Кошачий язык

Квартира напротив всегда казалась Илье просто ещё одной дверью в бесконечном коридоре — такая же серая, с таким же облезлым номером, под таким же тусклым светом лампы, которая моргала каждый раз, когда кто-то хлопал дверью лифта. Он никогда не задумывался, кто там живёт. Может, пожилая пара. Может, студенты вроде него. Может, никто — просто склад для чужой мебели, которую жалко выбросить, но некуда поставить. Мысль о соседях возникала только в те редкие моменты, когда из-за двери доносился приглушённый звук чайника или шаги в коридоре в два часа ночи, и тогда Илья лениво отмечал про себя: кто-то есть, и тут же забывал, потому что Мисти снова скинула что-то со стола, а Миу-миу требовала внимания, а сам он сидел в растянутой футболке с дыркой на животе и пытался дочитать статью, в которой уже на третьем абзаце путались все мысли. Сегодня он вообще не думал о соседях — он думал о том, что неплохо бы сходить в душ, но лень, и что завтра нужно сдать проклятый реферат по методологии, и что Эмбер вчера сказала какую-то странную фразу про иногда лучший способ понять — это перестать копаться в себе, а потом Илья провёл час, разбирая эту фразу на части, как старый механизм, который уже не собрать обратно. А потом он понял, что дверь в коридор приоткрыта. Приоткрыта. Не нараспашку, нет — всего на несколько сантиметров, но этих сантиметров хватило, чтобы Миу-миу, которая пять минут назад дремала у него в ногах, свернувшись светлым клубком на сером пледе, исчезла. Просто взяла и исчезла, как будто её и не было, как будто всё это время он гладил воздух и разговаривал с пустотой, а кошка была плодом его воображения, очередной попыткой убедить себя, что он не один в этой маленькой квартире с разбросанными носками и вечно невыключенным светом на кухне. Илья вылетел в коридор так резко, что задел плечом косяк, и боль короткой вспышкой прострелила от ключицы до локтя — он даже не охнул, потому что некогда, потому что Миу-миу, чёрт возьми, где Миу-миу, он оставил дверь открытой на две минуты, пока возился с доставкой, и эта идиотская привычка, эта вечная рассеянность, за которую мама по телефону говорит сынок, будь внимательнее, а он отмахивается, потому что да всё нормально, мам, а вот сейчас совсем блять не нормально. Коридор тянулся куда-то вперёд, выкрашенный в унылый бежевый цвет, который при этом освещении казался цветом старой больничной простыни — Илья ненавидел этот коридор, ненавидел эти лампы, ненавидел себя за то, что не закрыл дверь, пока не заметил: дверь напротив. Она была приоткрыта. Точно так же, как его собственная. На те же несколько сантиметров. И внутри — тишина, но не та тишина, когда никого нет, а та, когда кто-то есть, но замер, затаился, и в этой тишине Илья вдруг услышал своё дыхание — слишком частое, слишком громкое, и тоненький звук, от которого внутри всё перевернулось: мяу. Тихо. Вопросительно. Как будто Миу-миу сама не понимала, как здесь оказалась, и теперь просто пробовала голос, чтобы проверить, существует ли ещё мир вокруг неё. Илья постучал. Не вежливо, не тем осторожным стуком кончиками пальцев, каким стучатся к незнакомцам в чужой стране, где любая ошибка может стоить разбитой физиономии — нет, он забарабанил кулаком, громко, отрывисто, как в дверь собственной квартиры, когда забыл ключи, потому что внутри него сейчас билась одна-единственная мысль: сейчас, сейчас я войду и заберу её, и всё будет хорошо, и никакая другая мысль не могла пробиться сквозь этот частокол паники. — Hey! Hey! Is anyone there? My cat — she’s small, light-colored — did