Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

Лю Янь нахмурился: — И что с того? — Это одежда моего отца! — возмутилась Юй Туань-эр. — Не рви её! Лю Янь схватил концы накидки и потянул, чтобы разорвать. К счастью, его силы были уничтожены, и он не смог этого сделать. Юй Туань-эр, в ужасе, дала ему пощёчину: — Как ты можешь так поступать?! Зачем рвать хорошую одежду?! Это же отцовская! Лю Янь холодно ответил: — Хочу рвать — рву. Хочешь бить — бей. Каждый получает то, что хочет. Что в этом плохого? Юй Туань-эр, ударив его, увидела, как с лица снова потекла кровь, и вздохнула. Он был безнадёжно плох… Но она не могла заставить себя бросить его. Она обернулась, нарвала в лесу трав и стала мазать ему лицо. — Почему ты такой злой? — спросила она. — Я добр к тем, к кому хочу быть добр, и зол на тех, на кого хочу быть зол. Никто не смеет мне указывать, — равнодушно ответил он. Юй Туань-эр пожала плечами: — Твоя матушка… наверное, плохо тебя воспитала. — У меня нет матери, — резко бросил Лю Янь. Она удивилась: — Она тоже умерла? — Говорят, женщина, что меня родила, в молодости была известной куртизанкой в «Красном районе». Но я никогда не искал её и даже не знаю её имени, — сказал он. — «Красный район»? — удивилась Юй Туань-эр. — Это где? Куртизанки — это женщины из домов утех? Лю Янь окинул её взглядом: — «Красный район» — это место, где полно увеселительных домов. Очень «хорошее» место. — Ах! — воскликнула она. — Это ужасное место! Тебе так повезло… Прости, что я тебя ударила! — Она виновато улыбнулась. — Даже если будешь мне льстить, — фыркнул Лю Янь, — не обязательно, что я дам тебе лекарство. Юй Туань-эр опешила: — Да я уже снова забыла про это лекарство! Если захочешь дать — дашь. Не захочешь — ничего не поделаешь. Она подняла его на руки и понесла глубже в лес. *** Гора Хаоюнь.  Шао Яньпинь три дня ждал в мучительном нетерпении, пока, наконец, не вернулся посланный ученик… но без лекаря. — Что случилось?! Где целитель?! — взорвался Шао Яньпинь. — Говори скорее! Чем ты обидел Водяного Целителя? Почему он не пришёл? Лицо ученика Союза Меча стало мертвенно-бледным: — Господин Шао, умоляю, не гневайтесь! Я… я ничего не сделал! Просто тот молодой господин сказал… — Что сказал?! — рявкнул Шао Яньпинь. — Он… — ученик запнулся, — сказал: «В последнее время удача отвернулась от меня. Мне нужно съездить в монастырь Цзинхуэй зажечь свечку. Даже если вы предложите мне всю землю Хаоюнь — я не приеду». — Он действительно так сказал? — переспросил Шао Яньпинь. — Да! — ученик был готов плакать. — Он сказал, что сначала поедет в Цзинхуэй зажечь свечку, потом — в «Сяо Юэ Юань» — «Зал Золотой Луны» поесть рыбьих головок с Сюэ Сяньцзы. А Хаоюнь — далеко, хлопотно, скучно и опасно. Он ни за что не приедет. Пусть умрёт, но не приедет! Шао Яньпинь пробормотал: — Далеко, хлопотно, скучно и опасно… Умные люди всегда убегают подальше… А «рыбьи головки в Сяо Юэ Юань…» На мгновение его глаза загорелись мечтой, но тут же он тяжело вздохнул: — Ладно, ладно… Иди, найми за большие деньги какого-нибудь старого, бедного аптекаря. Чем скорее, тем лучше. — Аптекаря? — удивился ученик. Шао Яньпинь закатил глаза: — Мне аптекари кажутся надёжнее лекарей! Быстро! *** За три дня здоровье А-Шэй значительно улучшилось — она уже могла без труда ухаживать за Тан Лици. Сам он выздоравливал удивительно быстро. Как и в прошлые