Лисичка

Четыре дня. Четыре бесконечно долгих, серых, наполненных тупой болью и вязкой, удушающей тишиной дня. Именно столько прошло с того самого вечера, когда Союн выбежала из дома под проливной дождь и вернулась обратно уже в чужой толстовке, с новым синяком на скуле и тяжёлым, липким страхом в душе. Жизнь превратилась в бесконечное, изматывающее ожидание. Ожидание следующего удара, следующего крика, следующего унижения. Но удара не последовало. Последовало нечто иное — гнетущая, напряжённая тишина, которая была едва ли не хуже открытой агрессии. Отец, избитый Чонгуком до полусмерти, затаился, как раненый зверь в норе, и даже не смотрел в её сторону. Школа встретила её привычным безразличием, но на этот раз оно было разбавлено жгучим, липким любопытством. Синяк на её скуле, расплывшийся из багрового в грязно-фиолетовый с жёлтыми, болезненными разводами по краям, невозможно было скрыть полностью. Она пыталась — замазывала тональным кремом, который стянула у матери ещё год назад, низко опускала голову, пряталась за рыжими прядями волос, как за занавесом. Но шила в мешке не утаишь. Одноклассники перешёптывались за её спиной, тыкали пальцами, строили догадки. Она стала главной темой для обсуждения, изгоем вдвойне. Первой из учителей заметила учительница по литературе, госпожа Ким — пожилая женщина с добрыми, но невероятно внимательными и цепкими глазами, которые, казалось, видели каждого ученика насквозь. Она задержала Союн после уроков, когда класс опустел, и попросила её подойти к столу. Её взгляд, полный тревоги, скользнул по лицу девушки и замер на скуле, где под слоем тонального крема всё равно проступал уродливый кровоподтёк. — Чон Союн, — произнесла она тихо, почти шёпотом, стараясь, чтобы никто из случайных свидетелей не услышал. — Что у тебя с лицом? Это синяк? Откуда он? Посмотри на меня. Союн внутренне сжалась в тугой, болезненный комок. Сердце забилось где-то в горле. Она ненавидела эти вопросы. Ненавидела это притворное, как ей казалось, сочувствие, за которым, как она знала по горькому опыту, ничего не следовало. Никто не пойдёт разбираться в её пьющую семью, никто не полезет в этот ад, никто не спасёт её. Им было просто любопытно, они просто выполняли свой долг, чтобы поставить галочку. Никто не хотел связываться с семьёй алкоголиков. — Я упала, госпожа Ким, — ответила она ровным, бесцветным, хорошо отрепетированным голосом, глядя куда-то в пол, на стык паркетных досок. — На лестнице. Подскользнулась после дождя. Там было очень мокро и скользко. Я не заметила лужу. Учительница смотрела на неё долгим, изучающим, почти рентгеновским взглядом. Она явно сомневалась. Слишком уж характерный был синяк — не ссадина от падения, а ровный, расплывчатый след от тупого удара, слишком уж замкнутой, затравленной и отстранённой была эта рыжая девочка, которая всегда сидела одна и никогда не смотрела в глаза. Но что она могла сделать? Без заявления от самой ученицы, без её согласия, без доказательств, её руки были связаны по рукам и ногам бюрократическими правилами. — Хорошо, — тяжело вздохнула она наконец, и в этом вздохе было куда больше горечи и бессилия, чем в любых словах. — Будь аккуратнее в следующий раз. И запомни, Союн: если что-то случится, если тебе нужна будет помощь или ты просто захочешь поговорить, ты всегда можешь подойти ко мне. В любое время. Я серьёзно. Союн коротко кивнула и быстро, почти бегом, вышла из класса. «Поговорить». Как будто разговоры могли хоть что-то изменить. Как будто слова могли стереть синяки, вылечить душу и заставить отца бросить пить. Пустые, ничего не значащие слова. Чонгук сдержал слово. После той ужасной ночи, когда он избил отца до полусмерти, он запугал его так, что тот теперь даже не смотрел в сторону дочери. Когда Союн проходила мимо, он просто отворачивался к стене