Чужое фэа: I. Торувьель в Эндорре

Воздух Нан-Эльмота, густой и неподвижный, внезапно пришел в движение, словно незримая рука смяла само пространство. Аредель бежала, пригибаясь под низкими ветвями вязов; ее охотничий наряд из прочной кожи, потемневшей от лесной сырости, не стеснял быстрых движений. Позади, среди вековых стволов, бесшумно скользил Эол. Его присутствие ощущалось как холодный груз в затылке, а Маэглин, бежавший рядом с матерью, то и дело оглядывался, ловя бледными губами воздух. В тот миг, когда Аредель прыгнула через поваленное дерево, реальность под ее ногами дрогнула. Звуки леса — шелест листвы и далекое уханье совы — сменились резким, тошнотворным запахом горелого жира и лязгом железа. Торувьель стояла посреди грязной улицы человеческой деревни. Ее меч, длинный и зазубренный, тяжело лежал в руке, а с острия на истоптанную землю медленно стекала густая кровь. Вокруг лежали тела — дхойне, чьи жизни оборвались быстро и беспощадно. Она только что закончила зачистку и собиралась вытереть клинок о чей-то кафтан, когда мир вокруг нее выцвел. Вместо дымного пепелища под сапогами оказался мягкий, пружинящий мох. Едкая гарь сменилась ароматом хвои и древней магии. Торувьель пошатнулась, ее пальцы судорожно сжали рукоять ножа, который внезапно стал изящным и легким, почти невесомым. На ней не было привычных доспехов — лишь мягкая кожа и серебряное шитье. — Матушка! — раздался прерывистый шепот совсем рядом. Торувьель мгновенно развернулась, уходя в низкую стойку. Перед ней стоял юноша с темными волосами и лицом, полным отчаяния. Он смотрел на нее так, словно она была его последней надеждой, но в глазах Торувьели не было материнской нежности. В них застыл ледяной расчет командира скоя’таэлей, попавшего в засаду. — Кто ты? — спросила она, и ее голос, обычно резкий и хриплый, прозвучал чисто и высоко, как серебряный колокольчик. Она поморщилась от этого звука. Маэглин отшатнулся, его глаза расширились. — Что ты говоришь? Это же я, Маэглин! Мы должны бежать, он настигает нас! Торувьель не успела ответить. Из теней, густых, как пролитые чернила, вышел высокий эльф. Его доспехи были черны, как крыло ворона, а в руке он держал меч, который, казалось, поглощал скудный свет, пробивавшийся сквозь кроны. Эол шел медленно, уверенный в своей власти над этим лесом и над теми, кто пытался его покинуть. — Довольно игр, Ар-Фейниэль, — произнес он, и в его голосе слышалась угроза, скрытая за маской спокойствия. — Ты увела моего сына в дебри, надеясь обмануть того, кто знает каждый лист в Нан-Эльмоте. Повернись и иди за мной. Торувьель окинула незнакомца быстрым, профессиональным взглядом. Она не знала, кто такие Ар-Фейниэль или нолдор, но она отлично знала этот тип мужчин. Высокомерие, уверенность в праве собственности и тяжелый клинок. В ее мире такие правили городами и сжигали леса. — Значит, «повернись и иди»? — Торувьель медленно выпрямилась, небрежно перебрасывая охотничий нож из руки в руку. — Твое лицо мне незнакомо, но манеры у тебя прескверные. Ты говоришь так, будто я твоя охотничья собака, которая сорвалась с поводка. Эол замер. Он ожидал страха, гнева или даже покорности, но не этой иронии. В осанке его жены появилось нечто чуждое — хищная расслабленность бойца, который привык убивать в подворотнях и на лесных тропах. — Маэглин, — не оборачиваясь, бросила Торувьель, — если у тебя есть оружие, держи его наготове. А ты, — она кивнула Эолу, — сделай еще шаг. Мне очень интересно, насколько быстро ты истекаешь кровью в этих изящных доспехах. Маэглин смотрел на мать с ужасом и зарождающимся, нелепым восторгом. Он не понимал, что произошло, но видел, что Белая Дева Нолдор только что предложила Темному Эльфу не спор о свободе, а схватку на выживание. Эол сделал тот самый роковой шаг вперед, намереваясь властно схватить жену за плечо и