Шуйлунъинь… (Тысяча испытаний и невзгод)

Остальные тринадцать монахов отступили на шаг. Фан Пинчжай стоял с веером в правой руке, левая была опущена — между пальцами поблёскивали четыре изогнутых лезвия, белых как снежинки. На губах играла усмешка. Эгуй-сэн прижал ладонь к груди, с трудом выдавил: — Он… он осмелился… скрытое оружие… Не договорив, он рухнул навзничь. Лица монахов исказились: под одеждой на ключевой точке груди обнаружилось ещё одно лепестковое лезвие. Выходит, четыре ножа Фан Пинчжая были лишь отвлекающим манёвром — настоящий удар пришёлся на Эгуй-сэна, лишив семнадцать монахов предводителя. Изогнутые летающие ножи длиной в цунь, белые как снег, по форме напоминающие лепестки. Лицо Гу-ду-сэна (Монаха Одиночества) изменилось: такое оружие… ему знакомо. Кто в мире воителей цзянху владеет столь необычным скрытым оружием и столь высоким мастерством? Неужто старый знакомый? Фан Пинчжай, ранив одного, громко рассмеялся. Дэнхуо-сэн (Монах Ожидания Возрождения) обнажил монашеский клинок — каждый удар был смертоносен. Уцзянь-сэн (Монах Бесконечных Страданий) обрушил на противника яростные удары кулаками. В миг пятеро монахов Шаолиня окружили Фан Пинчжая, каждый применив свой запретный приём. Фан Пинчжай метнул лезвия. В воздухе закружились белые клинки — то ли снежная метель, то ли лепестки цветов, срываемых ветром. Зрелище завораживало. Его снежные ножи, разлетаясь, кружили в воздухе, а когда сила броска иссякала — сами возвращались к владельцу. С каждым взмахом руки Фан Пинчжая в воздухе прибавлялось всё больше белых лезвий. Монахи Шаолиня выкладывались на полную, отражая удары, но под сотней снежных клинков, несущихся вихрем со всех сторон, даже семнадцать мастеров стали терять бдительность — защита дрогнула. Наигрыш флейты Лю Яня из скорбного перешёл в пронзительный, будто плач в конце печальной песни, будто душа, переполненная горем, наконец разрыдалась в полный голос. Звуки взмывали всё выше, достигая небесных высот, отдаваясь эхом в облаках. Фан Пинчжай не снижал темпа. «Бульк!» — ещё один из семнадцати монахов Шаолиня извергнул кровь и безвольно осел на землю. А-Шэй тихо выдохнула. Похоже, сегодня Лю Яня не уведут. Чем дольше длился бой, тем явственнее становилось преимущество Фан Пинчжая — человек и впрямь был неплохого мастерства. Но в эту минуту лежащая без движения Юй Туань-эр тоже «изрыгнула» — из её уст хлынула кровь. По мере того как мелодия флейты взмывала ввысь, она снова и снова извергала алую струю. Лицо побелело как бумага, дыхание едва ощущалось. — Сяобай! — Фан Пинчжай резко обернулся. Гу-ду-сэн, Чжунъинь-сэн (Монах Промежуточного Состояния) и Бэйхао-сэн (Монах Рыданий) воспользовались мгновенной слабостью: широкие рукава взметнулись, отбивая лезвия, и все трое хором выкрикнули: «Сострадание без обиды!» — три ладони обрушились на спину Фан Пинчжая. Он отразил удар, но впереди уже мелькали клинки Диюй-сэна, Чу-шэн-сэна (Монаха Животных) и Жэнь-сэна (Монаха Людей) — удары нацелились на верх, середину и низ туловища. Окружённый с обеих сторон, Фан Пинчжай извернулся, словно угорь, и мгновенно скользнул вбок. Но Асюло-сэн (Монах Асуров), поджидавший этого момента, взмахнул мечом — клинок метнулся к груди Фан Пинчжая. В доме кружили снежные лезвия. И в тот самый миг, когда Фан Пинчжай оказался в опасности, гармонично переплетавшаяся с его движениями флейта вдруг умолкла. Семнадцать монахов мгновенно воспряли духом — внутренняя сила вернулась. Фан Пинчжай на долю мгновения замер. Этого мгновения хватило: меч перед ним вспыхнул новой силой, устремляясь к горлу. Он ловко ушёл влево, но со стороны уже накатила волна ладоней. В ту секунду, когда флейта умолкла, а меч промахнулся, раздались три глухих удара «бах-бах-бах» — три ладони врезались в тело Фан Пинчжая. Он извергнул кровь, вырвался из окружения, развернулся в воздухе и приземлился перед Лю Янем. Всё тело А-Шэй дрогнуло. Она поняла: Лю Янь прекратил играть, потому что Юй Туань-эр не выдержала звуковой атаки. А Фан Пинчжай, получив раны из-за этого, не выказал ни тени обиды. Эти трое — пусть и не герои из песен и баллад — были людьми с живыми сердцами и подлинной преданностью. — Амитофо, — произнёс Тянь-сэн, сложив ладони. — Мирянин Фан ранен. Вы должны понять: сегодня вы не сможете помешать нам пригласить мирянина Лю в Шаолинь для беседы. Если будете продолжать