или торопливо выходил из комнаты, стараясь не встречаться с ней взглядом. В их квартире установилось хрупкое, напряжённое, пропитанное страхом перемирие, похожее на зловещую тишину перед новым, ещё более мощным взрывом. Но Чонгука это не успокаивало. Он знал, что алкоголикам нельзя верить, что их страх сиюминутен. Каждый вечер, без исключений, он возвращался домой ночевать, чего раньше не делал неделями, пропадая в своих мутных делах. Он садился на кухне за чистый, пустой стол и молча пил чай, кружку за кружкой, прожигая отца, если тот выползал из своей комнаты, взглядом, полным ледяной, концентрированной угрозы. Это был молчаливый, но невероятно красноречивый акт устрашения и контроля. «Я здесь. Я слежу. Только попробуй», — говорил этот взгляд. Но Союн знала, чувствовала это своей кожей: он возвращается не только ради отца. Его взгляд, тяжёлый и испытующий, каждый раз невольно скользил к её двери, к шкафу. Он искал ту чужую толстовку. Он помнил о ней, и подозрения грызли его изнутри, не давая покоя. Он не поверил ни единому слову в её глупой, наивной истории про одноклассника. Союн это чувствовала каждой клеточкой своего существа, и потому поступила единственно верным способом: толстовку она застирала, тщательно, несколько раз прополоскав с порошком, чтобы намертво избавиться от запаха чужого, сладковатого парфюма и въевшегося табака, высушила на горячей батарее и аккуратно, сложив в несколько раз, убрала на самую дальнюю, тёмную полку шкафа, под стопку старых, колючих шерстяных свитеров. Подальше от глаз. Но не от мыслей. Она каждый вечер, оставаясь одна в их комнате, ловила себя на том, что думает о Тэхене. Не о Вэе — о Тэхене. О его тёплой и чистой квартире, о его тихом, спокойном голосе, о горьком, обжигающем чае и о том, как он по-дурацки, нежно щёлкнул её по носу на прощание. Это воспоминание было её тайным, постыдным сокровищем. К пятнице внутреннее напряжение достигло своего абсолютного пика. Оно скручивало её изнутри, давило на грудную клетку, мешало дышать. Ей отчаянно, до дрожи в коленях хотелось вырваться из дома, где воздух был пропитан страхом, перегаром и взаимной лютой ненавистью, и из школы, где она снова стала объектом перешёптываний и косых взглядов из-за своего синяка. Хотелось хоть глотка свободы, хоть одного вечера, чтобы не думать ни о чём. Чонгук снова ушёл рано утром, оставив ей на столе денег — уже заметно больше обычного. То ли запоздалое чувство вины за то, что не может всегда быть рядом, то ли молчаливая попытка хоть как-то скрасить её убогое, лишённое радостей существование. Союн взяла мятые купюры и, почти не колеблясь, решила — сегодня она прогуляется. Одна. Просто подышит влажным, осенним воздухом, послушает музыку в своих стареньких наушниках, купит себе энергетик и, может быть, сигареты — её личный, постыдный секрет, её единственный способ выпустить пар. Вечер пятницы опустился на район быстро и как-то хищно, окрасив серые, унылые панельки в грязно-оранжевые, почти зловещие тона заката. Союн неторопливо шла к знакомому до каждой выбоины в асфальте магазину «Продукты 24», который ярким, неоновым пятном выделялся посреди тёмного двора. На ней была та же школьная форма — тёмно-синяя, уже слегка потёртая юбка до середины бедра, белая блузка, которую она не заправила, и тёмный пиджак, который она принципиально не застегнула, несмотря на прохладный, пронизывающий ветер. Синяк на скуле, благодаря чудодейственной мази Чимина, почти сошёл, оставив после себя лишь лёгкую, желтоватую тень, и она чувствовала себя почти нормально. Почти свободной. В магазине было пусто и сонно, только у кассы мялся какой-то помятый мужик с бутылкой дешёвого, палёного пива. Пахло просрочкой, хлоркой и дешёвыми сигаретами. Союн прошла к холодильникам, взяла с полки холодную, запотевшую серебристую банку