положить конец этой нелепой попытке к бегству. Но Аредель, которую он знал сотню лет, исчезла. На ее месте оказалось существо с реакциями взведенного самострела. Торувьель не стала обнажать нож. Она знала, что против тяжелого длинного клинка короткое лезвие в неопытной руке — слабая опора. Вместо этого она использовала то, что подвернулось под руку еще мгновением ранее, когда она проверяла плотность кустов. В ее левой руке был зажат длинный шип дикой акации. Движение было коротким, вульгарным в своей простоте и абсолютно беспощадным. Торувьель нырнула под занесенную руку Эола, сокращая дистанцию так плотно, что он почувствовал запах чужого, острого азарта. Шип вошел точно в сочленение доспеха, там, где темные пластины галворна расходились в паху, уступая место гибкой коже. Лес огласился звуком, который никак не подобало издавать владыке Нан-Эльмота. Это был не боевой клич и даже не стон раненого воина, а хриплый, сдавленный вскрик человека, чей мир в одну секунду сузился до ослепительной точки боли в самом уязвимом месте. Эол рухнул на колени, выронив Ангуирэл. Его лицо, обычно бледное и невозмутимое, приобрело землистый оттенок, а пальцы судорожно вцепились в траву. Маэглин, стоявший в паре шагов, застыл с открытым ртом. В его душе еще жила память о матери — высокой, благородной охотнице, которая могла быть гневной или печальной, но всегда оставалась дочерью короля. Та Аредель могла пронзить врага стрелой или ударить в сердце мечом. Но эта... эта женщина только что совершила нечто настолько приземленное, грязное и лишенное всякого рыцарства, что у юноши похолодело внутри. — Ты... — выдохнул Маэглин, пятясь назад и глядя на Торувьель с искренним ужасом. — Кто ты? Матушка никогда бы не... Торувьель медленно выпрямилась, не сводя глаз с корчащегося у ее ног эльфа. Она брезгливо вытерла пальцы о ствол дерева и подняла с земли черный меч Эола, взвесив его на руке. Клинок был превосходным, гораздо лучше тех железных поделок, что ковали в Махакаме. — Твоя матушка, парень, видимо, была очень вежливой дамой, — спокойно ответила она, пробуя большим пальцем остроту лезвия. — Но вежливость не помогает, когда тебя загоняют в угол. В лесах, откуда я пришла, мы сначала лишаем врага возможности плодиться и ходить, а уже потом ведем светские беседы. Она подошла к Эолу и кончиком его собственного меча приподняла его подбородок. Темный Эльф смотрел на нее с такой смесью шока и ненависти, что этого хватило бы на десяток проклятий, но боль пока была сильнее красноречия. — Послушай меня, мастер кузнечного дела, — Торувьель присела перед ним на корточки, сохраняя дистанцию. — Я не знаю, какой климат в твоей семье, но теперь правила изменились. Ты сейчас встанешь, очень тихо и аккуратно, и проводишь нас туда, где есть крыша, нормальный очаг и хотя бы капля вина. Если ты попробуешь сотворить какое-нибудь лесное колдовство или дернешься не в ту сторону — следующий шип окажется у тебя в глазу. Ты меня понял? Эол едва заметно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его гордость была уязвлена сильнее, чем его тело. Маэглин же смотрел на мать и понимал: перед ним не демон и не призрак, а некто гораздо более опасный — профессионал, для которого вся их жизнь, их страхи и их «тайные пути» были не более чем мелкой неприятностью в конце рабочего дня. — Маэглин, подбери его сумку, — скомандовала Торувьель, не оборачиваясь. — Нам предстоит долгий разговор. Я хочу знать, в какую дыру меня занесло и почему здесь эльфы носят такие странные имена. Она помогла Эолу подняться, придерживая его за шиворот с бесстрастностью мясника, осматривающего тушу. Путь обратно к дому начался в полном молчании, нарушаемом лишь тяжелым дыханием раненого кузнеца и шорохом шагов юноши, который только что осознал, что и его ученичество в тени сурового отца, и тихий бунт под крылом