Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

На следующий день. В павильоне Бисяо. Пальцы Ваньюй Юэданя мягко перебирали осколки разбитой нефритовой подвески. Три иероглифа 琅邪郡 «Ланъе Цзюнь» чётко выделялись на поверхности. Би Ляньи стоял рядом в молчании. Через мгновение Ваньюй Юэдань, опираясь подбородком на ладонь, улыбнулся: — Ты знаешь, что это за вещь? Би Ляньи слегка кашлянул: — Нефритовая подвеска с фениксом. Ваньюй Юэдань покачал головой: — Это не феникс, а горная куропатка. А сама подвеска — изумрудно-зелёная? Би Ляньи кивнул: — Да, прозрачный, глубокий изумрудный оттенок. Очень редкий. Ваньюй Юэдань поднял осколок и лёгким щелчком постучал им по столу: — Изумрудная куропатка… Знаешь ли, что означает такой узор? Би Ляньи слегка удивился: — Узор куропатки? Почему именно куропатка? Я думал — феникс. Ведь простолюдинкам запрещено носить украшения или вышивку с фениксом — это прерогатива императорского двора. Но эта подвеска украшена именно узором куропатки — такого он почти не встречал. — Феникс, — мягко сказал Ваньюй Юэдань, — хоть и не для народа, но барышни императорской семьи часто носят украшения с его изображением. А вот изумрудный узор куропатки… Со времён Цинь и Хань только императрица и наложницы надевали хуэйи — церемониальные одежды с таким узором, когда совершали великие обряды. Нынешняя императрица Ли была возведена на престол всего два года назад. А эта подвеска потёрта по краям — не новая. Значит… Би Ляньи слегка вздрогнул: — Значит… она… — Значит, эта подвеска — не императрицы Ли и не наложницы Юнь, — спокойно продолжил Ваньюй Юэдань. — Надпись «Ланъе Цзюнь» указывает на другое. В пятом году правления Сяньдэ династии Поздняя Чжоу, Чжао Куанъинь «Тайцзу — храмовое имя» взял в жёны третью дочь военачальника Жао, командовавшего округом Чжанъдэ. Чжоу Шизунь пожаловал ей церемониальный головной убор и одеяние, присвоив титул «госпожа Ланъе Цзюнь». В восьмом месяце первого года Цзяньлун она была официально возведена в императрицы, а в двенадцатом месяце первого года Цяньдэ скончалась в возрасте двадцати двух лет. *** Комментарий переводчика.  Ах, ах... Эти отголоски новеллы «Вечное молчание гор и рек»🥹 до сих пор звучат во мне. Та тихая печаль, это ощущение вечности природы и мимолетности человеческой жизни... 💔 *** Би Ляньи нахмурился: — Но если эта императрица умерла, тогда эта подвеска… — Хотя императрица Ван умерла, — тихо сказал Ваньюй Юэдань, — она успела родить Тайцзу троих детей. Брови Би Ляньи взлетели: — Неужели госпожа Хун — дочь императрицы Ван?.. Ваньюй Юэдань вздохнул: — Судя по возрасту — почти наверняка. К тому же она называет себя «Сяо Хун» — «Маленькая Хун»… Это, конечно, не настоящее имя. Но такая красота, благородство, ум, знание, что на короне императора — жемчужина «Люймэй», владение нефритом с узором куропатки… Кто ещё, кроме императорской дочери или близкой подруги принцессы, мог бы знать подобное? Би Ляньи долго молчал: — Но почему наследница престола скрывается под чужим именем и ввязывается в дела мира воителей цзянху? Ваньюй Юэдань сжал осколок так сильно, что острые края впились ему в палец: — Это… знает только