энергетика — самого дешёвого, но самого злого, — и направилась к кассе. Её рука уже привычно потянулась к витрине с сигаретами, как вдруг она заметила его. Тэхен стоял у противоположного конца прилавка, в отделе с алкоголем, спиной к ней. Он был, казалось, полностью поглощён процессом выбора: в его пластиковой корзине уже громоздились бутылки с дешёвой водкой, цветные банки джин-тоника, бутылка какого-то подозрительного, тёмного рома и пара литровых бутылок пива. Прямо скупка всего спиртного в радиусе километра. Он выглядел сегодня максимально по-пацански, по-гоповатому: снова эта неизменная чёрная бандана на голове, скрывающая волосы, широкая спортивная куртка с белыми лампасами на рукавах, массивная, явно краденая серебряная цепь на шее. Тот самый наглый, самоуверенный Вэй из Хонды Аккорд, от которого у неё когда-то бежали мурашки по коже. Он её не заметил. Союн замерла у кассы, и в её душе проснулось странное, незнакомое, тревожное чувство. Она могла бы просто взять своё, расплатиться и тихо уйти в ночь. Это было бы самым разумным, самым безопасным решением. Но ноги, словно против её воли, сами понесли её к нему. — Скупаешь весь алкогольный отдел? — раздался её тихий, ироничный, почти насмешливый голос за его спиной. — Готовишься к вечеринке или к маленькому, локальному апокалипсису? Тэхен резко, почти испуганно обернулся, и его тёмные глаза, на мгновение ставшие серьёзными и сфокусированными, узнали её. На его лице, словно по щелчку выключателя, медленно расплылась широкая, знакомая, наглая и гоповатая улыбка. Он снова стал тем самым Вэем, развязным и насмешливым, будто и не было того тихого, интимного вечера с чаем и разговорами о детстве под шум дождя. — О, какие люди, рыжая! — воскликнул он, картинно всплеснув свободной рукой и чуть не уронив корзину. — А я уж думал, ты совсем пропала, как в воду канула. Выглядишь, кстати, обалденно. Этот синяк... он тебе даже идёт. Добавляет шарма, брутальности. Тебе идёт. Союн закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный затылок. Вот он. Тот самый Вэй, которого она знала. И она почему-то была этому несказанно рада. Она не хотела, чтобы он снова смотрел на неё с жалостью, с этим щенячьим сочувствием в глазах. Жалость её душила, унижала, заставляла чувствовать себя слабой и убогой. — Идиот, — буркнула она тихо, но без капли злобы. — У тебя что, и правда сегодня новоселье? Не шутишь? — Ага, — он кивнул, перекладывая корзину в другую руку. — Сегодня. Прямо сейчас. Вот, видишь, затариваюсь по полной программе. Приходи. Я же тебя приглашал официально. Будет весело, музыка, свои люди, всё дела. Без напрягов. Союн замялась, переминаясь с ноги на ногу. Прийти одной на взрослую вечеринку к малознакомому парню, который намного старше неё, ночью, в пятницу? Это было форменным безумием, билетом в один конец. Чонгук бы её убил. Без суда и следствия. Просто придушил бы голыми руками. Но с другой стороны, Чонгук сегодня по-любому будет не раньше двух-трёх часов ночи, если не под утро, и дома её ждали только серые, давящие стены, гнетущая, звенящая тишина и страх. А здесь... здесь ей предлагали что-то новое, неизведанное, запретное. Что-то, от чего сердце начинало биться чаще и громче, разгоняя адреналин по венам. — Ладно, чёрт с тобой, — выдохнула она, принимая самое безрассудное решение в своей жизни. — Уговорил. Только не жалей потом. — Вот это я понимаю, правильный настрой! — Тэхен просиял так, словно выиграл в лотерею. Он заметил в её руках банку энергетика и пачку дешёвых сигарет. — О, нет, нет, нет. Это мы сейчас уберём. Никакой самодеятельности. Он ловко, почти не глядя, выхватил у неё покупки и положил их в свою корзину поверх бутылок. — Эй! — возмутилась Союн, пытаясь вернуть своё, но он уже направился к кассе широким, уверенным шагом. — Я плачу, — бросил он