you see her? She got out, I left the door open like an idiot, please, if you saw her, please, she doesn’t know this place, she’s scared — пожалуйста — Илья осёкся на полуслове, потому что дверь открылась, и он вдруг понял, что говорит на русском, что последнее пожалуйста вырвалось само, без спроса, как будто внутри него живёт какой-то другой Илья, тот, который не носит линзы дома, не красит глаза на ночь глядя, не сыплет шутками, а просто паникует из-за кошки и забывает, на каком языке нужно говорить, чтобы быть понятым. На пороге стоял парень. Высокий, в серой футболке с длинным рукавом, которая сидела на нём так, будто он носил её уже лет сто, и домашних штанах, и тапках — Илья машинально отметил, что тапки смешные, с какими-то ушами, но сейчас это было неважно, потому что в руках у парня была Миу-миу. Светлая, пушистая, совершенно невозмутимая, она сидела у него на ладони, как на троне, и даже не думала вырываться — просто щурилась и урчала, предательница, наслаждаясь чужим теплом. Парень смотрел на Илью. Не в глаза — куда-то в сторону, в район левого уха, или, может быть, в дверной косяк за его спиной, и это было странно, потому что обычно люди смотрят в глаза, когда к ним врываются посреди ночи, но этот не смотрел, и Илья вдруг почувствовал себя неуклюжим, слишком громким, слишком ярким в своей растянутой футболке и с растрёпанными после душа волосами, которые он так и не расчесал. — Она зашла сама, — сказал парень. На русском. Спокойно, с интонацией, от которой у Ильи внутри что-то дёрнулось — не больно, не страшно, а так, как дёргается сердце, когда ты слышишь знакомую песню в чужом городе, когда внезапно понимаешь, что по радио играет то, что мама напевала на кухне, а ты и забыл, как сильно скучал по этому звуку. — Дверь была открыта, она просто вошла. Я не знал, чья она, думал, может, бродячая, но слишком ухоженная для бродячей. Хотел уже идти стучаться по соседям, но вы меня опередили. — Парень говорил медленно, будто обдумывая каждый слог, и каждое слово падало в тишину коридора тяжёлой каплей, и Илья вдруг заметил, что тот перебирает пальцами свободной руки — мнёт край футболки, гладит ткань, успокаивает себя этим движением, и этот жест был настолько привычным, настолько не для чужих глаз, что Илья почувствовал себя свидетелем чего-то слишком личного. Он нервничает, — понял Илья. — Он нервничает так же сильно, как я, только прячет это лучше, потому что у него в руках моя кошка, а у меня в груди — всё остальное. Илья хотел сказать что-то острое, какое-нибудь спасибо, что не съели, или она вообще-то привередливая, вы ей явно понравились, или у вас отличные тапки, серьёзно, это ирония или вы их любите? — язык уже чесался, уже придумал три варианта шутки, но вместо этого он просто выдохнул, и выдох получился слишком громким, слишком облегчённым, слишком настоящим для того шумного парня, которым он притворялся каждый день. — Спасибо, — сказал Илья. Тихо. Без акцента, потому что акцент появляется, когда он злится или когда ему плохо, а сейчас ему было не плохо — сейчас ему было странно, и тепло, и немного стыдно за то, что он ворвался как ураган, а этот парень просто стоял и держал его кошку, как будто это самое естественное дело на свете. — Я живу напротив. Илья. Я — Илья. А это — Миу-миу. Дура, а не кошка. У меня была открыта дверь буквально на две минуты, я ждал доставку, а она — блин, она никогда так не делает, она обычно спит в ногах до утра, я не знаю, что на неё нашло, может, запах чая учуяла, вы чай пьёте? У вас пахнет чаем. И чем-то ещё. Корицей. Или яблоками. Или