она сама. Может, у неё свои причины. А может… всё ради Лю Яня. Он говорил без улыбки. Помолчав, добавил: — Или, может, она просто не хочет быть принцессой. — Или… — тихо произнёс Би Ляньи, — это гордая женщина, а раз полюбив — стала безумно преданной. Ваньюй Юэдань слегка удивился, глаза его лукаво прищурились: — Очень верно, брат Би! Неужели и ты — влюблённый дурак? Би Ляньи даже не дрогнул: — Всю свою жизнь Би Ляньи посвятит Дворцу Било. Иных мыслей у меня нет. Ваньюй Юэдань повернулся к нему, протянул руку, чтобы похлопать по плечу, но случайно коснулся щеки. Легко вздохнул: — Брат Би, Дворец Било не требует от тебя самоотречения. Я хочу лишь одного — чтобы ты жил так, как ты сам хочешь. Даже если… даже если ты испытываешь к госпоже Хун симпатию — это не беда. Не нужно себя сдерживать. Хочешь быть добр к ней, хочешь пожалеть — так и поступай. Она не злодейка. Просто… полюбила не того. Он ладонью похлопал его по плечу: — Не обманывай самого себя. Делай то, к чему тянет сердце. Би Ляньи не ожидал таких слов — он замер, растерялся: — Я… Ваньюй Юэдань рассмеялся: — Она — принцесса. Ты разве испугался? — Дело не в том, что она принцесса… Я просто… Ваньюй Юэдань лукаво улыбнулся: — Я не боюсь любви. Я боюсь лишь того, что любить некого. — Но она — убийца, — тихо сказал Би Ляньи. — Проникла во дворец, чтобы убить тебя. Ваньюй Юэдань легко рассмеялся и отвернулся, заложив руки за спину: — Ну и что с того? Убьёт ли она меня — большой вопрос. Би Ляньи смотрел ему вслед. Губы его дрогнули: — На самом деле… если бы вы не сказали, у меня и в мыслях такого не было. — О? — Ваньюй Юэдань улыбнулся. — Значит, теперь, когда я сказал, ты это почувствовал? Би Ляньи не ответил. Долго молчал. Потом тихо улыбнулся: — Владыка… я всегда восхищался вами. Но теперь — в полной покорности. В этот миг стремительно вошёл Тие Цзин: — Докладываю владыке! Мэйхуа Ишу пришёл в сознание! Ваньюй Юэдань шагнул навстречу: — В уме ли он? Пойду посмотрю. Тие Цзин и Би Ляньи последовали за ним к гостевым покоям, где лежали Мэйхуа Ишу и Куан Лань. *** В гостевых покоях. Мэйхуа Ишу сменил одежды. Больше на нём не было знаменитого алого наряда с алыми цветами слив. Теперь он носил простые синие одежды Дворца Било. Лицо его было бледным, но на запястьях по-прежнему ярко алели татуировки красных сливовых цветов. Он сидел за столом с чашей чая. На доске лежало несколько лепестков сливы, глаза — полуприкрыты. Казалось, он глубоко задумался. Ваньюй Юэдань вошёл. Мэйхуа Ишу чуть приподнял правую руку и хрипло произнёс: — Три сливы, пять листьев. Три огня, пять древесин. Сегодня благоприятно для встречи с мудрецом из гор и лесов… особенно если он слеп. Ваньюй Юэдань улыбнулся: — Мэйхуа Ишу поистине ведает тайны неба и земли. Что ещё вы можете предсказать, господин Мэйхуа? Тот собрал лепестки: — Сегодня вы угостите меня жареным мясом?  — Триграмма Ли — чистый огонь, символ пищи, приготовленной у огня: жареной, печеной на углях, поджаренной на вертеле… Похоже, сегодня без жаркого не обойтись. *** Примечание переводчика.  «Као жоу» (烤肉) — букв. «мясо, жаренное над огнём». В древнем Китае под этим подразумевалось мясо, приготовленное на открытом огне или углях (аналог гриля или вертела), а не просто обжаренное на сковороде. Триграмма «Ли» (离) в «Ицзин» символизирует огонь, свет и привязанность; её связь с «горячей пищей» основана на даосско-китайской корреляции между стихиями и повседневной жизнью: огонь — источник тепла, готовки и трансформации. Слова «цзянь, шао, чжи, као» (煎、烧、炙、考) — разные древние способы термической обработки, все связанные с воздействием пламени или раскалённого жара. *** Он махнул рукавом Тие Цзину: — Сегодня все вместе едим жаркое и пьём «нюйэрхун»! — Владыка Ваньюй — человек необыкновенный, — сказал Мэйхуа Ишу, взглянув на него. — Вы хотите пить со мной? Ваньюй Юэдань сел рядом: — А какова ваша чаша? — По крайней мере, втрое больше вашего, — сухо ответил Мэйхуа Ишу. — Отлично! — обрадовался Ваньюй Юэдань. — Будем пить и беседовать. Мэйхуа Ишу поднял чашу и одним глотком выпил чай: — О чём? — О яде, что в вас, — мягко, но искренне сказал Ваньюй Юэдань. — Кто более трёх лет назад применил к вам столь жестокую технику? Знаете ли вы, кроме «Люймэй», иной способ нейтрализовать яд Минхуанчжу? Мэйхуа Ишу холодно усмехнулся: — Увы, не могу ответить. — Почему? — удивился Ваньюй Юэдань. — Мир слишком быстро меняется, — ответил тот, наливая себе ещё чай и снова выпивая. — Я до сих пор не понял, что на самом деле случилось тогда. Если скажу вам сейчас — это будет лишь моя односторонняя версия. Ей нельзя верить. — Пусть даже односторонняя, — улыбнулся Ваньюй Юэдань. — Расскажите. Я никому не скажу и не поверю — просто послушаю. — Нет, — покачал головой Мэйхуа Ишу. — Я должен найти её сам. Спрошу: что случилось? Зачем она это сделала? Пока не получу ответ — не скажу вам ничего. Может, всё не так ужасно, как мне кажется. Может, это просто недоразумение… или несчастный случай. — Понятно, — тихо сказал Ваньюй Юэдань. — Мир, как сон, как луна, отражённая в песке. Он не стал настаивать: — Тогда пей вино. Тие Цзин принёс из кухни огромный кувшин лучшего «нюйэрхун». Мэйхуа Ишу раскрыл глаза: *** Примечание переводчика.  «Нюйэрхун» (女儿红 — «девичье красное») — традиционное китайское рисовое вино из Шаосина. Согласно древнему обычаю, при рождении дочери родители закапывали кувшин этого вина и выкапывали его лишь на её свадьбу, подавая гостям как символ зрелости, благословения и семейного счастья. Несмотря на название «красное», само вино обычно янтарного цвета; «хун» здесь отсылает к радости и празднику, поскольку красный цвет в Китае олицетворяет удачу и торжество. *** — А чаши? Ваньюй Юэдань резко взмахнул рукавом — чайные чаши и чайник с грохотом полетели на пол, рассыпавшись на тысячи осколков. — Тие Цзин, принеси чаши! На лице Тие Цзина мелькнула улыбка. Он вынес две огромные чаши — в каждой — не меньше целого цзиня вина. Поставил перед Ваньюй Юэданем и Мэйхуа Ишу. Мэйхуа Ишу хлопнул ладонью по горлышку кувшина, разбил его и налил себе полную чашу. Выпил залпом: — Твоя очередь. Ваньюй Юэдань не отстал — тоже опрокинул чашу. Так они пили — чаша за чашей, без слов, с редким азартом. Спустя полчаса лицо Мэйхуа Ишу стало багровым, взгляд — мутным. — Ты… ты и вправду не