Граф и Рыжий кот

Комната Арсения утопала в полумраке. Он сидел в глубоком кожаном кресле перед огромным монитором, и единственным источником света служил экран — холодное голубоватое свечение выхватывало из темноты его острые скулы, жесткую линию подбородка и глаза, которые сейчас были прикованы к происходящему на экране с почти хищным вниманием. Наушники плотно сидели на голове, отсекая все посторонние звуки. Шум дождя за окном, далекие шаги прислуги в коридоре, даже собственное дыхание — всё исчезло. Остался только голос. Тот самый голос. — ...знаю, что ты смотришь, Граф. Ты всегда смотришь, когда я вот так... Низкий, чуть хрипловатый. С интонациями, которые могли быть и ленивыми, и опасными. Арсений провёл языком по пересохшим губам, чувствуя, как внутри всё сжимается от привычного, острого, почти болезненного возбуждения. На экране была спальня. Дешёвая, с белыми потертыми обоями и старой мебелью, которую стыдно было бы поставить даже в самом захудалом хостеле. Но камера была нацелена только на одно — на длинное, гибкое тело, распластанное на кровати в кружеве простыней. Тело, которое Арсений знал лучше, чем любое другое. Он никогда не видел лица. Только шею, ключицы, грудь — всё, что ниже подбородка. Иногда — маску: то кошачью, то кожаную балаклаву с прорезями для глаз. Иногда — просто чёрную повязку, закрывающую верхнюю половину лица, оставляя видными только губы и подбородок. Никогда — волосы, потому что даже их «Рыжий кот» прятал под капюшоном или банданой. Арсений не знал, как его зовут. Не знал, сколько ему лет. Не знал, есть ли у него семья, друзья, парень. Всё, что у него было — это ник. «Рыжий кот». И это белое, длинное, невероятно красивое тело, которое изгибалось перед камерой так, что у Арсения темнело в глазах. Он нашёл его полгода назад. Случайно. Рекламный баннер на каком-то сомнительном сайте — розовые огоньки, дурацкая анимация, он хотел закрыть, но палец дрогнул. И он увидел его. Тот стрим был какой-то нелепый. «Рыжий кот» просто сидел в мешковатой футболке с черепом, лица не видно — камера снимала от шеи, — и рассказывал про экзамены. Смеялся, когда чат закидывал его глупыми вопросами. У него был низкий, чуть хрипловатый голос с лёгкой усмешкой, и Арсений, сам не понимая зачем, просидел весь стрим. А потом кто-то из зрителей попросил его раздеться. И «Рыжий кот» сделал это так... буднично. Словно снимал пижаму перед сном. Футболка полетела в угол, спортивные штаны сползли с узких бёдер, и Арсений увидел его — длинного, гибкого, с кожей, которая светилась в тусклом свете лампы. Он кончил в тот вечер три раза. Три, мать его, раза, как какой-то подросток, хотя ему уже было двадцать девять, и он думал, что контроль над собой — это то, чему он выучился на отлично. Ошибался. С тех пор Арсений стал постоянным зрителем. Сначала просто смотрел, потом начал донатить. Потом — писать в чат. Потом — требовать. «Рыжий кот» быстро понял, кто его самый щедрый клиент. Арсений платил огромные суммы — по пятьдесят, по сто тысяч за вечер. Иногда больше. Он мог позволить себе это легко. Отец — Сергей Попов — выделял сыну столько, что хватило бы на небольшое состояние. Лишь бы Арсений не лез в семейный бизнес. Лишь бы не позорил фамилию. Лишь бы его не существовало. Арсений криво усмехнулся этой мысли, сжимая пальцами подлокотник кресла. Отец застал его в восемнадцать. Студенческая квартира, которую Сергей Сергеевич снял сыну, чтобы тот «учился и не отвлекался на глупости». Арсений тогда был влюблён впервые — по-настоящему, по-дурацки, до потери пульса. Однокурсник, высокий, с вечно взлохмаченными русыми волосами и глупой улыбкой. Они целовались на кухне, когда дверь открылась чужим ключом. Арсений до сих пор помнил лицо отца. Не ярость — ярость была бы понятной. Это было хуже. Отвращение. Холодное, брезгливое, как будто