через плечо тоном, не терпящим возражений. — Считай это моим вступительным взносом за то, что такая красивая и колючая девушка почтит наше скромное мероприятие своим присутствием. Союн снова закатила глаза, но спорить и устраивать сцену в магазине не стала. Бесполезно. Этого парня, кажется, переспорить было невозможно. Он привык всё делать по-своему. Через пятнадцать минут они уже поднимались по чистой, не заплёванной лестнице в его квартиру. Ещё в подъезде было слышно, как из-за двери на пятом этаже доносится глухой, вибрирующий бас музыки и пьяный, возбуждённый гул голосов. Тэхен толкнул дверь, и на Союн тут же обрушилась плотная, почти осязаемая волна звука, запахов и приглушённого света. Квартира разительно преобразилась. Вся немногочисленная мебель была сдвинута к стенам, освобождая пространство, на столе в центре комнаты громоздились в хаотичном беспорядке закуски — нарезка, чипсы, дешёвые конфеты — и целая батарея разнокалиберных бутылок. Приглушённый, красноватый свет от дешёвой гирлянды создавал интимный, почти клубный полумрак. Народу было значительно больше, чем она ожидала. Человек двенадцать, не меньше. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным смесью табачного дыма, сладких женских духов и алкогольных паров. В основном это были парни, одетые по той же, до боли знакомой моде — дорогие, часто краденые спортивные костюмы, массивные кроссовки, серебряные цепи на шеях. Но были и девушки. Те самые, что обычно трутся возле таких парней: яркий, вызывающий макияж, длинные нарощенные ресницы, обтягивающие, блестящие платья, запах приторно-сладких, дешёвых духов. Они курили, картинно стряхивая пепел в пластиковые стаканчики, пили коктейли из таких же стаканчиков и громко, визгливо смеялись, бросая на вошедшую Союн оценивающие, презрительные, слегка ревнивые взгляды. Она тут же почувствовала себя белой вороной, не в своей тарелке. Рыжая, без грамма косметики на лице, в этой дурацкой школьной юбке и пиджаке, она была здесь абсолютно чужой, пришельцем из другого, серого и скучного мира. — Не дрейфь, рыжая, всё нормально, — шепнул ей на ухо Тэхен, заметив её мгновенное замешательство и лёгкую дрожь, и легонько подтолкнул ладонью в спину, направляя вперёд. — Пойдём, я тебя с пацанами познакомлю. Они смирные, не кусаются. Ну, почти. Он бесцеремонно, но аккуратно провёл её сквозь плотную, пьяную толпу в дальний угол комнаты, где на продавленном диване вальяжно расположилась знакомая троица. Одного она узнала сразу, без подсказок — это был Намджун, тот самый высокий и серьёзный парень с умным, проницательным лицом, что помогал Тэхену переезжать и таскать тот неподъёмный диван в гараже. Он сидел, слегка ссутулившись, и приветливо, тепло кивнул ей, отпивая из своей банки. Второй был его полной, абсолютной противоположностью: яркий, с задорными, искрящимися, словно у ребёнка, глазами и ослепительной, заразительной улыбкой, которая, казалось, освещала всё вокруг. Он тут же вскочил с дивана, излучая невероятную, неуёмную энергию. — О, так это и есть та самая легендарная рыжая?! — воскликнул он громко и радостно. — Я Чон Хосок! Для друзей просто Хоби, твоя надежда, твой ангел и твоё солнышко! Очень, очень рад наконец-то познакомиться лично! Третий парень... спал. Или делал вид, что спал. Он сидел, глубоко и вальяжно откинув голову на спинку дивана, и его глаза были плотно закрыты. На вид он был самым отстранённым, самым взрослым и самым загадочным из всей компании, с нездоровой бледной кожей и тёмными, слегка растрёпанными, давно не мытыми волосами, спадающими на лицо. — А это Мин Юнги, — Тэхен небрежно махнул рукой в его сторону, даже не пытаясь говорить тише. — Не обращай внимания, он всегда такой, это его фишка. Может спать где угодно и когда угодно, хоть на гвоздях. Потом проснётся и сделает вид, что