сопротивляться, мы больше не сможем проявлять снисхождение. Уступите дорогу. — Ха-ха! — Фан Пинчжай взмахнул веером, улыбка не сходила с лица. — Он теперь мой Учитель. Если я позволю лысым монахам просто так увести его — разве это не покажет, что Фан Пинчжай ничтожен и лишён достоинства? Да и вообще, у меня с Шаолинем давняя неприязнь. Что монахи Шаолиня не могут проявить снисхождение ко мне — это уже не впервой. Монахи переглянулись в недоумении: когда это их монастырь успел поссориться с этим человеком? Никто ничего не припоминал. — В таком случае, Асюло вынужден оскорбить вас, — сказал Асюло-сэн и метнул меч в приёме «Сердце, текущее, как вода». Остриё устремилось к левому плечу Фан Пинчжая. Он увидел: левая рука противника опасна — чтобы остановить снежную бурю лезвий, нужно прежде ранить левую руку. Фан Пинчжай метнул четыре ножа. Асюло-сэн ответил цветком из клинка — «тук-тук-тук-тук!» — четыре удара отбили четыре лезвия. И в этот миг два монаха мелькнули по бокам, схватив Лю Яня за обе руки. Фан Пинчжай взмахнул веером, будто лезвием. Алые перья прошли по рукам монахов — кровь хлынула рекой. Семь-восемь снежных клиньев воткнулись в их тела. Но в тот же миг, когда его левая рука метала ножи, а правая взмахивала веером, с боков протянулись две руки. Пальцы расцвели тысячью цветов и листьев — и ударили в несколько важных точек на теле Фан Пинчжая. Улыбка всё ещё играла на его лице, когда он медленно откинулся назад, опираясь на стол, и рухнул в объятия поджидающего Гу-ду-сэна. На самом деле он проиграл несправедливо. Один на один против семнадцати монахов Шаолиня он, пусть и не победил бы, но наверняка сумел бы уйти. Просто Лю Янь не мог ходить, Юй Туань-эр лежала в крови — они сковали его движения. Лю Янь, увидев, как Фан Пинчжай попал в плен, грохнул ладонью по столу: — Отпустите его! — Мы не в силах противостоять вашей технике звукового убийства, — сказал Тянь-сэн, поднимая Фан Пинчжая. — Без мирянина Фана в наших руках, боюсь, даже если бы в Шаолине было ещё семнадцать человек, мы не смогли бы пригласить вас на беседу. Ваш друг с нами. По пути прошу вас проявить терпение и не подносить флейту к губам. Лю Янь напряг руки — «хрусть!» — бамбуковая флейта переломилась пополам. — Отпустите его. Тянь-сэн опешил. Он считал Лю Яня величайшим злодеем — даже имея Фан Пинчжая и Юй Туань-эр в заложниках, он не был уверен в безопасности. Кто мог подумать, что Лю Янь без колебаний сломает флейту? — Это… — Отпустите его — и я пойду с вами, — холодно произнёс Лю Янь. — Он не совершал тех «кощунственных деяний», о которых твердит Шаолинь. Он не убивал невинных, не насиловал, не грабил. На каком основании Шаолинь берёт его? Тянь-сэн онемел: — Это… Бэйхао-сэн, более сообразительный, быстро вступил в разговор: — Мы лишь просим мирянина Фана сопроводить нас обратно в Шаолинь. Как только мы достигнем трёх врат монастыря — немедленно отпустим его. Как насчёт такого условия? Лю Янь фыркнул: — Если вы повредите ему хотя бы один волосок — Шаолинь сам решит, получит ли он противоядие от пилюли девяти сердец… или яд, действующий быстрее крови. — Договорились. Следуйте за нами, — Тянь-сэн протянул руку. — Шаолинь не произносит пустых слов. Лю Янь закрыл глаза и не шевелился. Тянь-сэн и Жэнь-сэн вдвоём подняли его — и уже собирались уходить. В этот миг чёрная тень мелькнула у двери. Кто-то, пошатываясь, преградил путь — растрёпанные длинные волосы, в руке меч, на груди алые пятна крови. — Сто-ой… А-Шэй, прижимая к себе Фэнфэна, бросилась к ней: — Барышня Юй… У двери стояла тяжело раненная, почти бездыханная Юй Туань-эр. Увидев, как Фан Пинчжая пленили, а Лю Яня уводят, она вдруг поднялась. Меч в её руках — тот самый, что недавно купил ей Фан Пинчжай; приёмов она освоила немного. Но сейчас клинок был обнажён. Она закашлялась и тихим, прерывистым голосом произнесла: — Кто… кто захочет их увести… пусть сначала… пройдёт сквозь меня… Кровь с её одежды капала на пол — «кап… кап… кап…» — каждая капля отдавалась в тишине тяжёлым звуком. — Амитофо, — сложил ладони Тянь-сэн. — Мы не желаем причинять вреда. Барышня, уступи дорогу. Твоя рана тяжела — нельзя напрягаться. Сядь, собери ци, успокой дух… Меч в руке Юй Туань-эр вздрогнул, зазвенев: — Старый монах… врёшь… Каждое слово… ложь… Верни его… верни их… мне… На острие меча блестели капли крови — но это была её собственная кровь.