Арсений только что нагадил посреди белого ковра. — Убирайся, — сказал отец тому парню, даже не глядя на него. Голос был ледяной, спокойный — самый страшный из всех возможных. — Вон. Парень ушёл. Арсений остался стоять посреди кухни в расстёгнутых джинсах и чувствовал, как мир рушится. — Ты — позор, — отец не повышал голос. Он вообще редко повышал. Его оружием было ледяное презрение. — Мой сын. Попов. С каким-то... мудаком. В своей же квартире. — Пап, я... — Молчи. Собирай вещи. Завтра улетаешь в Швейцарию. Там интернат. Может быть, они выбьют из тебя эту... дрянь. Арсений попытался возразить. Что-то про любовь, про чувства, про то, что это не лечится и не выбивается. Отец посмотрел на него так, будто он заговорил на неизвестном языке. — Любовь? К мужчине? — Сергей Сергеевич почти рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Ты болен, Арсений. И ты поедешь лечиться. Точка. Он не поехал. Сбежал в тот же вечер к другу, но отец нашёл его через три дня. Не бил — никогда не бил. Просто лишил всего. Денег, машины, квартиры, кредиток. Арсений остался с тем, что было в рюкзаке — ноутбук, зарядка, смена белья. Мать плакала по ночам, когда звонила ему тайком от мужа. Умоляла вернуться, извиниться, «притвориться, что этого не было». — Сынок, он же твой отец... Он просто старомодный. Он любит тебя, просто не умеет показывать. Вернись, пообещай, что больше не будешь... ну, с парнями. Хотя бы сделай вид. Ради нас. Арсений не вернулся. Почти два года он жил в съёмных квартирах, перебивался случайными заработками, учился заочно. Деньги, которые мать переводила тайком, уходили на еду и аренду. Он ни с кем не встречался — боялся. Боялся, что отец снова узнает, снова уничтожит всё. И боялся, что не выдержит ещё раз. А потом мать уговорила. Спустя два года, слёзы, обещания, звонки каждый день. Она сказала, что отец смягчился. Что он согласен принять сына назад, если тот «будет вести себя прилично». Арсений знал, что это значит — никаких парней. Никогда. Не при нём, не в его доме, не под его фамилией. Он вернулся. Не потому, что простил. Потому что устал. Потому что не хотел больше спать на чужих диванах и считать копейки на еду. Отец встретил его холодно. Не обнял, не спросил, как дела. Просто протянул конверт. — Это твоё содержание. Не позорь фамилию — и я не буду интересоваться, на что ты его тратишь. В моём доме ты живёшь по моим правилам. Никаких... гостей. Никаких скандалов. Будешь нужен — я тебя найду. Не будешь — и не надо. С тех пор они жили в одном доме как чужие люди. За завтраком — молчание. За ужином — официальные фразы про погоду и новости. Отец никогда не спрашивал о личной жизни. Арсений никогда не рассказывал. Каждый месяц на карту падала сумма, которой хватило бы на небольшой особняк. Деньги, которые платили за молчание. За несуществование. За то, чтобы Арсений не путался под ногами и не напоминал отцу о том, какой «позорный» инцидент случился восемь лет назад. Арсений брал эти деньги. И тратил их на единственное, что могло заглушить тупую, ноющую боль внутри. На «Рыжего кота». — «Ты — Попов. Поповы не ноют и не прячутся по углам. У тебя не может быть слабостей. Особенно таких... грязных» — голос отца звучал в голове так же отчётливо, как голос «Рыжего кота» в наушниках. Но отец ошибался. Слабости были. И самая большая слабость сейчас извивалась перед камерой, наматывая на палец край простыни, и стонала так, что у Арсения темнело в глазах. Арсений ненавидел себя за это. За то, что сидит в темноте, сжимая в руке свой член, и смотрит, как какой-то парень на экране — даже не парень, просто набор пикселей, просто голос и тело — доводит его до исступления. За то, что платит ему за это. За то, что не может остановиться. Но он не мог. — Ты сегодня молчишь, Граф, — голос с экрана вырвал его из воспоминаний. — Обычно ты такой