это у меня в голове, я уже не понимаю, я просто — можно я её заберу? Или она не хочет? Она мурчит. Она редко мурчит с незнакомыми. Вы ей понравились. Это странно. Всё странно. Я несу чушь. Я сейчас заткнусь и заберу кошку. — Илья протянул руки, и Миу-миу лениво перетекла с чужих ладоней на его, выпустив когти, впившись в толстовку, и этот маленький укол боли был таким знакомым, таким домашним, что Илья чуть не зажмурился от облегчения. Парень смотрел, как кошка перебирается к хозяину, и на его лице — Илья наконец рискнул посмотреть внимательно, пока тот не отвёл взгляд — мелькнуло что-то похожее на улыбку. Не широкую, не громкую, а такую, уголками губ, как будто он не привык улыбаться при посторонних, но сейчас не смог сдержаться. Бледное лицо, тёмные волосы, под глазами тени — те, которые рисует бессонница, и тонкие пальцы, которые всё ещё гладили воздух там, где только что была шерсть. — Пётр, — сказал парень. И запнулся. Помолчал секунду, как будто решал, добавлять ли что-то ещё, и добавил, чуть громче, чем будто бы хотел: — Я — Пётр. Приятно познакомиться, Илья. И с вами, Миу-миу. Чай я действительно пью. У вас хороший нюх. И вы не несли чушь. Или несли, но это нормально. У вас кошка. Я понимаю. — Он помолчал опять, и Илья понял, что смотрит на него в упор — не в сторону, не в косяк, а прямо в лицо, и что этот взгляд стоит парню, Пётру, видимых усилий: пальцы сжались в кулак, разжались, опять сжались, а плечи чуть поднялись, как будто он готовился к удару. — Вы на русском говорите, — добавил Пётр. Это было не вопросом. Это было утверждением, которое повисло в воздухе, как тот запах чая и корицы — невесомое, но осязаемое. Илья прижал Миу-миу к груди, и кошка тут же засунула нос ему под мышку, заурчав громче, и этот звук был единственным, что удерживало его в реальности, не давая провалиться в ту тёплую, странную пустоту, которая вдруг открылась у него под ногами. — Говорю, — ответил Илья. И не добавил ничего больше, потому что все шутки, которые он знал, все остроты, все защитные механизмы — всё это вдруг оказалось бесполезным перед человеком, который смотрел на него так, будто видел не яркую оболочку, не громкого парня с вечно включённым ртом, а кого-то другого. Пётр кивнул. Один раз. Медленно. И сделал шаг назад, в свою квартиру, где пахло чаем и порядком — Илья заглянул через плечо и увидел идеально ровные стопки книг, аккуратно застеленную кровать, кружку на столе, одну-единственную, с трещиной, которую, наверное, жалко выбросить. — Спокойной ночи, — сказал Пётр. — Если она ещё раз зайдёт — я постучу сам. Не надо будет ломиться в двери. — И уголок его губ дёрнулся опять, и на этот раз Илья улыбнулся в ответ — не своей привычной улыбкой, которая всё решает и всё обещает, а просто улыбнулся, потому что внутри было тепло, и странно, и совсем не хотелось шутить. Дверь закрылась. Илья остался в коридоре с кошкой на руках, под моргающей лампой, и вдруг понял, что не помнит, как выглядит его собственная дверь. Только эту — напротив. Только номер. И имя. Пётр. Пётр. Он повторил про себя три раза, пробуя на вкус, как пробуют незнакомое блюдо — осторожно, с недоверием, и с предчувствием, что это понравится больше, чем ты готов себе признаться. Миу-миу чихнула и ткнулась мокрым носом ему в подбородок. — Ну что, предательница, — сказал Илья шёпотом, на русском, потому что в этом коридоре английский вдруг показался чужим и ненужным. — Пойдём домой. А завтра... завтра придумаем, как его ещё раз увидеть. Без твоего побега, ладно? Кошка муркнула, и это было похоже на согласие.

