Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

Чжао Пу стоял на месте, глядя вслед удаляющейся фигуре Тан Лици, и в его сердце бурлили одновременно изумление, гнев, тревога и радость — чувства настолько переплелись, что он растерялся, не зная, что делать. Он злился оттого, что слова Тан Лици, хотя и прозвучали мягко, на деле были жестоким шантажом; но в то же время радовался — наконец-то, спустя более чем три года, он получил хоть какие-то вести о своём сыне. Опустив голову, он смотрел на разорванную веерную поверхность в руке, и старческие слёзы сами катились по щекам. Подняв рукав, он вытер их — переполняемый и горем, и радостью одновременно. Тан Лици вышел из дворца и оглянулся на небо, затянутое пурпурными вечерними облаками, сквозь которые едва угадывались звёзды и месяц. Внезапно он тихо вздохнул. Родство… отец и сын… Он взошёл в повозку и велел вознице гнать коней прямо в Лоян, в книжную лавку «Синъян». В книжной лавке «Синъян» А-Шэй только что накормила Фэнфэна и искупала малыша. Сейчас она уложила его на постель. Фэнфэн устал ползать и, засунув голову между двух подушек, уже крепко спал, совершенно не боясь задохнуться. А-Шэй осторожно убрала одну подушку, смотрела на его сосредоточенное спящее личико — щёчки белые, с румянцем — и нежно поцеловала его. «Если бы всё могло остаться таким навсегда… как же это было бы прекрасно!» «Тук-тук», — раздался лёгкий стук в дверь. Кто бы это мог быть в столь поздний час? Её глаза слегка дрогнули — сердце уже что-то подсказывало. Она встала и открыла дверь — и, как она и ожидала, за дверью стоял Тан Лици, но неожиданностью стало то, что он держал в руке кувшин вина. Ночь была глубокой, ужин давно прошёл, а Тан Лици, одетый в белые одежды и жемчужную обувь, в одной руке держал глиняный кувшин вина, а в другой — перевязанные масляной тканью блюда с едой, от которых исходил соблазнительный аромат. А-Шэй удивлённо посмотрела на него — и тут же мягко улыбнулась: «Проходи». Тан Лици вошёл, поставил кувшин и блюда на стол. А-Шэй аккуратно раскрыла каждое из глиняных блюд: острый жареный бамбук, маринованные кальмары в соевом соусе, говядина с пятью специями, огурцы с чесноком и тофу с имбирём — запахи были неотразимы. — Сегодня вечером господин Тан решил выпить? — спросила она, выставляя на стол две пары чаш и палочек. — Какие восхитительные закуски! Тан Лици снял с кувшина пробку, и ветер принёс едва уловимый холодный аромат — совершенно не похожий на те вина, что она пила раньше. — Это «Пипа-напиток», выдержанный со льдом, — сказал он, — редчайший дар на свете. От него легко опьянеть, но оно не вредит телу. Он с лёгкой улыбкой достал из рукава две чаши. А-Шэй сразу узнала их — тончайшие фарфоровые чашечки белоснежного цвета, в точности такие же, как та чаша, которую он тогда у пруда слегка укусил, оставив на краю след. Она тоже улыбнулась: — Раз уж у господина Тана сегодня такое настроение, значит, мне, А-Шэй, дана великая честь. Конечно, я сегодня составлю вам компанию, чтобы хмелем опьяниться вместе. Тан Лици засмеялся, налил себе чашу, наполнив покои насыщенным, прохладным благоуханием. — Кто-нибудь говорил тебе, что ты невероятно внимательная женщина? — спросил он, осушая чашу залпом. — Но слишком заботливая натура лишает мужчину возможности пожаловаться или похвастаться. Не говорил ли тебе никто, что с тобой трудно начать разговор? Ведь всё, что хочешь сказать, тебе и так понятно… без слов. Он протянул длинные, белоснежные пальцы и лёгким движением приподнял подбородок А-Шэй: — Не устаёшь ли ты быть такой женщиной? А-Шэй на шаг отступила, уклоняясь от его пальцев, но выражение её лица не изменилось: — А говорил ли