разговорчивый... Неужели испугался? Арсений усмехнулся уголком губ. Испугался. Как же. Он потянулся к клавиатуре, пальцы замерли над буквами. Печатал медленно, обдумывая каждое слово. За полгода они выстроили определённую динамику — Граф командовал, «Рыжий кот» подчинялся. Иногда с вызовом, иногда с покорностью, но всегда выполнял всё, что ему приказывали. За деньги. Эта мысль всегда вызывала у Арсения смешанные чувства. С одной стороны — власть. С другой — осознание, что без денег этот парень даже не посмотрел бы в его сторону. Не потому что «Рыжий кот» был жадным или расчётливым — просто у них не было бы никакой связи. Анонимность была их контрактом. Арсений не знал его имени, не знал лица — только ник и голос. «Рыжий кот» не знал ничего о нём, кроме ника «Граф» и того, что у этого Графа водятся очень большие деньги. Так было безопасно. Для обоих. Арсений набрал сообщение и нажал «отправить». Чат на экране моргнул, и «Рыжий кот» прочитал его вслух — тем самым голосом, от которого у Арсения всё переворачивалось внутри: — «Покажи мне свою задницу. Хочу видеть, как ты её растягиваешь. И не скупись на смазку — я плачу за зрелище». Пауза. — Хорошо, Граф, — ответил «Рыжий кот», и в его голосе проскользнула едва заметная усмешка. — Раз ты так просишь... Арсений откинулся в кресле, расстёгивая ширинку. Член уже был твердым, почти болезненно напряжённым — достаточно было одного этого голоса, одной этой интонации. На экране «Рыжий кот» перевернулся на живот. Камера медленно поплыла вниз, фиксируя каждую деталь: позвонки, выступающие под тонкой кожей; узкую талию, которая переходила в округлые, удивительно сочные для такого худого тела ягодицы; длинные ноги, которые он лениво раздвинул шире. Арсений выдохнул сквозь зубы. Блядь. Он никогда не устанет на это смотреть. — Ты хочешь посмотреть, как я тяну себя? — голос «Рыжего кота» стал тише, почти интимным, словно они были не через экран, а в одной комнате. — Или хочешь представить, что это твои пальцы, Граф? Арсений сжал челюсть. Твою мать. Он знал, что «Рыжий кот» специально его дразнит. За полгода они изучили друг друга — насколько это вообще возможно в их положении. Арсений знал, какие слова заставят парня стонать громче. «Рыжий кот» знал, какие приказы доведут Графа до грани быстрее всего. Это была их игра. И Арсений проигрывал в ней каждый раз. Он сунул руку в трусы, сжимая член у основания, чтобы не кончить слишком быстро. Слишком рано. Он хотел насладиться этим — каждым движением «Рыжего кота», каждым его звуком. На экране парень потянулся к тумбочке, достал тюбик смазки и игрушку. Не самую большую — силиконовый дилдо среднего размера, матовый, тёмно-синий. Арсений помнил, как сам заказал этот донат несколько недель назад — «Возьми эту игрушку. Я хочу видеть, как ты на неё насаживаешься». И «Рыжий кот» послушался. Купил. Теперь пользовался регулярно. От мысли, что он, Арсений, контролирует даже это — какие игрушки оказываются внутри этого парня — у него перехватило дыхание. — Смотри внимательно, Граф, — «Рыжий кот» выдавил смазку на пальцы, демонстративно медленно растёр её, а затем опустил руку между ног. — Только для тебя. Камера была настроена идеально — Арсений видел всё: как длинные тонкие пальцы скользят между ягодиц, как смазка блестит на коже, как парень чуть прогибается в пояснице, подставляясь удобнее. Один палец вошёл внутрь почти без сопротивления — «Рыжий кот» явно подготовился заранее, зная, что сегодня будет приват. — Ммм... — голос стал ниже, с лёгкой хрипотцой. — Уже влажно... Тебе нравится, Граф? Нравится смотреть, как я трахаю себя пальцами? Арсений закусил губу, проводя большим пальцем по головке члена, собирая каплю смазки. Его дыхание стало тяжелее, но он не издавал ни звука — не потому, что боялся, что его услышат (дом был огромным, его крыло было полностью