Like Animals

      Ночь, окутавшая Сеул мягким, влажным покрывалом весенней свежести, казалась Чон Чонгуку бесконечно долгой и в то же время мучительно короткой. Словно само время, издеваясь, решило поиграть с ним в жестокую игру, растягивая минуты томительного ожидания в густую, вязкую патоку и сжимая мгновения близости до одного судорожного удара сердца. Он сидел, утонув в мягких подушках широкого дивана в гостиной семьи Ким, рассеянно глядя на огромный плазменный экран, по которому бежали финальные титры какого-то боевика, выбранного Тэхёном для их совместного вечера, но мысли его блуждали так далеко за пределами этой элегантно обставленной комнаты, что он вряд ли смог бы пересказать, о чем вообще был фильм. Тэхён, его лучший друг, его родственная душа, его второе «я», мирно посапывал, свернувшись в уютный клубок на противоположном конце дивана, уткнувшись носом в мягкую декоративную подушку кремового цвета. Его длинные, пушистые ресницы едва заметно подрагивали во сне, отбрасывая крошечные тени на скулы, а ровное, глубокое дыхание свидетельствовало о полном и безмятежном отключении от реальности, в которую Чонгук, напротив, был погружен с мучительной, болезненной ясностью.       Чонгук не мог его винить, ведь они провели вместе весь день, наполненный бесконечными виртуальными баталиями, поеданием немыслимого количества хрустящих чипсов, истекающей сыром пиццы и литрами сладкой, пузырящейся газировки, которая теперь бурлила в крови Чонгука ядовитой, лихорадочной энергией, вызывая странное, почти болезненное возбуждение, непривычное для его обычно спокойного и собранного состояния. Он пытался сосредоточиться на фильме, честно пытался, хватаясь за сюжет как за спасательный круг, но перед глазами то и дело всплывал образ, запечатленный где-то глубоко в подкорке его сознания, словно выжженный каленым железом. Образ, который преследовал его вот уже два года, с тех самых летних каникул, когда ему и Тэхёну было по пятнадцать, и жизнь казалась простой, понятной и лишенной этого всепоглощающего, выворачивающего наизнанку чувства, что поселилось в груди и упорно отказывалось покидать своего законного хозяина. Тогда, ранним субботним утром, ровно в девять, как они и договаривались, он, предвкушая долгожданную ночевку с лучшим другом, вошел в квартиру Кимов. Дверь открыла их домработница. Именно в тот день он и застыл на пороге гостиной, словно громом пораженный, увидев выходящего из своей комнаты старшего брата Тэхёна, Ким Намджуна. Тот появился в дверном проеме, словно воплощение всех влажных, стыдных фантазий разом, одетый лишь в облегающие темно-синие боксеры, которые сидели так низко на бедрах, что у Чонгука перехватило дыхание, а сердце пропустило болезненный, ошеломляющий удар, за которым последовала тишина, заполненная лишь оглушительным шумом крови в ушах. Его волосы, окрашенные в ослепительный, почти платиновый блонд, были растрепаны после сна самым хаотичным и в то же время самым восхитительным образом, падая мягкими, спутанными прядями на высокий, гладкий лоб и слегка прикрывая глаза, в которых еще плескалась мутная утренняя дрема. Чонгук, замерев с приоткрытым ртом, скользнул жадным, голодным взглядом по широким плечам, покрытым ровным золотистым загаром, по рельефной груди с четко очерченными грудными мышцами, которая вздымалась и опускалась в такт медленному, глубокому дыханию, по мускулистым рукам, в которых угадывалась невероятная, скрытая сила, и, наконец, остановился на длинных, стройных, но в то же время по-мужски крепких ногах, которые, казалось, не заканчивались вовсе, уводя его взгляд вверх, туда, где темная ткань боксеров предательски обрисовывала внушительную, тяжелую выпуклость. Туда он посмотреть тогда так и не решился, залившись краской жгучего, всепоглощающего стыда до самых корней волос, но именно это воспоминание, это ощущение запретного плода, это чувство, будто он заглянул в чью-то спальню и увидел нечто сакральное, врезалось в память навсегда, сделав Намджуна в его глазах самым невероятным, самым красивым и самым желанным мужчиной на всей планете, центром его личной вселенной, точкой отсчета всех его желаний.       