***

Балкон Пети выходил ровно на такой же балкон Ильи — их разделяло не больше метра, хлипкое пространство, заполненное влажным весенним воздухом и звуками шоссе где-то вдалеке. Пётр сидел на продавленном пластиковом стуле, который достался ему вместе с квартирой, поджав босые ноги под себя, и держал телефон в левой руке, а в правой — кружку с давно остывшим чаем, потому что разговор с Владом всегда длился дольше, чем горячая вода сохраняет температуру. На нём была серая футболка с длинным рукавом, которую он надевал уже третий день подряд — не потому, что не было чистой, а потому, что эта пахла домом, тем самым, питерским, который нельзя купить в магазине и нельзя воспроизвести никаким освежителем воздуха. Волосы, собранные в низкий хвост, падали на спину тяжёлой тёмной волной, и несколько прядей выбились вперёд, касаясь скул — он то и дело убирал их привычным движением, которое Влад называл твоё нервное, хотя на самом деле Пётр просто не любил, когда что-то касается лица, и это тоже было из той жизни, о которой он не рассказывал. — Ты какой-то задумчивый сегодня, — голос Влада в динамике звучал с лёгким треском, будто связь между континентами проходила через старый радиоприёмник, и это создавало странное ощущение, что друг говорит не из Петербурга, а из какой-то параллельной реальности, где всё то же самое, но чуть иначе. — Что случилось? Опять не выспался? Или этот твой сосед с кошкой опять устроил концерт? Ты говорил, он громкий. Я бы на твоём месте уже стучал по батареям. — Он не по батареям стучит, он вообще не стучит, — Пётр сделал глоток холодного чая, поморщился от горечи и поставил кружку на подлокотник — так, чтобы точно не уронить, проверив дважды, ровно ли стоит. — Он теперь здоровается. В коридоре. Каждый раз. Громко, как будто мы старые друзья. И улыбается так, что я не понимаю, он надо мной смеётся или правда рад меня видеть. Влад хмыкнул — тот самый звук, который Пётр узнал бы из тысячи, потому что Влад хмыкал именно так, когда считал, что друг несёт чушь, но не хотел говорить об этом прямо. Они знали друг друга десять лет, с тех пор как Пётр, тогда ещё восьмиклассник, забился в школьном коридоре в угол и пытался не дышать, потому что пахло слишком сильно и было слишком много голосов, а Влад просто сел рядом и сказал: Ты чего? Давай я тебе наушники дам. С тех пор Влад всегда давал ему наушники — и в переносном, и в прямом смысле. Сейчас он, наверное, надел свои любимые, большие, и сидит где-то на кухне в коммуналке, которую снимает с двумя одногруппниками, и жуёт что-то невкусное, потому что готовить он так и не научился. — Слушай, — сказал Влад после паузы, во время которой Пётр успел заметить, что на балконе Ильи свет горит, хотя на улице уже почти стемнело, и шторы не задернуты, что было странно — обычно они задёрнуты всегда, плотные, бежевые, которые Илья, кажется, ненавидит, потому что однажды Пётр слышал, как он говорил кому-то по телефону: Эти шторы — преступление против дизайна, но хозяйка сказала, что если я их сниму, она удержит депозит. — Может, он тебе нравится? Этот твой сосед? Ты поэтому про него рассказываешь уже третью неделю подряд? Я заметил, что ты никогда не рассказываешь про людей, которые тебе неинтересны. Ты даже имя моей бывшей девушки забыл через две недели после того, как я её бросил. — Я её имя забыл, потому что у неё было слишком сложное имя, — ответил Пётр, и это была неправда, и Влад это знал, потому что Пётр запоминал имена всех, даже случайных прохожих, с которыми обменивался парой фраз в очереди за кофе, просто потому что имена были частью порядка, а порядок был важен. — И он мне не нравится. Он просто... громкий. И яркий. И странный. Он красит глаза. Я видел. Один раз, когда возвращался поздно с магазина, а он шёл в клуб. Я не знаю, зачем он