всё это время внимательно слушал и анализировал. — Я слушал, — не открывая глаз и даже не шелохнувшись, пробормотал Юнги, и лёгкая, едва заметная, саркастичная ухмылка тронула его тонкие губы. Союн, чувствуя жуткую неловкость и скованность, немного неуклюже, как деревянный Буратино, протянула руку для приветствия. — Приятно познакомиться, — тихо, почти шёпотом сказала она, стараясь перекричать музыку. Хосок с энтузиазмом и силой потряс её ладонь, Намджун снова вежливо кивнул, а Юнги, не открывая глаз и не меняя позы, просто медленно поднял свою руку в ленивом приветственном жесте. Всё это было странно, сюрреалистично, но от этой компании, несмотря на их брутальный, гоповатый вид, веяло каким-то странным спокойствием и уверенностью. Они не смотрели на неё как на чужака или добычу. Тэхен бесцеремонно усадил её на диван рядом с собой и тут же ловко сунул ей в руку маленькую, запотевшую стопку, до краёв наполненную кристально прозрачной жидкостью. — Держи, не теряйся. Это штрафной. За опоздание к самому началу, — сказал он, подмигивая. Союн осторожно принюхалась. В нос ударил резкий, обжигающий, химический запах дешёвого спирта. Водка. Самая настоящая, палёная. Она, конечно, пила и раньше: тайком таскала у отца недопитые бутылки с пивом, пару раз пробовала отвратительное, кислое вино из коробки с девчонками за гаражами, когда её ещё принимали в компанию. Но водку — никогда. Однако страх опозориться перед этими взрослыми, уверенными в себе парнями был в сто раз сильнее страха перед неизвестным алкоголем. Она набрала в лёгкие как можно больше воздуха, словно перед прыжком в воду, и одним резким, заученным движением опрокинула стопку в рот. Обжигающая, как лава, жидкость мгновенно прошлась огнём по горлу, перехватило дыхание. Она поперхнулась и закашлялась, на глазах выступили невольные слёзы. — Ух ты! Ого! — присвистнул Хосок. — А мелкая-то, смотрю, не промах! Уважаю! Союн с вызовом посмотрела на Тэхена, который одобрительно ухмылялся. Она не показывала слабости. Она утёрла губы тыльной стороной ладони и с громким стуком поставила пустую стопку на стол. Дальнейший вечер окончательно превратился в один сплошной, пьяный, смазанный калейдоскоп. Парни говорили о чём-то своём, обсуждая каких-то «уважаемых людей», «общие дела», «предстоящие стрелки» и «ближайшие движухи». Союн почти не слушала их разговоры. Она просто тихо сидела на своём углу дивана, сжимая в руке уже третий по счёту пластиковый стаканчик с приторно-сладким, но коварным джин-тоником. Алкоголь делал своё чёрное, расслабляющее дело. Страх, неловкость, скованность и напряжение понемногу отступали, растворяясь без остатка в приятном, обволакивающем тепле, которое медленно разливалось по всему телу от желудка к конечностям. Голова слегка кружилась, музыка стала громче, ритмичнее и понятнее. Ей вдруг стало на удивление хорошо и легко, словно она сбросила с плеч тяжёлый, невидимый груз. В какой-то момент Тэхен, который тоже уже был изрядно, заметно пьян, непринуждённо и по-хозяйски широко развалился на диване, глубоко откинувшись на его скрипучую спинку. Его рука небрежно скользнула вверх и легла на спинку дивана, прямо за её спиной, не касаясь, но создавая чёткое, недвусмысленное ощущение того, что он её обнимает, что она под его защитой. Союн заметила это краем глаза, но не отодвинулась, не отстранилась. Наоборот, ей захотелось придвинуться ближе, почувствовать его тепло. Тепло от его тела, его запах — резкая смесь табака и сладковатого, терпкого парфюма, — всё это дурманило голову и будоражило кровь не хуже дешёвого алкоголя. К дивану подошли ещё какие-то парни, которых она не знала, и Намджун с Хосоком тут же втянули их в оживлённый, эмоциональный разговор. Даже Юнги внезапно проснулся и вставлял свои короткие, полные едкого сарказма и чёрного юмора фразы, от