — донесся до нее голос одного из них. — А девка? — Никуда не денется. Заперто на совесть.        Повозка качнулась, когда мужчины спрыгнули на землю. Их шаги и смех быстро удалялись, растворяясь в городском шуме. Как только голоса стихли, Вэй Ин отбросила притворное спокойствие. Она метнулась к прутьям. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Девочка ухватилась за шершавое дерево, впиваясь пальцами в щели, и с силой толкнула дверцу. Глухой стук. Заперто. Она затрясла прутья, не обращая внимания на занозы, впивающиеся в ладони. Клетка стояла крепко, сбитая грубо, но надежно. Вэй Ин прижалась лицом к решетке, пытаясь разглядеть замок, но он висел снаружи: тяжелый, железный, недосягаемый для ее тонких пальцев. Она лихорадочно ощупывала каждую доску, каждый стык, надеясь найти хоть одну гнилую перекладину, хоть одну слабину.    Ничего. Дыхание сбилось, превращаясь в хриплые всхлипы. Она была заперта в деревянном ящике посреди чужого города, беспомощная и слабая. Надежда, что вспыхнула минуту назад, начала угасать, оставляя после себя лишь горький привкус пепла. Вэй Ин бессильно опустила руки, сползая по стенке клетки на грязный пол. Это конец.  Шорох тяжелой ткани прозвучал неестественно громко в тишине. Край навеса дрогнул и медленно пополз вверх, впуская внутрь полоску ослепительно белого света. В образовавшийся проем скользнула изящная женская рука — кожа бледная, ухоженная, с аккуратными ногтями, — и осторожно придержала грубую ткань, словно боясь испачкаться. Следом показалось лицо. Вэй Ин, привыкшая к полумраку и грязи, на мгновение забыла, как дышать. Женщина была прекрасна той особенной, недосягаемой красотой, которая встречается лишь в сказках или богатых кварталах. Мягкие волны темных волос обрамляли лицо, напоминающее фарфоровую куклу: точеные скулы, алые губы и глаза, сияющие теплым, влажным блеском. От нее пахло не дорожной пылью и потом, а цветами и дорогими маслами. Этот аромат, ворвавшийся в затхлую клетку, ударил в голову сильнее вина.  Если бы у Вэй Ин были силы, она бы восхитилась. Но сейчас, глядя на это видение, она почувствовала лишь отчаянный, болезненный укол надежды. — П… по… моги, — собственный голос показался ей чужим; хриплым, скрипучим, словно ржавые петли. Горло саднило, язык с трудом ворочался во рту. Удивительно, что после стольких дней молчания она вообще смогла издать звук.  Глаза незнакомки расширились. Удивление на ее лице сменилось ужасом, а затем — острой жалостью. Она замерла, приоткрыв рот, будто хотела что-то сказать, но здравый смысл взял верх. Женщина испуганно метнула взгляд куда-то за спину, проверяя, не видят ли их, и резко прижала тонкий палец к губам. «Тише!» — читалось в ее расширенных зрачках. Ткань выскользнул из ее пальцев, и клетка вновь погрузилась во мрак. Но ненадолго. Снаружи послышался хруст гравия под тяжелыми сапогами, грубый смех и голоса похитителей. — Эй, давай живее! Пока не передумали!        Навес дернули с такой силой, что деревянный каркас застонал. Яркий дневной свет хлынул внутрь безжалостным потоком, ослепляя и выжигая глаза. Вэй Ин инстинктивно вжалась в дальний угол, прикрывая глаза, чувствуя себя загнанным зверьком. Сердце колотилось о ребра так сильно, что казалось, вот-вот сломает их. Холодный страх, липкий и удушливый, сковал тело. — Ну, личико ничего, отмыть только надо, — раздался ленивый, прокуренный женский голос.  Вэй Ин, щурясь от боли в глазах, заставила себя посмотреть на своих судей. Перед телегой стояли двое мужчин, те самые, что везли ее. Сейчас они скалились, подобострастно сгорбившись перед невысокой фигурой. Чуть в стороне, нервно теребя край рукава, стояла та самая красавица, что заглядывала в клетку минуту назад. Но главной здесь была не она.  В центре группы, опираясь на трость, стояла пожилая женщина в богатых одеждах. Вэй Ин она напомнила Старую Мадам из Монолога фармацевта. Ее лицо, покрытое сетью морщин, сохраняло следы былой красоты, но теперь выражало лишь властность, скуку и жажду богатств. В руке она держала длинную курительную трубку с нефритовым мундштуком. Женщина медленно затянулась, выпустив облако густого, сладковатого дыма, который тут же подхватил ветер. Ее цепкий, оценивающий взгляд скользил по Вэй Ин, словно мясник осматривает тушу на рынке. Ни капли жалости, лишь холодный расчет. Вэй Ин попыталась выпрямиться, но ветер швырнул ей в лицо горсть ледяной крошки, и девочка невольно обхватила себя плечами, сгорбившись, пытаясь унять крупную дрожь. Красавица-шатенка вдруг сделала шаг вперед и, словно не в силах сдержаться, осторожно, почти умоляюще потянула пожилую даму за рукав накидки. Жест был едва заметным, но старшая женщина его почувствовала. Она скосила глаза на свою спутницу, затем снова перевела взгляд на дрожащего ребенка в клетке. — Хм, — выдохнула она вместе с струйкой дыма, — Берем. Да зачтет мне это Сюань Су на последнем суде в пристани Сису. Когда моя душа вступит в Дидьюй         Слова упали, как приговор. Или как спасение. Вэй Ин не знала, радоваться ей или плакать. Смысл происходящего ускользал, растворяясь в звоне в ушах. Мир вокруг начал крениться и расплываться, словно чернила в воде. Холод больше не кусался, он стал укачивающим, мягким.        «Это неокрепшее детское тело…» — мысль ворочалась в голове лениво и вязко, — «Этот голод… эта зима… Как же я устала… Ну почему писатели про ренкарнации не пишут, как тяжело выживать будущи маленьким ребенком...»       Темнота ласково обняла ее, и Вэй Ин, больше не сопротивляясь, провалилась в спасительное небытие. Услышав в нем слова 《Я все сделала, а теперь твой черед. Живи...》 С этого момента началась новая глава уже знакомой многим истории, но что будет дальше покажет время....