это делает. Но выглядит... — Пётр запнулся, потому что слово хорошо было слишком простым, необычно — слишком умным, а так, что хочется смотреть дольше, чем положено — слишком честным. — Выглядит нормально, — закончил он. — В любом случае, это не важно. Он просто сосед. У него кошка. Мы здороваемся. Всё. Влад не ответил — он вообще умел молчать в трубку так, что это молчание было громче любых слов, и Пётр знал, что друг сейчас улыбается, той самой улыбкой, которая говорила: Я всё понял, ты можешь не продолжать, но я подожду, пока ты сам это поймёшь. Тишина тянулась секунд десять, а потом из квартиры Ильи — не с балкона, а из глубины, через приоткрытую дверь, потому что вечер был тёплым и Илья, кажется, любил свежий воздух, — донеслись звуки. Сначала Пётр подумал, что это телевизор. Или музыка. Или соседи сверху, которые вечно передвигали мебель в два часа ночи. Но потом звук повторился — громче, чётче, и у Пети внутри что-то сжалось, а потом опустилось куда-то в район живота, холодное и тяжёлое, как комок невыпитого чая. Стон. Не боли — другого. Того стона, который Пётр слышал в фильмах и всегда выключал звук, потому что это казалось ему слишком личным, слишком чужим, слишком не для него. А потом слова. Отрывистые, пошлые, на английском, с той лёгкой интонацией, которую Пётр уже научился узнавать за три недели случайных встреч в коридоре. Oh yes, right there, don't stop. Голос Ильи. Его голос, только не тот, которым он говорил hi, how are you? каждое утро, когда они сталкивались у лифта, и не тот, которым он смеялся над чем-то в телефоне, проходя мимо, и не тот, которым он однажды сказал good luck и улыбнулся так, что у Пети внутри всё перевернулось. Это был другой голос — низкий, с хрипотцой, почти неузнаваемый, и Пётр вдруг понял, что сжимает телефон так сильно, что пластиковый чехол впивается в ладонь. — Петь? — голос Влада пробивался сквозь шум в ушах, сквозь этот странный, липкий звук, который почему-то не прекращался, а становился только громче, и Пётр хотел сказать всё нормально, но язык не слушался, потому что нормально не было. — Ты где? Что случилось? Петя? — Ничего, — выдавил Пётр, и его голос прозвучал глухо, как шаги по мокрому снегу, которым он так скучал по ночам, глядя на трещину в кружке. — Влад, я перезвоню. — Он нажал отбой, не дожидаясь ответа, и замер, потому что звуки не прекратились, и теперь к ним добавился ещё один голос — чужой, низкий, с американским акцентом, который Пётр слышал каждый день в продуктовом магазине и в автобусе и который никогда не вызывал у него ничего, кроме лёгкого раздражения, а сейчас вызвал тошноту. Мужской голос. Твёрдый. Уверенный. Такой, каким говорят люди, которые привыкли, что их слушают и слушаются. You're so good at this, baby. So fucking good. А потом смех Ильи — тот самый, которым он смеялся, когда Пётр однажды уронил ключи у двери и не мог попасть в замок три минуты, и Илья вышел в коридор и сказал need help? с улыбкой, которая осветила всё лицо, сделала его моложе, беззащитнее, и Пётр тогда подумал: таким его никто не видит, кроме меня, наверное, и это странно, но приятно. Сейчас этот смех звучал иначе. Счастливый. Расслабленный. И от этого было только хуже. Пётр встал со стула, и ноги затекли, и он чуть не споткнулся о собственные тапки — смешные, с ушами, которые Влад назвал самым уродливым подарком в моей жизни, когда прислал их на прошлое Рождество, но Пётр носил, потому что они были мягкими и тёплыми и потому что Влад всегда знал, что нужно подарить человеку, который не умеет просить о помощи. Он подошёл к краю балкона, вцепившись пальцами в холодные перила, и посмотрел в сторону квартиры Ильи. Шторы были задёрнуты. Плотно, без единой щёлочки, хотя минуту назад Пётр готов был поклясться, что видел свет. Значит, Илья задернул их