Сто тридцать семь

День седьмой. Наби умерла на рассвете. Феликс держал её за руку, когда последний вздох выскользнул из её груди — тихий, почти нежный, как будто она просто выдохнула и забыла вдохнуть снова. Её пальцы ещё секунду были тёплыми, а потом стали холодеть. Феликс сжимал их, вдавливая в свою ладонь, словно мог передать ей частицу своего тепла, заставить сердце биться снова. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет... Он не плакал. Слёз не осталось. Только сухая, выжигающая пустота внутри, которая разрасталась, поглощая всё — страх, гнев, надежду. Монитор у койки издал протяжный звук — плоская линия. В комнату вбежал врач в белом халате, что-то сказал про «передозировку», про «недостаточную дозу антидота», про то, что «он не виноват, он просто исполнял приказы». Феликс не слушал. Он смотрел на лицо Наби — бледное, спокойное, безмятежное. Она выглядела так, будто просто спала. Будто сейчас откроет глаза и скажет: «Феликс-сси, мне приснился хороший сон. Там была Хэвон, и мы гуляли по пляжу, и было солнце...» Но солнца не было. Были белые стены, белые простыни и звук плоской линии, который въедался в мозг, как дрель. Дверь открылась. Хенджин вошёл без стука — в чёрном костюме, при галстуке, с идеально уложенными волосами. На его лице не было ни капли сочувствия. Только любопытство. И удовлетворение. — Жаль, — сказал он, останавливаясь в ногах койки. — Такая молодая. Феликс медленно поднял голову. В его глазах не было ничего. Ни боли, ни ярости, ни отчаяния. Только чёрная, непроглядная пустота — как у человека, который перешагнул черту и понял, что по ту сторону ничего нет. — Ты обещал, — голос Феликса звучал ровно, безжизненно. — Ты сказал, что дашь антидот. — Я дал, — Хенджин пожал плечами. — Но организм был слишком слаб. Она принимала слишком много, слишком долго. Даже лучшее лекарство не всегда спасает. — Ты убил её. — Нет, Феликс. — Хенджин наклонился, заглядывая в лицо бывшего детектива. — Это ты сделал ей укол. Это твои руки вводили наркотик. Ты убил её. Не я. Слова упали в тишину, как камни в колодец. Феликс слышал их, но не мог осознать. Слишком больно. Слишком правдиво. — Зачем? — спросил он еле слышно. — Зачем ты заставил меня это делать? Ты мог дать антидот сразу. Ты мог отпустить её. Зачем? Хенджин выпрямился, засунул руки в карманы брюк. — Потому что я хотел, чтобы ты понял, — сказал он просто. — Ты не герой. Ты не спаситель. Ты такой же, как я. Ты готов был убивать, чтобы выжить. Ты вкалывал девушке наркотики, потому что боялся за свою семью. Ты предал всё, во что верил, ради страха. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Теперь ты знаешь правду о себе. И тебе некуда идти. Копы тебя не примут — ты наркодилер. Твоя семья не примет — ты убийца. Остался только я. Феликс встал. Медленно, неуклюже — ноги затекли от долгого сидения на полу. Он подошёл к Хенджину вплотную. Посмотрел в его красивое, холодное лицо, в глаза, которые умели улыбаться, но никогда не грели. — Ты прав, — сказал Феликс. — Мне некуда идти. И ударил. Кулак вошёл в скулу Хенджина с глухим хрустом. Голова главы синдиката мотнулась в сторону, из разбитой губы потекла кровь. Он пошатнулся, но устоял — и вместо того, чтобы позвать охрану, рассмеялся. — Наконец-то, — выдохнул Хенджин, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Живой. Настоящий. Я уж думал, ты сломался. Феликс ударил снова. В живот. Хенджин согнулся пополам, но всё равно смеялся — тихо, хрипло, с кровью на зубах. — Бей, — прошептал он. — Бей, сколько хочешь. Это ничего не изменит. Ты уже мой. Феликс схватил его за горло, прижал к стене. Пальцы сжимались на шее, перекрывая дыхание. Хенджин не сопротивлялся — только смотрел, расширенными зрачками, и улыбался. — Убей меня, — прошептал он, почти ласково. — И стань мной. Полностью. Феликс сжимал горло, смотрел, как краснеет лицо Хенджина, как в глазах появляется паника — первый раз за всё время. Настоящая, животная паника. И в этот момент он понял. Он не хотел его убивать. Он хотел, чтобы Хенджин страдал. Так же, как страдал он сам. Чтобы чувствовал ту же боль, то же отчаяние, ту же пустоту. Феликс разжал пальцы. Хенджин сполз по стене на пол, хватая ртом воздух, кашляя, но всё равно смеясь. — Не смог, — выдохнул он. — Не смог, да? Потому что я нужен тебе. Чтобы ненавидеть. Чтобы жить. — Заткнись. — Или что? — Хенджин поднял голову, глядя снизу вверх. — Ударишь ещё раз? Давай. Мне нравится. Феликс отвернулся. Подошёл к койке, где лежала Наби, и накрыл её лицо простынёй. Движения были механическими, отстранёнными — будто он хоронил не человека, а часть себя. — Что теперь? — спросил он, не оборачиваясь. Хенджин поднялся, поправил галстук, коснулся разбитой губы. — Теперь ты работаешь на меня. По-настоящему. Не как пленник. Как партнёр. — Я никогда не стану твоим партнёром. — Станешь. — Хенджин подошёл к нему со спины, остановился в полушаге. — Потому что я предлагаю тебе то, что ты хочешь больше всего на свете. — И что же? — Месть. Феликс медленно повернулся. — Месть? На ком? Ты убил её. — Я? — Хенджин изобразил удивление. — Нет, Феликс. Я просто инструмент. Настоящий убийца — тот, кто подставил тебя. Тот, кто убил Хэвон. Тот, кто надоумил меня взять Наби в заложницы. Тот, кто с самого начала играл нами обоими. Он вынул из кармана телефон, открыл фото. На экране был мужчина лет сорока — с короткой стрижкой, тяжёлой челюстью и холодными глазами. — Ким Сокджин. Бывший глава Южного синдиката. Он потерял власть, когда я пришёл. И теперь он хочет её вернуть. Это он убил Хэвон, чтобы подставить тебя. Это он предложил мне сделку с Наби. Он хотел стравить нас. Заставить тебя убить меня или меня — тебя. Феликс смотрел на фото. — И ты хочешь, чтобы я помог тебе его убить. — Я хочу, чтобы мы сделали это вместе, — поправил Хенджин. — Ты получишь месть за Хэвон и Наби. Я — за десять лет террора, который он устроил на моей территории. А потом — ты свободен. Можешь уйти. Можешь остаться. Можешь попытаться убить меня. Как хочешь. Он протянул руку. Феликс смотрел на ладонь — тонкую, с длинными пальцами, с порезом от ножа, который ещё не зажил. И на секунду ему показалось, что он видит себя в зеркале. Такого же пустого. Такого же мёртвого внутри. — Один条件, — сказал Феликс, не пожимая руки. — Я не буду убивать невинных. — Договорились, — Хенджин улыбнулся. — Только виновных. Их много. Феликс взял его за запястье — не за руку, а чуть выше, туда, где бился пульс. Кровь стучала ровно, спокойно, как у человека, который никогда никого не боялся. — Если ты врёшь, — тихо сказал Феликс, — я убью тебя медленнее, чем он. — Я рассчитываю на это, — ответил Хенджин. И впервые за всю неделю Феликс увидел в его глазах не пустоту. Что-то живое. Что-то, похожее на уважение. Или на голод.

