Чужое фэа: I. Торувьель в Эндорре

Саурон, в своем ослепительном и пугающем обличии, возвышался над ней в одном из залов Ангбанда, где тени казались живыми и голодными. Он не спешил звать стражу. Его забавлял сам факт того, что Белая Дева Нолдор, сестра Тургона, сама пришла к порогу Тангородрима. Майа склонился к ней, и его воля, подобно раскаленной игле, начала ввинчиваться в её разум, ища щели, через которые можно было вытянуть страх, отчаяние или хотя бы тень безумия, порожденного Эолом. Торувьель не стала закрываться. Напротив, она распахнула сознание навстречу этому вторжению, приветствуя его с той же ледяной улыбкой, с какой когда-то встречала карательные отряды в лесах Теммерии. — Ты ищешь принцессу? — тихо спросила она, глядя прямо в горящие глаза Саурона. — Посмотри поближе. Вместо ожидаемых картин благородной скорби, сияющих башен Гондолина или лесного плена, Саурон захлебнулся в чудовищном потоке образов, которые не могли принадлежать ни одному существу в этом мире. Он увидел грязную человеческую деревню, услышал вонь горящей соломы и крики дхойне. В самом центре этого ада «Аредель» — а вернее, та, что пришла в Ангбанд в ее теле — деловито, без тени сомнения, вскрыла кинжалом живот плачущей женщине на последнем месяце срока. Движение было быстрым, привычным. Саурон увидел, как окровавленный младенец, словно тушка поросенка, нанизывается на острие вертела под хриплый смех остальных эльфов... — эльфов?! — в разномастном отрепье, украшенном беличьими хвостами. Майа отпрянул. Его обычно непроницаемое лицо исказилось, а ментальный контакт оборвался с резким, болезненным звоном. Он привык к насилию, он сам был архитектором боли и ужаса, но в Арде зло было грозным, глобальным. Здесь же он столкнулся с абсолютно будничной жестокостью, причем лишенной всякого смысла — в исполнении эльфов, давших бы фору самой злобной твари Ангбанда. Торувьель продолжала стоять на месте, её улыбка не изменилась. Она смаковала момент, видя, как «великого инквизитора» буквально повело от увиденного. — Что такое, господин? — вкрадчиво спросила она, делая шаг вперед. — Твои орки делают это хуже? Или тебя смущает, что у «светлой девы» такие интересные воспоминания? Саурон медленно выпрямился, возвращая себе самообладание, но в его взгляде теперь читался почти суеверный страх перед существом, которое выглядело как эльф, говорило как эльф, но внутри несло в себе такую бездну распада, которой не было даже у самых преданных слуг Моргота. Это выходило за рамки его понимания природы эльдар. — Ты... — голос Саурона дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Ты не Аредель. Или ты — то, во что она превратилась, заглянув в самую суть тьмы. — Называй меня как хочешь, — Торувьель равнодушно пожала плечами и потянулась к кувшину с вином, стоявшему на столе, словно она была у себя дома. — Суть в том, что мне скучно среди сородичей. Они слишком много поют и слишком мало убивают. А у тебя, я слышала, работа найдется для любого, кто не боится запачкать руки. Так что скажешь? Твоему Владыке нужна та, что не задается вопросами морали, или мне поискать другого нанимателя? Саурон молчал, изучая её. Он понимал, что эта эльдиэ — идеальное оружие, но он также понимал, что держать такое оружие за рукоять будет смертельно опасно. Однако соблазн использовать «падшую принцессу» для разложения боевого духа нолдор был слишком велик. — Я найду тебе применение, — наконец произнес он, и в его глазах снова вспыхнул холодный огонь. — Но помни: в Ангбанде предательство карается долго. — О, я в курсе, — Торувьель салютовала ему кубком. — Но чтобы меня предать, нужно сначала понять, на чьей я стороне. А я, как правило, всегда на стороне победителя. И пока что в этой вашей песочнице вы ведете со счетом пять — ноль. Она сделала глоток, довольно жмурясь. Её план работал идеально: она была в самом сердце тьмы, её боялись даже хозяева, а впереди было столько возможностей для «фейерверков», что у неё чесались руки. * * * Моргот восседал на своем чудовищном троне в недрах Ангбанда, и тяжесть его железной короны казалась почти осязаемой. В огромном зале, где стены сочились копотью и древним злом, Торувьель стала частой гостьей. Тёмный Властелин, пресыщенный однообразным воем пытаемых рабов, нашел в ней источник изысканного, ни на что не похожего удовольствия. — Расскажи еще, та, что заняла хроа дочери Финголфина, — рокотал его голос, от которого содрогались своды. — Расскажи о том, как твои «белки» вешали пленных на их собственных кишках, используя молодые ели как противовесы. Мне нравится эта деталь с упругостью ветвей. Торувьель стояла перед ним, внешне расслабленная, и послушно разворачивала в сознании новые картины. Она показывала ему казни в муравейниках, где дхойне сходили с ума от миллионов укусов, показывала сожженные заживо семьи, запертые в амбарах, и то, как эльфы смеялись, слушая треск огня. Она видела, как Тёмный Властелин подается вперед, как его огромные пальцы впиваются в подлокотники, искренне наслаждаясь этой концентрированной, сухой ненавистью, лишенной всякого пафоса Белерианда. Но пока Моргот смаковал образы зверств скоя’таэлей, разум Торувьели работал как отточенный механизм. Пока она описывала запах паленой плоти, её глаза, скрытые полуприкрытыми веками, методично сканировали зал. Она уже знала, что патрули в главном коридоре сменяются каждые полчаса, и в момент пересменки образуется «слепое пятно» в сорок секунд. Она просчитала угол обстрела для лучников на балюстрадах и поняла, что если опрокинуть вон ту жаровню, зал заполнится едким дымом, давая ей те несколько секунд, которые решат всё. — Тебе нравится свет моих камней, не так ли? — Моргот вдруг склонил голову, и Сильмарили в его короне вспыхнули нестерпимым белым огнем, отразившись в серых глазах Торувьели. — Ты смотришь на них слишком часто. — Они напоминают мне о глазах тех, кого я топила в проруби, — без тени смущения ответила она, и эта ложь была настолько созвучна её образу, что Моргот удовлетворенно хмыкнул. — Такой же холодный, застывший блеск. Красиво, но бесполезно, если нельзя вставить их в рукоять хорошего меча. На самом деле она уже прикинула вес короны и то, как ловчее сковырнуть камни. Стандартный замок, даже божественной ковки, не устоит перед воровской отмычкой или резким ударом под нужным углом. Ей нужно было лишь дождаться момента, когда Моргот, опьяненный её «откровениями», подпустит её на расстояние вытянутой руки — якобы для того, чтобы она нашептала ему на ухо какую-нибудь особенно гнусную подробность из жизни партизан. — Завтра я расскажу тебе о том, что мы делали с караванами в Броккилоне, — произнесла она, отвешивая Морготу легкий, почтительный поклон. — Там была одна история с рыболовными крючками... тебе понравится. Моргот проводил её тяжелым, довольным взглядом, даже не подозревая, что эта «сломленная принцесса» уже мысленно примеряет его Сильмарили к мешку для трофеев и прикидывает, хватит ли ей пороха из запасов Саурона, чтобы подорвать главную опору тронного зала перед уходом.