которых все взрывались смехом. Тэхен наклонился к самому уху Союн, чтобы она могла услышать его сквозь грохот басов. Его горячее дыхание обожгло её шею, и по всему телу мгновенно побежала целая армия колючих, электрических мурашек. — Ну как ты, рыжая? Не жалеешь, что пришла? — спросил он. — Тебе не плохо? Может, воды принести? — Мне не плохо, — ответила она, поворачивая голову к нему. Их лица оказались непозволительно, опасно близко. В красноватом полумраке его глаза блестели, казались бездонными, пьяными и невероятно притягательными. — Мне хорошо. Очень хорошо. Она не знала, зачем сделала это. Может быть, алкоголь нажал на какую-то потайную, красную кнопку, отключив страх, осторожность и инстинкт самосохранения. Может быть, ей просто было пятнадцать, и ей отчаянно, до дрожи захотелось почувствовать себя живой, желанной и настоящей. Но она потянулась вперёд и прижалась своими губами к его. Это был не робкий, невинный, детский поцелуй в щёчку. Это был поцелуй пьяной, отчаянной, изголодавшейся по теплу и ласке девушки, которая хотела почувствовать хоть что-то кроме боли. Тэхен ответил немедленно, жадно и требовательно. Его рука, до этого расслабленно лежавшая на спинке дивана, скользнула на её плечи, притягивая её ещё ближе к себе. Его губы были тёплыми, мягкими, настойчивыми и пахли джин-тоником и сигаретами. Она почувствовала, как его большая, горячая ладонь легла на её колено. Тяжёлая и уверенная. А затем она начала медленно, очень медленно и мучительно двигаться вверх, скользя по голой коже бедра под задравшимся подолом её короткой школьной юбки. Союн не остановила его. Она лишь чуть громче, прерывисто вздохнула в поцелуй, чувствуя, как внутри разливается жар, как низ живота наливается приятной, тянущей, незнакомой тяжестью. Страха не было. Алкоголь стёр все границы, оставив только это пьяное, сумасшедшее, всепоглощающее желание. Она вдруг стала смелее, чем сама от себя ожидала. В следующую секунду она уже перекинула ногу через его бёдра, задирая и без того короткую юбку, и села на него сверху, прямо на колени, лицом к лицу. Её руки упёрлись в его грудь, чувствуя, как быстро и сильно колотится его сердце. — Ого, — выдохнул Тэхен, оторвавшись от её губ, и его голос стал хриплым, низким, полным животного желания. — Какая ты... нетерпеливая и горячая. А с виду и не скажешь. Его слова были как разряд тока, прошедший по всему её позвоночнику. Она ничего не ответила, лишь обвила его шею руками, притягивая ближе, и снова впилась в его губы. Его ладони легли на её талию, скользнули вверх по спине, задирая тонкую ткань блузки. Каждое его прикосновение, казалось, прожигало нежную кожу насквозь. Их тела слились в одно целое, и она чувствовала всё: и его горячее, сбившееся дыхание, и быстрое биение его сердца, и то, как сильно он возбуждён. Это чувство, опасное и новое, пьянило её больше любого алкоголя. — Чон Чонгук! Братан! Вот ты где, мы тебя уже заждались! Давай к столу! Громкий, радостный крик, донёсшийся из прихожей, разрезал музыку и пьяный гул, словно острый нож. Имя «Чонгук» ударило по ушам, по голове, по сердцу, отрезвляя, как пощёчина. Это было как ушат ледяной воды, вылитый прямо за шиворот. Её сердце остановилось на мгновение, а потом забилось где-то в горле. Она моментально сползла с колен Тэхена, который всё ещё не понимал, что, чёрт возьми, происходит. Она резко обернулась, вглядываясь в толпу, отчаянно надеясь, что ослышалась. Что это просто совпадение. Мало ли Чонгуков на свете. Но это был не другой Чонгук. В проёме двери, ведущей в прихожую, стоял её брат. Чон Чонгук. Его лицо, только что явно расслабленное — они с Чимином, видимо, тоже были приглашены, — застыло в ледяную, непроницаемую маску. За его спиной маячил вездесущий Чимин, на лице которого застыло выражение крайней степени шока. Чонгук смотрел прямо на неё. На то, как она только что сидела на коленях у другого мужика и целовалась с ним. Алкоголь из её крови словно испарился за одну-единственную секунду. На смену пьяному дурману и возбуждению пришёл дикий, животный, парализующий страх. Она вскочила с дивана и буквально бросилась сквозь толпу к брату. — Чонгук! — закричала она, хватая его за руку. — Чонгук, не надо! Пожалуйста, послушай меня! Он не слушал. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах горел такой огонь, какого она не видела никогда. Это была холодная, концентрированная ярость пополам с чувством предательства. — Отойди, Союн, — процедил он сквозь зубы. Его взгляд был прикован к Тэхену. — Вэй! Выйдем. Сейчас же. Голос Чонгука прозвучал как приговор. Тэхен, всё ещё ошарашенный внезапным появлением друга на своей же вечеринке, медленно поднялся с дивана, одёргивая задравшуюся футболку. Выглядел он растерянным, но не испуганным. Скорее, сбитым с толку и пытающимся понять, что, собственно, только что произошло. Его мысли метались, как перепуганные птицы в клетке: Почему он здесь? И почему он смотрит на него с такой яростью, словно готов убить на месте? Союн вцепилась в руку брата обеими руками, пытаясь удержать его на месте, но это было всё равно что пытаться остановить мчащийся на полной скорости поезд голыми руками. Мышцы на его руке были напряжены, как стальные тросы, и она чувствовала, как под её пальцами перекатываются тугие узлы. Он даже не замечал её усилий — весь его мир сузился до одной точки. До человека, который только что сидел на диване и целовал его младшую сестру. — Чонгук, пожалуйста, — её голос дрожал и срывался, как натянутая струна. — Не надо драки. Я сама пришла. Он меня не заставлял. Я сама его поцеловала. Он вообще не знал, что я здесь окажусь... — Я сказал, отойди, — повторил он ледяным тоном, даже не взглянув на неё. Его взгляд был прикован к Тэхену, как лазерный прицел, и в этом взгляде не было ничего, кроме холодной, концентрированной, смертельной угрозы. Музыка всё ещё гремела, сотрясая стены, но люди вокруг начали переглядываться, перестали пить и танцевать. Почувствовали опасность. Воздух в комнате сгустился, стал вязким и электрическим. Чимин, стоящий за спиной Чонгука, осторожно, но крепко положил руку на плечо Союн и тихо, почти шёпотом, сказал: — Пойдём, мелкая. Не лезь. Они сами разберутся. По-мужски. — В его голосе была тревога, но и уверенность: он знал обоих и понимал, что вмешиваться сейчас — только хуже. — Нет! — она дёрнулась, попыталась вырваться, но Чимин держал крепко, не давая ей снова броситься в эпицентр взрыва. Его пальцы мягко, но непреклонно сомкнулись на её плече. Тэхен подошёл. Медленно, осторожно, словно ступая по минному полю. Он кивнул Чимину как старому знакомому — коротко, сухо, — бросил быстрый, полный сожаления взгляд на Союн и снова посмотрел на Чонгука. Он не пытался оправдываться заранее, не прятал глаза, не делал вид, что ничего не произошло. Его лицо было решительным. — Пошли, Чонгук, — сказал он тихо, почти спокойно, хотя внутри у него всё дрожало. — Только не здесь. Не при всех. Там, на площадке. Поговорим. Они вышли втроём: Чонгук первым, широким, размашистым шагом, Тэхен за ним, и Чимин, который предусмотрительно закрыл за собой дверь, отрезая их от десятков любопытных, пьяных глаз и ушей. Союн выскользнула следом, как тень, и прижалась спиной к холодной, облупленной стене подъезда, чувствуя, как бетон холодит даже сквозь толстовку. На лестничной площадке было непривычно, оглушительно тихо после грохота музыки. Гул басов остался за дверью, превратившись в глухое, едва различимое биение. Слышно было только их дыхание — тяжёлое, рваное, злое у Чонгука, и настороженное, почти спокойное, но выдававшее напряжение у Тэхена. Где-то этажом выше монотонно, с