разы — будь то укус змеи, ожоги или внутренние травмы — раны заживали за несколько дней. Сейчас, спустя трое суток, его состояние явно улучшилось: рана не гноилась, что для сквозного ранения груди было почти чудом. Но чтобы не сорвать план по выявлению лазутчика в Совете Меча, Тан Лици по-прежнему лежал в постели, изображая умирающего. Юй Фужэнь заперся в своих покоях и три дня не выходил. Шао Яньпинь был занят приёмом делегаций из уважаемых сект и кланов, прибывших за своими дочерьми, и не имел времени думать о мире цзянху. В то же время Дун Хуби, Пу Куйшэн, Чэн Юньпао, наставник Пу Чжу и Сифан Тао много обсуждали и приходили к важным выводам. *** В покоях Тан Лици. — А-а-а! У-у-у! — Фэнфэн ползал по столу, тыча пухленьким пальчиком на А-Шэй. Она нежно погладила его по головке: — Уже шесть зубов выросло, ползает… Через несколько месяцев начнёт говорить и ходить. Тан Лици улыбнулся: — Ты хочешь увезти его? А-Шэй вздрогнула: — Я… — Она тихо вздохнула. — Хочу. Тан Лици чуть сжал губы: — Хао Вэньхоу мёртв. Лю Янь неизвестно где, Обитель Фэн Лю исчезла. Те обстоятельства, что заставили тебя передать мне Фэнфэна, больше не существуют. Найди место у тихих гор и чистых вод, вдали от тревог. Я куплю тебе дом, несколько му земли — и вы с Фэнфэном сможете жить спокойно. А-Шэй покачала головой: — Я хочу вернуться в Лоян, в усадьбу Синъян.  Тан Лици улыбнулся: — Это место интриг и бед. — Но это мой дом, — тихо сказала она. — Пусть там даже никто меня не ждёт… всё равно хочу вернуться. Тан Лици закрыл глаза, помолчал, потом сказал: — Напишу письмо. Как вернёшься с Фэнфэном в столицу, сначала зайди в резиденцию министра, а потом — домой. А-Шэй нахмурилась: — В резиденцию министра? Кончик глаза Тан Лици чуть приподнялся — будто он улыбался: — Сходи, сделай для меня одну вещь. — Что за дело? — спросила она. Он открыл глаза, и на лице его расцвела лёгкая улыбка: — Тебе обязательно знать во всех подробностях? А-Шэй замолчала, потом тяжело вздохнула: — Ты не должен так заботиться обо мне. Я — ничтожная женщина среди бесчисленных других. Я только в долгу перед тобой — у нас нет ни глубокой дружбы, ни возможности отплатить… Она понимала его замысел: он беспокоится за неё и Фэнфэна, оставшихся одних в Лояне. Письмо в резиденцию министра — это просьба об опеке — «он избегает использовать ресурсы министерской резиденции напрямую, чтобы не втягивать приёмного отца в свои дела». Такая забота тронула её до глубины души — но она чувствовала себя неловко от этого бремени. — У меня есть дело, ради которого я три года скрывал правду от министра, — сказал Тан Лици, глядя в потолок. — Я надеялся однажды использовать влияние Чжао Пу. Положение изменилось, но твой визит, возможно, сохранит не только вашу с Фэнфэном жизнь, но и безопасность самого министра. Пойдёшь? — Ты умеешь заставить человека идти, даже если он не хочет, — сказала она. — Значит, пойдёшь. Принеси бумагу и чернила — напишу сейчас. — Сейчас? — удивилась она. — Я подожду, пока ты выздоровеешь. Как я могу уехать, зная, что ты ещё болен? Тан Лици мягко ответил: — Уезжай скорее. А то я начну скучать… И вдруг в плохом настроении прикажу убить вас с Фэнфэном, сожгу вас дотла и похороню пепел рядом с собой… Тогда вы будете со мной вечно. Он перешёл от спокойного расчёта к жестокой угрозе так естественно, будто это была самая обычная мысль. А-Шэй молчала