специально. Или не Илья. Или... не думай об этом, сказал себе Пётр, не думай, не думай, это не твоё дело, он твой сосед, всего лишь сосед, вы даже не друзья, вы просто здороваетесь в коридоре и иногда обмениваетесь фразами про погоду, и один раз он сказал nice hair, когда ты собрал хвост, и ты покраснел, как дурак, и ничего не ответил, и это всё, что между вами есть. Он разжал пальцы, посмотрел на побелевшие костяшки и вдруг понял, что внутри него что-то происходит — что-то, чему он не знал названия, потому что всегда был хорош в том, чтобы называть вещи своими именами, а сейчас не мог подобрать слово. Ревность? Нет, слишком громко. Обида? На что обижаться — Илья не давал ему никаких обещаний, не говорил никаких слов, кроме have a good day и watch your step, the floor is wet. Боль? Да. Боль — это правильное слово. Такая же тупая, ноющая боль, как когда долго сидишь в одной позе и потом выпрямляешься, и всё тело протестует, потому что привыкло к неправильному. Он привык к этим утренним встречам в коридоре. К этой улыбке. К этому hi, которое звучало как я тебя заметил, ты существуешь, это важно. Он не имел на это права — привыкать. Но привык. Балконная дверь Ильи открылась с тем самым скрипом, который Пётр слышал каждое утро и который раньше казался ему просто шумом — одним из многих, от которых хотелось закрыть окно и включить белый шум в наушниках. Сейчас этот скрип прозвучал слишком громко и резко. Пётр не обернулся — не мог, не успел, не знал, что делать со своим лицом, которое наверняка сейчас было слишком бледным, слишком испуганным, слишком настоящим. Он стоял спиной к чужому балкону, сжимая перила, и смотрел куда-то в темноту, где за домами угадывался горизонт, и думал о том, что хорошо бы сейчас провалиться сквозь бетонную плиту и оказаться где угодно — в Питере, в пустой квартире отца, где пахнет ладаном и старыми книгами, или в Владкиной коммуналке, где вечно кто-то орёт и играет музыка, или даже просто в своей собственной спальне, под одеялом, с книгой, которую он читает уже месяц и никак не может дочитать, потому что мысли всё время уходят куда-то не туда. — Oh, hey! — голос Ильи. Слишком близко. Пётр медленно повернулся, и на это движение ушло всё его самообладание, вся выдержка, которую он вырабатывал годами, учась не вздрагивать от громких звуков, не отводить взгляд, не перебирать пальцами, когда на него смотрят. Илья стоял на своём балконе. В одной футболке — тонкой, чёрной, с глубоким вырезом, из-под которой виднелась ключица, и волосы были растрёпаны, и на губах блестела помада — не яркая, не красная, а какая-то прозрачная, делающая рот влажным, и щёки раскраснелись, и взгляд был мутным, расслабленным, тем самым, который бывает после долгого поцелуя или после хорошего секса, и Пётр не хотел об этом думать, но думал, потому что всё его тело кричало: смотри, вот он, вот какой он, когда его трогают, когда его любят, когда он не один. Рядом с Ильёй — другой. Высокий. Блондин. С подтянутым телом, которое обтягивала белая футболка, с идеальной улыбкой, которую показывают в рекламе зубной пасты, с голливудским загаром и квадратной челюстью, которая могла принадлежать кому угодно — студенту, актёру, модели, парню из хорошей семьи, который никогда не знал, что такое сидеть на дошираке и бояться, что кошки умрут раньше него. Красивый. Правильный. Американский. Идеальный, как сказал бы Влад, и это слово вдруг приобрело горький привкус, потому что Пётр посмотрел на себя — на свои длинные волосы, собранные в хвост, на серую футболку, которую не менял три дня, на смешные тапки с ушами, на бледную кожу, которая никогда не видела калифорнийского солнца, и понял, что он — всё, что угодно, но не идеальный. Он перебирает пальцами, когда волнуется. Не может смотреть в глаза. Пьёт чай из треснутой