пьянеешь? — указал он пальцем. — Ты — странный человек… Оба выпили уже по семнадцать-восемнадцать чаш. «Нюйэрхун», хоть и не крепкое, но сильное вино. Однако лицо Ваньюй Юэданя оставалось таким же нежным и ясным, без малейшего следа опьянения. — И я сам не пойму, почему не пьянею, — задумчиво сказал он. Мэйхуа Ишу хрипло рассмеялся: — Ха-ха-ха! Впервые вижу человека, что не пьянеет! Такой — величайший дурак! Ха-ха-ха! Ты не пьянеешь… не пьянеешь… Ваньюй Юэдань сделал глоток и тихо спросил: — А ты… тогда… пьяным был? Мэйхуа Ишу резко выпрямился. Глаза его стали стеклянными. Он с грохотом ударил ладонью по столу: — Я не был пьян! Просто выпил пару лишних чаш! В том вине… в вине было что-то! Ваньюй Юэдань смотрел на запятнанный стол, слушая тяжёлое дыхание собеседника: — Кто налил тебе того вина? — Мой брат… — пробормотал Мэйхуа Ишу. — Чунхуа. — Чунхуа? — нахмурился Ваньюй Юэдань. — Это тот, что «Итао Саньсэ»? — Нет-нет! — замотал головой Мэйхуа Ишу. — Итао Саньсэ — другой. Чунхуа — «Диебань Чунхуа»! Наш четвёртый. А Сяо Тао — седьмой. Он вдруг заговорил путано: — Чунхуа хуже всех пил — сразу хмелел. В тот день я специально заставил его выпить лишнего… А потом — земля закружилась, и я провалился во тьму… — А потом? — Ваньюй Юэдань поставил чашу на стол с тихим «так». — Потом… вышла Великая Матерь-Императрица Небес и стала бить Нефритового Императора! У Гуан стал женщиной!.. — Мэйхуа Ишу с серьёзным видом уставился на свой палец. — Верховный Владыка и Царь Преисподней дрались… Ха-ха-ха! Везде была кровь! Вся земля — в крови! Я видел, как Царь Преисподней умер… Потом небо стало жёлтым, облака — зелёными… Кто-то колол меня иглами… Кто-то пел: «И-я-я-я…» Он вдруг вскочил, замахал руками, запел и запрыгал. Тие Цзин одним движением закрыл ему точки: — Владыка. — Похоже, травма глубже, чем он сам думает, — тихо сказал Ваньюй Юэдань. — Техника «Цзиньсянь Шэмэнь» повредила его разум. — Судя по его словам, — кивнул Тие Цзин, — тогда их предали. Подсыпали яд в вино. «Семь Цветочных Облачных Странников» поссорились и начали убивать друг друга. — Мэйхуа Ишу и Куан Лань превратились в убийственных марионеток, — задумчиво произнёс Ваньюй Юэдань, поднимаясь, — а Итао Саньсэ вознёсся до вершин власти… В этом много странного. Интересно, что думает об этом тот, кто сейчас на горе Хаоюнь? — Владыка не хочет подождать, пока он окончательно придёт в себя? — спросил Тие Цзин. — «Семь Цветочных Облачных Странников»: Разрушитель городов, Юй Юэ Лунфэй, Итао Саньсэ, Мэйхуа Ишу, Куан Лань… и теперь ещё Диебань Чунхуа — уже шестеро. Кто седьмой? — Даже узнаем имя — не узнаем, кто он, — ответил Ваньюй Юэдань. — У Мэйхуа Ишу повреждён разум. Оставим его в покое. Он и сам не знает, что произошло. Может, когда Куан Лань очнётся, станет яснее. Он легко взмахнул рукавом и вышел, неспешно ступая по галерее. *** В покоях госпожи Хун. Тихо звучал цинь. Госпожа Хун играла и напевала: «Облака плывут — ветер им вторит, Под небом Било — пустая тень. Куда идёшь? Зачем идёшь? Ответь, куда ведёт твой путь? В горах и реках — бездна вин, Один шаг — и мир пред глазами. Спроси небеса: сердце — прежнее? Не спрашивай — дым меж