долго. Потом тихо сказала: — У меня… у меня уже есть тот, к кому лежит сердце. Я не могу ответить на такую… привязанность. — Женщин, которых я хочу сжечь и хранить пепел, — не одна ты, — спокойно сказал он. — Не принимай близко к сердцу. Фэнфэн пополз к Тан Лици и начал тыкать в него пальчиком, бубня что-то невнятное. А-Шэй подняла его, поцеловала в щёчку, погладила… Хотела что-то сказать — но промолчала. В душе Тан Лици скрывалось много тайн, переплетённых с его внутренней пустотой. Она не знала, спрашивать ли. Его нрав — смесь жестокости и доброты, гордости и нежности — не давал понять, выдержит ли он эту ношу. — Принеси бумагу и кисть, — сказал он. Возможность вернуться домой должна была радовать, но А-Шэй вставала с тяжёлым сердцем. Когда она принесла письменные принадлежности, Тан Лици помолчал и вдруг сказал: — Ладно. Не буду писать. А-Шэй укусила губу: — Ты… ты слишком много хочешь от меня… Что мне делать? Он понял: она не хочет быть обязанной ему, но не может отказаться от поручения. Чтобы избавить её от мук, он передумал. Но не написав письмо ей, он найдёт другого гонца — просто сделает это незаметно. Она это понимала… Но ей было тяжело от того, что он так страдает ради неё. — Хочешь домой — поезжай, — сказал он. — Не хочешь возить письмо — не вози. Хочешь увезти Фэнфэна — увози. Делай, что хочешь. Но зачем спрашивать, что делать? Глаза А-Шэй наполнились слезами. Она редко плакала, сколько бы ни страдала. Но сейчас — слёзы сами навернулись. — Ты… ты… чего же ты от меня хочешь? Я не могу… — Я хочу, чтобы ты считала меня богом, — тихо сказал Тан Лици. — Чтобы верила мне, заботилась обо мне, была готова умереть за меня, в нужный момент поцеловала бы меня… и с радостью легла бы в мою постель. — А-а! — А-Шэй выронила письменные принадлежности. Чернила разлились. Лицо её побелело. — Как ты можешь такое говорить?! Тан Лици поднял на неё тёмные, бездонные глаза. На лице — ни тени улыбки… но в глубине взгляда она увидела безумный смех.  — Это правда. «Мужчина восхищается женщиной — разве не этого он от неё хочет?» — Разве насильники не принуждают к тому же? Ты думала, что между мужчиной и женщиной может быть только поэзия и музыка, без единого следа плотской страсти? — Эти слова… искренни? — прошептала она. — Искренни. Она крепко сжала губы: — Этого я никогда не сделаю. Завтра я уеду. Я навсегда запомню твою доброту… но прошу — больше не ввязывайся в мои дела. Она аккуратно собрала всё, вытерла пол и, прижав Фэнфэна к груди, молча вышла. Тан Лици смотрел в потолок. Безумная искорка в глазах погасла, сменившись усталой растерянностью — будто человек прошёл тысячи ли, измучен, изранен, но всё ещё не знает, куда идти и где найти покой. Через долгое время он едва слышно вздохнул, сел, взял бумагу и кисть, написал несколько строк, сложил письмо и спрятал под подушку. Затем лёг обратно и закрыл глаза. — Господин Тан!.. Господин Тан!.. — раздался шёпот за окном. Тан Лици не шевельнулся. Тот, кто звал, повторил имя раз десять, убедился, что внутри тишина, и бросил в окно какой-то предмет, после чего скрылся. То создание не издало звука при падении. Тан Лици чуть приоткрыл глаза: перед ним было нечто, похожее и на пчелу, и на бабочку — с маленькими крыльями, движущимися медленно и бесшумно. Это легендарный гу? Или просто неизвестный яд? Он затаил дыхание. Существо облетело покои и мягко, как