трагичного величия матери — внезапно закончилась, уступив место суровым реалиям нежданного, странного, низменного выживания. * * * Торувьель сидела за грубо сколоченным столом в мастерской Эола, подперев голову кулаком. Перед ней стоял Маэглин, все еще не знающий, куда деть руки, а сам хозяин дома, бледный и осунувшийся, сидел в углу, прижимая к паху холодный металлический слиток, чтобы унять пульсирующую боль. Выслушав сбивчивый рассказ парня и краткие, полные ядовитой гордости вставки Эола, Торувьель несколько долгих минут просто молчала. В камине трещали угли, отбрасывая длинные тени на развешанные по стенам инструменты. — То есть, — начала она медленно, и в её голосе послышался опасный, вкрадчивый холод, — прежняя владелица этого тела была не просто охотницей. Она дочь и сестра здешних королей. Высокая кровь, элита. Она перевела взгляд на Эола. Тот попытался выпрямиться, возвращая себе остатки былого величия, но в паху снова стрельнуло, и он лишь нелепо дернул плечом. — Ты нашел её в лесу, когда она сбилась с пути, — продолжала Торувьель, загибая пальцы. — Опутал своими чарами, чтобы она не нашла дорогу домой. Привел сюда. Запер. И, как я погляжу по наличию этого юноши, обрюхатил. Она издала короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. — Не, ну красавчик. Просто герой народных баллад. У нас в Дол Блатанна за такие фокусы дхойне обычно сажали на кол, причем не очень острый, чтобы подольше размышляли о превратностях любви. А ты, значит, местный «мастер», решил, что раз ты умеешь копать железо и шептать деревьям, то тебе всё дозволено? — Она осталась по своей воле, — прохрипел Эол, сверкнув глазами. — Нан-Эльмот принял её. Она была моей женой по закону этого леса. — «По своей воле», — повторила Торувьель, пробуя слово на языке, как прокисшее пиво. — Знаю я эту «волю». Когда лес вокруг тебя водит кругами, а единственный, кто может дать кусок хлеба, — это угрюмый тип в черном, воля становится очень гибкой. Она встала и начала медленно прохаживаться по мастерской, рассматривая неоконченные доспехи. Маэглин следил за каждым её движением, чувствуя, как внутри него растет странное чувство — то ли стыда за отца, то ли горького осознания правды, которую он раньше боялся назвать своим именем. — И теперь ты ждешь, что я продолжу эту милую семейную традицию? — Торувьель остановилась напротив Эола. — Что я буду вышивать тебе плащи и ждать с охоты, пока ты будешь копить злобу на весь мир? — Ты — не она, — в сотый раз повторил Эол, и в его голосе теперь слышалась не только ненависть, но и бессилие. — В тебе говорит яд. — Во мне говорит опыт, кузнец. А опыт подсказывает, что ты совершил самую большую ошибку в своей долгой и, несомненно, скучной жизни. Ты привел в свой дом не пленницу, а врага. И этот враг сейчас очень хочет спать, но перед этим он хочет убедиться, что ты не попробуешь прирезать его во сне. Она повернулась к Маэглину. — Парень, найди мне нормальную постель. Не ту, где этот «господин» привык проявлять свою власть, а отдельную. И принеси поесть. Что угодно, кроме того зайца, которого я придушила по дороге. Когда Маэглин вышел, Торувьель снова склонилась над Эолом. — Слушай меня внимательно, мастер черного железа. Завтра ты начнешь рисовать мне карты. Подробные. Где сидят эти «короли», где проходят границы и где самое безопасное место для того, кто не хочет иметь с вами обоими ничего общего. И если я узнаю, что ты хоть в чем-то мне наврал… — она нежно коснулась рукояти черного меча, — я вспомню еще пару приемов из арсенала бригад «Врихедд». Они куда болезненнее, чем колючка в мягкое место. Понял? Эол промолчал, но его тяжелое, прерывистое дыхание было лучшим ответом. Торувьель удовлетворительно кивнула и пошла к выходу, чувствуя, как в этом новом, странном мире постепенно проступает знакомый ей запах: запах назревающей бури.