Сейчас Чонгуку было семнадцать, и он изменился. Он возмужал, его тело, благодаря упорным, почти фанатичным занятиям спортом и танцами, обрело поджарую, гибкую мускулистость, скрытую под форменной рубашкой. Черты лица стали более острыми и определенными, а во взгляде больших, темных, оленьих глаз появилась глубина и какая-то тяжелая, взрослая сосредоточенность, свойственная человеку, который точно знает, чего хочет, даже если это желание кажется ему самому пугающим, запретным и категорически недостижимым. Тэхён, его верный друг и сообщник, оставался все таким же эксцентричным и непредсказуемым. Первенец семьи Ким, Сокджин, который раньше часто присоединялся к ним в компьютерных играх, чья красота была столь ослепительной, симметричной и безупречной, что ему прочили головокружительную карьеру в дорамах, уже делал первые, но уверенные шаги в мире шоу-бизнеса, мелькая в рекламе и эпизодических ролях. Намджун же, в отличие от своего старшего брата, выбрал путь академических свершений и покорял лучший университет Сеула с той же грацией и интеллектуальной мощью, с какой, по мнению Чонгука, делал абсолютно все в своей жизни. И каждый раз, когда Чонгук приходил в эту роскошную, наполненную светом, уютом и запахом дорогого дерева квартиру, каждый раз, когда он переступал порог и снимал обувь в просторной прихожей, его сердце замирало в сладкой, томительной надежде хотя бы мельком увидеть Намджуна, погруженного в свои толстые книги или, что было еще мучительнее и прекраснее, выходящего из душа с влажными, потемневшими от воды волосами, капли с которых падали на плечи, услышать его низкий, обволакивающий голос, который глубокими вибрациями проходил прямо по позвоночнику, вызывая стайки мурашек, разбегающихся по всему телу. И сегодня, в эти выходные, когда чета Ким уехала отдыхать в Киото, а Сокджин умчался куда-то со своими шумными друзьями-актерами на какой-то закрытый показ, оставив Намджуна корпеть над подготовкой к сессии, а Тэхёна на попечение крутой приставке, Чонгук чувствовал, что его внутренний маятник раскачивается с невероятной, опасной амплитудой между желанием быть незаметным и отчаянной, почти животной потребностью быть увиденным именно тем, кого он так долго и так безнадежно боготворил.       Фильм закончился, и в комнате воцарилась тяжелая, вязкая тишина, нарушаемая лишь тихим, размеренным дыханием спящего Тэхёна и далеким, приглушенным гулом ночного города, доносящимся сквозь плотно закрытые стеклопакеты. Чонгук осторожно, словно опасаясь потревожить и хрупкий сон друга, и собственное шаткое равновесие, поднялся с дивана. Его длинные, стройные ноги в свободных серых домашних штанах мягко, почти бесшумно ступали по прохладному, отполированному деревянному полу, когда он, ведомый какой-то смутной, инстинктивной потребностью, направился к массивной стеклянной двери, ведущей на огромный балкон, опоясывающий всю квартиру по периметру. Ему отчаянно хотелось вдохнуть свежего воздуха, почувствовать на разгоряченной коже легкое, прохладное дуновение весеннего ветра, который, возможно, смог бы немного унять тот внутренний жар, что разливался по венам, отравленный сладкой газировкой и горьковатым, дурманящим привкусом запретной одержимости. Он нажал на прохладную, тяжелую металлическую ручку, дверь с тихим, едва уловимым шипением отъехала в сторону, впуская внутрь ароматы ночи: влажную свежесть недавно политого газона в закрытом дворе элитного комплекса, тонкий, пьянящий запах распускающихся цветов яблони и что-то еще, более резкое и землистое… запах табачного дыма.       Его сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, лихорадочным, удушливым ритмом, потому что он немедленно, каждой клеточкой своего существа, понял, что не один на этом просторном балконе, залитом мягким, приглушенным светом, струящимся из окон квартиры. Там, в нескольких метрах от него, облокотившись на перила из матового стекла и задумчиво глядя куда-то вдаль, на мерцающую, усыпанную бриллиантами огней панораму вечернего Сеула, которая расстилалась перед ним словно драгоценное, живое полотно, стоял Ким Намджун. Он стоял вполоборота, и Чонгук, замерев в проеме двери, словно вор, пойманный с поличным на месте преступления, не мог отвести от него глаз, поглощая его образ с жадностью умирающего от голода. На нем была тонкая, свободная майка из белого хлопка, которая из-за легких, шаловливых порывов ветра то надувалась парусом, то плотно, почти непристойно облегала его торс, подчеркивая каждый