кружки и скучает по снегу. Кого никто не выберет, если есть выбор. — Привет, — сказал Пётр. На русском. Потому что английский вдруг кончился — все слова, все фразы, все вежливые how are you и nice to see you остались где-то там, в коридоре, в обычной жизни, где он был просто соседом, а не человеком, который только что услышал, как другой человек стонет от удовольствия, и понял, что никогда не сможет забыть этот звук. Илья моргнул. Два раза. Медленно, как будто выныривал из тёплой воды и не понимал, где находится. Его рука — та, которая не лежала на перилах — машинально потянулась к волосам, поправила выбившуюся прядь, и этот жест был таким привычным, таким домашним, что Пётр почувствовал знакомое тепло в груди, которое тут же сменилось холодом, потому что он вспомнил: эти руки только что трогали кого-то другого. Не его. — Петя, — Илья улыбнулся, и в этой улыбке было что-то неуверенное, растерянное, как будто он только сейчас понял, что его слышали, что стены — и балконы — слишком тонкие, и что нет ничего более интимного, чем быть застигнутым врасплох в момент, когда ты не играешь роль. — Ты... ты слышал? — Он не договорил. Зачем? И так всё было понятно. Блондин за его спиной — Пётр даже не запомнил его имя, если оно вообще было произнесено — обнял Илью за плечи, притянул к себе, собственническим жестом, и улыбнулся Петю. Улыбнулся той улыбкой, которая говорила: я здесь главный, я победитель, я тот, кто забирает призы. Илья не отстранился. И Пётр не отвел взгляд. Они смотрели друг на друга — через метр пустоты, через звуки шоссе, через запах чая и корицы, который Пётр ощущал даже сейчас, даже сквозь чужой одеколон, который доносился с того балкона. — Слышал, — сказал Пётр. Спокойно. Ровно. Так, как будто речь шла о погоде или о том, что завтра обещают дождь. — У тебя громко. Может, шторы помогут. Или звукоизоляция. Я могу скинуть ссылку на хороший материал. — Он улыбнулся — той самой улыбкой, вежливой, отстранённой, которую надевал, как маску, когда не хотел, чтобы кто-то заглянул внутрь. Илья смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Обида? Сожаление? — но он быстро спрятал это за своей обычной маской, громкой и яркой, и рассмеялся. Громко. Слишком громко. — Sorry, man, — пробормотал он на английском, и это sorry было неправильным, потому что извиняться нужно было не за громкость, а за то, что он только что разрушил что-то, что даже не успело начаться. — Мы просто... ну, ты понял. Дэвид приехал на выходные. Мы давно не виделись. You know how it is. Дэвид. Теперь у него было имя. Идеальное, американское имя. Дэвид. Пётр повторил его про себя и почувствовал, как оно царапает горло, как кусок непрожёванной еды, который нельзя проглотить и нельзя выплюнуть. — Anyway, спокойной ночи. See you. — Илья махнул рукой и скрылся за дверью, утягивая за собой Дэвида, который на прощание бросил на Петю короткий, оценивающий взгляд — такой, каким смотрят на мебель или на домашнее животное: эта штука здесь, она не опасна, можно не обращать внимания. Дверь закрылась. Шторы задернулись. Свет погас. Пётр остался один на балконе, с остывшим чаем в кружке и с телефоном, который снова завибрировал — Влад, наверное, волновался, потому что Пётр никогда не бросал трубку, никогда не уходил вот так, не попрощавшись. Он поднял телефон, посмотрел на экран — Влад, 3 пропущенных — и нажал ответить, не успев даже поздороваться. — Петь? Ты в порядке? Что случилось? Пётр хотел сказать всё хорошо. Он хотел сказать ничего особенного, просто сосед шумел. Он хотел рассмеяться и перевести разговор на другую тему, как делал всегда, когда внутри становилось слишком тесно. Но вместо этого он выдохнул — долго, тяжело, так, как выдыхают, когда перестают притворяться, что могут дышать под водой. И сказал: — Кажется, я обречён.