лист, опустилось на одеяло. Оно долго сидело на нём, не шевелясь. Тан Лици лежал спокойно, будто на нём не сидел ужасающий ядовитый зверёк. Прошла целая четверть часа. Вдруг хвостик существа дёрнулся — и на одеяло посыпались прозрачные яйца. Из них тут же вылупились крошечные червяки. Ощущение множества незнакомых личинок, ползающих по телу, было ужасным. Но Тан Лици не шелохнулся. Он лишь смотрел, как прозрачные создания извиваются на одеяле. — Господин Та-ан! — в покои ворвался запыхавшийся Шао Яньпинь в пурпурных одеждах. Увидев существо, он ахнул: — Что это?! Тан Лици едва заметно кинул взгляд в его сторону. Шао Яньпинь всё понял и закричал: — Господин Тан! Помогите! Что это за тварь?! Существо вспорхнуло и улетело в окно. Шао Яньпинь тут же ударил себя по лицу — нос и глаза покраснели. Он выбежал, крича: — Господин Тан! Вы только не умирайте!.. Вскоре в покои ворвался Пу Куйшэн. Он увидел Тан Лици: тот лежал неподвижно, лицо — синюшное, по телу ползают черви. Один упал на пол — «тяп!» — и превратился в липкую слизь. — Это гу с личинками! — закричал Пу Куйшэн, отпрыгнув на пять шагов и загородив вход Чэн Юньпао. — Он откладывает яйца в человеке! Личинки проникают в кровь! Жертва умирает мгновенно, тело становится пищей для червей! Когда они съедят всё — прогрызают кожу и выбираются наружу! Ужаснейшая смерть! — Но может, он ещё жив? — нахмурился Чэн Юньпао. — Дайте проверить пульс! — Сам отравишься! — испугался Пу Куйшэн. В этот момент Шао Яньпинь ввёл старого аптекаря. — Здесь больной! — крикнул он. Старик увидел червей — и побледнел: — Это… это… мёртвый! Зачем звать старика смотреть на мертвеца?! Тело окоченело, пульса нет, и… и это же черви! — Он поспешил прочь. — Это не лечится! Оставьте надежду! Шао Яньпинь горько посмотрел на Тан Лици: — Как такое могло случиться? — Он подхватил гу — яд номер один из Мяоцзян, — вздохнул Пу Куйшэн. — Даже такой гений, как Тан Лици, пал жертвой этой гадости… Это беда для всего мира воителей цзянху! — Но что делать с телом и червями? — растерялся Шао Яньпинь. — Сжечь! Иначе зараза распространится! — Подождите… дайте подумать… Чэн Юньпао хмурился. «Неужели Тан Лици мёртв?» — не верилось. Тело выглядело как у мертвеца… но что-то было не так.  Шао Яньпинь приказал никому не разглашать новость о смерти. Всё должно идти как обычно. Вечером начнут строить костёр, а завтра в полдень сожгут тело. Все ушли. Шао Яньпинь запер дверь и поставил двух учеников охранять снаружи. Стемнело. Ночь была звёздной. Пока Шао Яньпинь шептался с Чэн Юньпао, А-Шэй ещё не знала о «смерти». Она не собиралась сегодня навещать Тан Лици. Пу Чжу и Сифан Тао тоже были в неведении. Старого аптекаря уже увезли. В Ордене Добродетельного Клинка всё было спокойно. Вдруг «бух! бух!» — стражи упали. В дверь проскользнула чёрная тень. Дверь открылась бесшумно. При лунном свете тень увидела: тело Тан Лици по-прежнему на кровати. Червей не было, но на одеяле — множество мелких дырочек, будто личинки уже проникли внутрь. Лазутчик облегчённо выдохнул, но чтобы убедиться, протянул руку к запястью. Кожа — ледяная. Тан Лици действительно мёртв. Человек в чёрном фыркнул и собрался уйти. Но в тот же миг «мёртвая» рука резко сжала его запястье! — Ты… ты жив?! — захрипел лазутчик, пытаясь ударить Тан Лици. Но тот, не открывая глаз, лишь усмехнулся — и в темноте эта улыбка была страшнее смерти.