***

Той же ночью. Апартаменты Хенджина. Феликс сидел в кожаном кресле напротив камина. В руках — бокал с виски, который он не пил. Рядом на столике лежало досье на Кима Сокджина — фотографии, схемы, списки людей, даты, адреса. Хенджин стоял у окна, спиной к комнате, и смотрел на город. — Ты знаешь, что самое страшное в мести? — спросил он, не оборачиваясь. — Что она не возвращает мёртвых. — Нет. Что она никогда не заканчивается. Ты убиваешь одного врага — появляются двое новых. Ты забираешь чью-то жизнь — кто-то приходит за твоей. Это бесконечная спираль. Феликс поднял голову. — И ты хочешь сказать, что я должен простить его? — Я хочу сказать, — Хенджин повернулся, и свет от камина упал на его лицо, сделав его похожим на старую картину — трагичную, красивую, обречённую, — что ты должен выбрать. Остаться в этой спирали или выйти. — А ты смог выйти? Хенджин усмехнулся. — Нет. Я в ней с двенадцати лет. И уже не помню, как это — жить без желания убивать. Он подошёл к креслу, опустился на корточки напротив Феликса. Посмотрел снизу вверх — поза, которая делала его почти уязвимым. — Но с тобой, — сказал он тихо, — мне почему-то хочется попробовать. Феликс смотрел в его глаза — чёрные в свете камина, с красными отсветами на радужке. — Ты ненормальный, — сказал он. — Да, — согласился Хенджин. — Но ты всё ещё здесь. Значит, ты такой же. Он медленно поднял руку и коснулся веснушек на скуле Феликса — там, где оставил кровавый след неделю назад. На этот раз крови не было. Только тепло пальцев. Феликс не отшатнулся. И это было страшнее всего.