изолировано), а потому что это было его правилом. Он никогда не говорил во время приватов. Только писал в чат. Это сохраняло дистанцию. Иллюзию контроля. Но блядь, как же ему хотелось заговорить. Сказать этому парню всё, что он о нём думает. Как он хочет быть там, на месте этой игрушки. Как он мечтает раздвинуть его длинные ноги и войти так глубоко, чтобы «Рыжий кот» забыл своё имя. Которого Арсений, впрочем, не знал. Эта мысль всегда отрезвляла. — Второй палец, — напечатал он в чате. — Не торопись. Я хочу видеть, как ты растягиваешься. «Рыжий кот» прочитал сообщение — Арсений видел, как его голова чуть повернулась к экрану телефона, который стоял где-то рядом с камерой. Парень усмехнулся — это было видно по движению губ, той части лица, которая иногда попадала в кадр. — Требовательный какой, — протянул он, но послушался. Второй палец вошёл следом, и «Рыжий кот» тихо, протяжно выдохнул. Арсений видел, как напряглись мышцы его спины, как он чуть приподнял таз, давая себе больше свободы. Движения стали увереннее — пальцы скользили внутри, растягивая, разминая, и с каждым толчком парень всё громче постанывал. Арсений сжимал член в ритм его движениям. Быстрее, когда «Рыжий кот» ускорялся. Медленнее, когда тот замирал, давая себе привыкнуть. — Я хочу больше, — напечатал Арсений, чувствуя, как внутри разрастается жар. — Возьми игрушку. И трахни себя так, будто это я. Будто я трахаю тебя, пока ты не кончишь. «Рыжий кот» прочитал. Замер на секунду. А затем медленно, дразняще улыбнулся — опять только губы, только нижняя половина лица, но Арсений знал эту улыбку. Опасную. Кошачью. — Как скажешь, Граф, — шепнул он, беря дилдо. — Только не отключайся... Я хочу, чтобы ты видел, как я кончаю для тебя. И Арсений смотрел. Смотрел, как «Рыжий кот» щедро смазывает игрушку, как откидывается на подушку, разводя ноги так широко, что Арсению становится видно всё — напряжённое отверстие, влажно блестящее от смазки, припухшее после пальцев. Как он медленно подносит дилдо к входу, как головка упирается в колечко мышц, продавливает его. Как парень выгибается, когда игрушка входит внутрь — медленно, по сантиметру, со сладким, тягучим стоном, от которого у Арсения темнеет в глазах. — Да... — шепчет «Рыжий кот» сам себе, толкая игрушку глубже. — Да, блядь... Арсений кончил в тот момент, когда дилдо вошёл полностью. Кончил молча, сжимая зубы так сильно, что заныла челюсть, кончил прямо в трусы, как подросток, потому что не успел даже достать член — настолько сильно его накрыло. На экране «Рыжий кот» продолжал трахать себя, не зная, что его самый щедрый клиент уже кончил. Двигался ритмично, постанывая, иногда бросая в камеру грязные фразы: «Хочешь быть на её месте, Граф?», «Смотри, как моя дырочка тебя засасывает», «Я сейчас кончу для тебя, только смотри...» И Арсений смотрел. Смотрел, как парень кончает — с громким, хриплым стоном, выгибаясь дугой, обливая свой живот и грудь спермой. Как игрушка выскальзывает из расслабленного отверстия, оставляя его пустым и раскрытым. Смотрел, как «Рыжий кот» тяжело дышит, откинувшись на подушки, как его грудь вздымается, как он медленно приходит в себя. А потом — как всегда — нажал «отключить звук» и закрыл ноутбук. Темнота комнаты накрыла его с головой. Арсений сидел неподвижно несколько минут, чувствуя, как остывает сперма на его животе, как липнут к коже трусы. Внутри пульсировала привычная смесь удовлетворения и отвращения. Ты — Попов, — голос отца звучал в голове так же отчётливо, как несколько минут назад звучал голос «Рыжего кота». — Ты не должен опускаться до этого дерьма. Но Арсений уже опустился. И знал, что завтра вечером снова откроет ноутбук, снова зайдёт на сайт, снова заплатит за приват. Потому что не мог иначе. Потому что «Рыжий кот» стал его наркотиком. Его грязной, дорогой, анонимной зависимостью.