людей. Тело — меч, мысли — пусты, В море крови — убивай без конца… Душа не тревожна, но сердце — не целое. Моря и горы — мелки, не видно вершин. Тысячу ли прошёл с мечом, но в пропасть упал. У чаш вина — пьяный у ног… Трижды спрашивал красавиц, Девять раз — Небеса». — Хорошая мелодия, но плохие слова, — раздался голос у двери. Дверь открылась. В проёме стоял Би Ляньи, в руке он держал свёрток. — Я думаю, наоборот: хорошие слова, но плохая мелодия, — тихо ответила госпожа Хун. — Кто вы? — Би Ляньи из Дворца Било, — спокойно сказал он. — Пришёл вернуть вам кое-что. Она отстранила цинь: — Что? Би Ляньи раскрыл ладонь. В ней лежал шёлковый мешочек. Она на миг замерла: — Там… смертельный яд? Он покачал головой, развязал мешочек. Внутри лежала её разбитая подвеска, аккуратно склеенная — все осколки на месте, лишь тонкая паутина трещин напоминала о падении. — Ах! — вырвалось у неё. — Это вы подобрали? Она раскаялась сразу после того, как швырнула подвеску. Днём искала — нигде не нашла. Би Ляньи спрятал руку: — Госпожа Хун, чтобы вернуть вам подвеску, у меня есть одно условие. Глаза её блеснули: — Какое условие? Вы вообще знаете, что это за вещь? — Знаю, — спокойно ответил он. — Это вещь императрицы Ван. Надпись «Ланъе Цзюнь» — титул, дарованный династией Чжоу. Если вас поймают с этой подвеской — это государственное преступление. — Да кто вы такой?! — возмутилась она. — Несёте чепуху! Отдайте вещь! Би Ляньи покачал головой и протянул левую ладонь: — Сначала отдайте мне «Ваньнянь Хун». Тогда подвеска ваша. Она отступила на два шага, побледнев: — Вы… вы обыскали мои покои?! — Да, — кивнул он. — Тогда зачем не забрали «Ваньнянь Хун» сразу, а ждёте, пока я сама отдам?! — Это ваша собственность. Брать без спроса — не подобает благородному господину. — А тайком обыскивать мои вещи — подобает благородному господину?! Угрожать мне — благородно?! — Обстоятельства вынудили, — невозмутимо ответил он. Она глубоко выдохнула: — Вы ведь знаете, что я ношу вещь умершей императрицы, что моя личность необычна… Как вы смеете угрожать мне? Не страшно ли вам быть обвинённым в мятеже? Би Ляньи слегка улыбнулся: — Я прошу у вас «Ваньнянь Хун» ради вас самой. Если вы — принцесса, тем более нельзя держать при себе яд для самоубийства. Она пристально смотрела на него, не моргая: — Вы обыскали мои вещи. Значит, знаете: я пришла во Дворец Било убивать. Значит, я — ваш враг. А раз враг — моя жизнь и смерть вас не касаются. — Мне просто не хочется видеть вашу смерть, — тихо сказал Би Ляньи. Она замерла. Брови её приподнялись. В голове мелькнули десятки планов. — Я для вас… особенная? — Она открыла шкаф, взяла фарфоровый флакон с «Ваньнянь Хун», повернулась к нему и вытащила пробку. Горлышко приблизила к губам. Глаза её, как молнии, впились в него. — Да, — после паузы честно ответил Би Ляньи. Она долго смотрела на него. Медленно вставила пробку, протянула флакон: — Возвращайте подвеску. Он отдал мешочек: — Больше не бросайте. В его глазах не было коварства — только чистота, ясность и простота. Госпожа Хун смотрела, как он, забрав яд, повернулся, чтобы уйти. Вдруг окликнула: — Это Ваньюй Юэдань послал вас?