кому-нибудь, господин Тан, что, несмотря на вашу гениальность и блестящий ум, у вас нет ни одного друга? Она пристально смотрела на него: — Нет друзей, нет единомышленников… Не устаёте ли вы быть таким мужчиной? Уголки губ Тан Лици дрогнули, почти готовые расцвести в улыбке. — Каждый раз, когда ты говоришь такие слова, — мягко произнёс он, наливая себе вторую чашу, — мне хочется вырвать тебе глаза… Он поднёс чашу к губам и спросил: — Скажи… почему, по-твоему, я сегодня хочу выпить? — Потому что… у господина Тана нет друзей, — тихо вздохнула А-Шэй. — Вы искали, где бы выпить… но не хотели пьяным остаться дома, верно? Тан Лици действительно рассмеялся. Его щёки уже порозовели от вина, а улыбка, отливающая сиянием вечерних облаков, оказалась ослепительно прекрасной. — Я редко бываю пьяным… почти никогда не напиваюсь. А-Шэй налила себе немного вина и сделала крошечный глоток. — Моя выносливость к алкоголю невелика… но я тоже почти никогда не бываю пьяна. Она посмотрела на него: — Вы сегодня нарочно решили напиться? Тан Лици выпил ещё чашу и улыбнулся: — Именно так. А-Шэй снова пригубила вино: — Не хотите ли сочинить стихи? — Нет, — улыбнулся Тан Лици. — Значит, вы просто капризничаете, — рассмеялась А-Шэй, — и хотите, чтобы какая-нибудь женщина, которую вы, в сущности, даже не слишком уважаете, придумала, как вас развеселить. Тан Лици снова засмеялся: — Когда ты говоришь такие вещи… это звучит… почти как дружба. А-Шэй на мгновение замолчала, затем мягко вздохнула: — Мы и так друзья. Я лишь надеюсь, господин Тан, что вы не разрушите ту дружескую привязанность, что между нами есть. Тан Лици поднял чашу и нежно произнёс: — Мир всегда устроен не так, как человек желает… — Его щёки покраснели ещё сильнее, глаза сверкали томным блеском, видно было, что он уже чувствует опьянение. Он приложил палец к губам и тихо сказал: — Возможно, не я разрушу нашу дружбу… а просто умру раньше, чем успею её испортить… А-Шэй вздрогнула: — Не говорите так! Что случилось сегодня? Она пристально смотрела на него: — В моих глазах вы никогда не проигрываете и никогда не падаете духом. — Между отцом и сыном… между возлюбленными… между родными… — Тан Лици выпил уже седьмую чашу и спросил, улыбаясь: — А между друзьями… как же нужно поступать, чтобы никто не был разочарован? — Жизнь женщины, не имеющей ни малейшего значения для судьбы Цзянху и бесполезной в жизни, — почему нельзя её пожертвовать ради жизни тех мужчин, чьи дела имеют громадное значение для мира воителей цзянху, чья жизнь необычна и велика? Годы без вести пропавший сын… сын, который, возможно, и не родной вовсе… сын, который лишь приносит одни беды… может ли весть о нём действительно шантажировать важного сановника, прошедшего сквозь десятилетия дворцовых интриг и перемен? Он замолчал, задумчиво глядя вдаль. — О чём вы думаете? — тихо спросила А-Шэй. Губы Тан Лици медленно оторвались от края девятой чаши: — Я размышляю… о человеческих чувствах. О том, что между отцом и сыном, между возлюбленными, между родными… и между друзьями… А-Шэй смотрела, как он пьёт. Такими темпами даже самый крепкий человек не выдержит — непременно опьянеет. Она тихо вздохнула: — На самом деле… Вы ведь не удивляетесь, почему нельзя поменять, и не гадаете, почему это можно использовать как шантаж… Вы… вы разве не понимаете, что с вами на самом деле? Она нежно посмотрела на его чашу: — Вам просто больно. Потому что внутри у вас живёт желание «не менять» и «верить в отцовскую любовь», но другие этого не понимают… даже вы сами не всегда понимаете… и поэтому вам больно, вы хотите выпить, хотите напиться. Она тихо сказала: — В вашем сердце нет злого умысла… но другие этого не