мускул, каждый изгиб сильного, тренированного тела. Его волосы, которые он больше не красил в блонд, вернувшись к своему естественному, глубокому темно-каштановому оттенку, вновь были растрепаны, как в тот самый первый день их судьбоносной встречи, создавая вокруг его головы ореол легкой, небрежной, но от того еще более неотразимой хаотичности, и несколько прядей падали на лоб, заставляя его время от времени убирать их нетерпеливым жестом. В длинных, чутких пальцах одной руки он держал тлеющую сигарету, и тонкая, извивающаяся струйка белого дыма поднималась вверх, растворяясь в прозрачном ночном воздухе, а сам он казался воплощением усталой, меланхоличной, но невероятно, до боли, до спазма в горле, сексуальной задумчивости. Чонгук поймал себя на абсолютно бесстыдной, обжигающей изнутри мысли, что с невероятным, почти животным удовольствием сам бы стянул с него эту дурацкую тонкую майку, чтобы провести ладонями по этой груди, по этим плечам, ощутить пальцами каждый изгиб его мышц, каждую ложбинку, каждый шрам, и свести с ума самого себя. Впрочем, Ким Намджун всегда выглядел как ходячая, дышащая, живая влажная мечта, и Чонгук ни на секунду не сомневался, что девчонки бегают за ним табунами, готовые на все ради одного лишь его взгляда, и сам Чонгук, если бы это было возможно, с радостью встал бы в этот бесконечный ряд воздыхателей.       Ким, словно почувствовав чужое присутствие, медленно, как в замедленной съемке, повернул голову, и его темные, глубокие, словно омуты, глаза встретились с широко распахнутыми, испуганными, но в то же время полными неподдельного, незамутненного восхищения глазами Чонгука. Легкая, чуть усталая, но такая теплая улыбка коснулась его красиво очерченных, четко вылепленных губ, когда он узнал в застывшей фигуре друга своего младшего брата.       — О, Чонгук-и, — произнес он своим низким, слегка хрипловатым голосом. От чего Чон едва смог подавить заметную дрожь, пробежавшую по позвоночнику и осевшую где-то в низу живота. — Не ожидал увидеть тебя здесь в такое время. Тэхён-и уже спит, я полагаю? — он слегка наклонил голову набок, и жест этот вышел до невозможности грациозным, в то время как сам Чонгук все еще пытался обрести дар речи и вспомнить, как работают его легкие.       — Д-да, хён, — наконец выдавил он, ненавидя себя за это предательское, совсем мальчишеское заикание, которое всегда возникало у него в присутствии этого мужчины. — Он вырубился где-то на середине фильма. А во мне слишком много сахара, организм словно забыл об отдыхе, — он неловко усмехнулся, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя, как его щеки начинает заливать предательский, горячий румянец. — Я решил выйти подышать, чтобы не разбудить его, ворочаясь на диване.       Намджун понимающе кивнул, делая еще одну медленную, глубокую затяжку, и кончик его сигареты ярко заалел на мгновение, осветив резкие, но в то же время удивительно гармоничные, словно высеченные скульптором, черты его лица.       — У Тэхёна всегда была способность засыпать в самый неподходящий момент и в самом неудобном месте, — он выпустил струйку дыма в сторону, подальше от Чонгука, жестом, полным непреднамеренной, но оттого еще более ценной заботы, и от этого простого движения у Чонгука снова болезненно, сладко сжалось сердце. — Ну, раз уж мы так встретились, расскажи мне, как у тебя дела, Чонгук-и? Я так редко вижу тебя в последнее время, все учеба, сессия, эти бесконечные дедлайны. Как твоя школа? Все еще занимаешься танцами? Братец говорил, ты стал совсем профи, даже какие-то соревнования выигрывал.       Это был его обычный тон, его манера общения, покровительственная, но не снисходительная, манера старшего брата, который интересуется жизнью младшего члена семьи. И именно это вежливое, дистанцированное общение причиняло Чонгуку почти физическую боль, словно тупая игла, медленно проходящая сквозь сердце. Он хотел кричать, хотел вырвать из себя, что он не хочет быть просто «другом его младшего брата», что он уже давно не ребенок, что он видит в нем не старшего наставника, а мужчину, самого желанного мужчину в его вселенной, и что каждая секунда этого невинного, ничего не значащего разговора заставляет его сгорать изнутри от невысказанного, подавленного желания. Вместо этого он лишь сглотнул комок, вставший поперек горла, и постарался ответить как можно более спокойно и ровно.       — Все хорошо, хён, спасибо. Школа идет своим чередом, готовлюсь к экзаменам. Танцы… да, я все еще танцую, это единственное, что помогает… — он осекся, не закончив фразу, потому что единственное, что ему помогало по-настоящему, это мысли о самом Намджуне, но сказать об этом вслух было бы равносильно прыжку с этого самого балкона.       Парень, однако, заметил его запинку, его напряженный, почти жадный взгляд, который Чон тщетно пытался спрятать за опущенными ресницами. Он сделал последнюю, долгую затяжку, медленно, словно смакуя, затушил сигарету в стоявшей на перилах металлической пепельнице и полностью повернулся к парню, скрестив руки на груди так, что мускулы на его предплечьях напряглись и проступили под тонкой тканью майки.       — Ты знаешь, Чонгук-и, я смотрю на тебя сейчас и понимаю, что ты очень изменился с тех пор, когда я видел тебя в последний раз пару месяцев назад, — произнес он, и голос его стал чуть ниже, чуть интимнее, словно они были не на открытом балконе, а в каком-то уединенном, звуконепроницаемом месте, где слова имеют совершенно иной вес и последствия. — Ты заметно повзрослел. Похорошел. Даже черты лица стали более мужественными. Я, должно быть, старею, раз вижу, как чужие дети превращаются в молодых мужчин.       Слова эти, произнесенные столь просто и в то же время столь проникновенно, обрушились на Чонгука водопадом ледяной воды, смешанной с кипящей лавой. Его щеки, и без того теплые, теперь пылали откровенным пожаром, а сердце гулко, мощно ухало в груди, разгоняя кровь по венам с бешеной, неконтролируемой скоростью. «Похорошел», — эхом отдавалось в голове, и от того, что это сказал именно Он, этот комплимент приобретал значение Вселенского масштаба, сравнимого разве что с открытием новой галактики. Чонгук стоял, словно парализованный, не зная, куда деть руки, куда спрятать глаза, чтобы Намджун не увидел в них весь тот океан обожания и отчаянной, пугающей своей силой страсти, который плескался там, грозя выйти из берегов и затопить все вокруг.       — Спасибо, хён, — промямлил он наконец, чувствуя себя ужасно глупо, уязвимо и беззащитно под этим внимательным, оценивающим взглядом, в котором, как ему показалось на одно короткое, сумасшедшее, эйфорическое мгновение, промелькнуло что-то, отличное от простого братского интереса. Что-то более теплое, более острое, словно искра, готовая разгореться в пламя.       Ким усмехнулся уголками губ, видимо, найдя его смущение умилительным, и, сделав шаг вперед, который сократил расстояние между ними до каких-то жалких, одуряющих нескольких десятков сантиметров, протянул руку и привычным, почти интимным жестом потрепал Чонгука по волосам. Его длинные пальцы на секунду запутались в густых черных прядях, чуть сжав их у самых корней. От этого прикосновения, простого и мимолетного, по коже головы Чонгука словно прошел мощный электрический разряд, спускаясь вниз по позвоночнику и заставляя каждый нерв в его теле вибрировать на предельной, запредельной частоте.       — Ладно, Чонгук-и, не буду тебя смущать, — произнес он с мягкой усмешкой, отстраняясь и засовывая руки в карманы своих свободных домашних штанов. — Желаю тебе удачи на экзаменах. И передай этому соне, когда он проснется, что сессия — это зло, от которого ему, к счастью, пока бежать не нужно. Спокойной ночи.       С этими словами он повернулся и направился к двери, ведущей в его собственную комнату, ту самую, из которой он вышел и Чонгук впервые увидел его два года назад. И каждое его движение, каждый поворот головы, каждая линия его широкой спины под тонкой майкой навсегда и непоправимо впечатывались в память юноши, словно нанося новую, глубокую насечку на его сердце. Чон остался стоять на балконе, вцепившись побелевшими пальцами в холодные металлические перила, чтобы не рухнуть на колени от переизбытка чувств, от этого острого коктейля из счастья и фрустрации. Для парня этот вечер переставал быть просто очередными выходными у друга, он становился точкой невозврата, новой, еще более сильной гиперфиксацией, ядром его личного помешательства, потому что теперь, услышав эту мимолетную похвалу, ощутив это эфемерное, почти невесомое прикосновение, он знал наверняка — он никогда, ни за что на свете не сможет вырвать этого мужчину из своего сердца.