видят. Все боятся вас, думают, что вы хитры и расчётливы… не так ли? Тан Лици налил десятую чашу и еле заметно улыбнулся, глаза его были уже затуманены: — Этого… я действительно не понимаю… Может, ты права. А может, ты полностью ошибаешься… Он выпил десятую чашу и глубоко вздохнул: — Но иногда мне так завидно, что у других отцы помнят о своих сыновьях… А-Шэй наполнила ему одиннадцатую чашу и мягко улыбнулась: — Отец, который помнит… Мне тоже этого хочется. Но мы с вами уже не дети. Вместо того чтобы мечтать об отце, который будет нас лелеять, лучше самим стать теми, кто будет заботиться о своих детях. Тан Лици замер на мгновение. Оба взглянули на кровать, где сладко спал Фэнфэн, и не удержались — улыбнулись друг другу. Тан Лици поднял одиннадцатую чашу «Пипа-напитка»: — За тебя! А-Шэй выпила своё вино до дна и улыбнулась: — Ешьте закуски. Тан Лици взял палочки и положил ей на тарелку кусочек огурца. А-Шэй ласково засмеялась: — За этот жест мне следовало бы сочинить стихотворение. Сегодняшний вечер так редок и прекрасен… Дай-ка подумаю…   «Ветер колышет белый нефрит, Цветы ночью украшают ветви. Ты пришёл при лунном свете — Подарил мне нити из зелёного нефрита». Тан Лици мягко рассмеялся: — Белый нефрит — это луна, ясно… А «цветы на ветвях» — это что? А-Шэй указала на блюдо с кальмарами в соевом соусе: — Разве это не «хуа-чжи» «цветочная ветвь» — кальмар? Тан Лици выпил двенадцатую чашу и звонко рассмеялся. Лёгким щелчком пальца он постучал по кувшину, и тот издал глухое «вум-вум», звучание было мрачноватым, но в нём чувствовалась особая глубина. Он громко запел: «Осенняя роса — бела, как нефрит, Круглая, падает на зелень двора. Я шёл — и вдруг её увидел, От ранней стужи опечалился — год короток. Жизнь человека — миг, что птица мелькнёт, Зачем же самому сводить себя с пути? Цзин-гун, как же ты был глуп! На горе Нюйшань слёзы лились без конца. Люди мучаются — не знают меры, Получив Лун, уже рвутся к Шу. Сердце людское — как бурные волны, Путь житейский — полон изгибов и трещин. Тридцать шесть тысяч дней — вот и вся жизнь, Каждую ночь встречай, держа свечу в руке». *** Примечание переводчика.  Ли Бо (701–762) — великий поэт эпохи Тан, один из самых ярких представителей китайского романтизма. Прозван «Поэтом-бессмертным» (詩仙) за экстатический стиль, любовь к природе, вину и мотивам бегства от мира. Его стихи — гимн свободе, мимолётности жизни и духовному полёту. *** А-Шэй захлопала в ладоши от восхищения. Это стихотворение Ли Бо он прочитал с такой мощью и размахом, с таким свободолюбивым размахом духа, что казалось, будто он сам создан для жизни на воле. Но как только стихотворение было окончено, Тан Лици вдруг вскочил, и в мгновение ока его силуэт уже был на стене. А-Шэй лишь успела обернуться — и увидела, как он мягко улыбнулся и исчез, растворившись в ночи. Двенадцать чаш вина. Одно стихотворение. Он обещал сегодня опьянеть здесь… но оставил лишь стол с остывшими закусками и пустыми чашами, нарушил обещание и ушёл, как лёгкий ветерок. А-Шэй долго смотрела на остатки еды… Всего мгновение назад она по-настоящему поверила, что он действительно напьётся и останется… и по-настоящему порадовалась этой мысли. Вдыхая прохладный аромат вина, она держала в руке тонкую фарфоровую чашу и тихо вздохнула. Ей хотелось дома. А господину Тану… было не нужно место, где его удержат. Ему нужно было место, где он мог спокойно уйти. Она думала, что он искал приют, опору… Она смотрела на пустую стену, её взгляд пронзал ночную мглу, устремляясь к звёздам и луне… Но, как и его душа, постоянно меняющая свои оттенки, он сам не знал, чего ищет — и потому не понимали его не только другие, но и он сам.