размеренностью метронома, капала вода из протекающего крана, и этот звук раздражал, как писк комара в ночи. Чонгук стоял, сжимая и разжимая кулаки. Костяшки хрустели. Он не хотел драки — по крайней мере, не здесь и не сейчас. Драка — это самое простое, самое примитивное решение. Но он хотел ответов. Чётких, ясных, честных ответов. Хотел понять, как это вообще могло произойти. — Какого хрена, Вэй? — его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела такая сталь, что у Союн по спине побежали мурашки размером с горошину. Он впервые за весь вечер назвал его не по имени, а по кличке, и это звучало как приговор, как последнее слово перед казнью. — Какого хрена ты прижимал на своём чёртовом диване мою младшую сестру? Объясни мне всё, Вэй. Я жду. И, клянусь, если ты соврёшь хоть в одном слове, я это почувствую. Тэхен сглотнул. Кадык нервно дёрнулся. Он провёл ладонью по лицу, убирая пряди влажных от пота волос со лба. Он не прятал взгляд. Смотрел Чонгуку прямо в глаза. — Я не знал, Чонгук, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, такая неподдельная, обезоруживающая честность, что даже Чонгук на секунду замер. — Клянусь тебе чем хочешь. Своей жизнью, жизнью своей матери. Я не знал, что она твоя сестра. Вы носите одну фамилию — Чон. Но я просто не сопоставил. В этом районе сотни Чонов. Я не думал, что она... что вы... — Не знал? — Чонгук горько, невесело усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем злости. — Ты не знал, что она моя сестра, и поэтому лапал её на своём чёртовом диване, пока она сидела у тебя на коленях, как... — он осёкся, не в силах договорить, не в силах произнести то грубое, грязное слово, которое вертелось на языке. Союн, стоявшая у стены, судорожно всхлипнула, и этот тихий, жалобный звук эхом разнёсся по пустой лестничной клетке. Ей хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в бетоне, исчезнуть. Она была виновата. Во всём. С самого начала. — Чонгук, — Тэхен сделал осторожный шаг вперёд и поднял руки в примирительном жесте, ладонями вверх, показывая, что он безоружен, — послушай меня. Выслушай, пожалуйста, не перебивай. Я не собирался её обижать. У меня нет к ней... это не просто интрижка, не просто желание переспеть. У меня серьёзные намерения. Она мне... Я к ней не как к проходной, не как к очередной. Я бы никогда не сделал ей больно. Никогда. Не насильно, не против воли. Ты же меня знаешь, Чонгук, мы с тобой не первый день знакомы. Ну, пожалуйста, поверь мне. — Серьёзные намерения? — переспросил Чонгук ледяным тоном, и в его голосе снова зазвучала угроза, как далёкий раскат грома. — Серьёзные намерения, значит. Хорошо. Тогда ответь мне на один простой вопрос. Ты, такой серьёзный и взрослый мужик, со своими грёбаными серьёзными намерениями, просто забыл спросить у этой девушки её возраст? Тебе это не показалось важным? Ты знаешь, сколько ей лет, Вэй? Повисла пауза. Долгая, мучительная, тягучая, как смола. В этой паузе можно было услышать, как падает пылинка. Все замерли. Даже Чимин перестал дышать. — Я думал... — начал Тэхен, но осёкся на полуслове, потому что уже понял. По лицу Чонгука, по его горящим глазам, по тому, как дрожали его сжатые кулаки, он уже всё понял. И от этого понимания внутри у него всё оборвалось и рухнуло в ледяную пропасть. — Ты думал, что ей семнадцать? Восемнадцать? — Чонгук почти рычал, каждое слово было как удар хлыста. — Что она студентка? Что она уже взрослая? Ты даже не спросил, Вэй. Ты даже не поинтересовался. А я тебе скажу. Ей пятнадцать. Пят-над-цать. Понимаешь? Ей ещё в школе сидеть три года. Ты понял это своей тупой головой?! Пятнадцать! Слова повисли в холодном воздухе. Тяжёлые, как бетонные плиты, как могильные камни. Тэхен медленно, словно в кошмарном сне, повернул голову и посмотрел на Союн. Его лицо изменилось до неузнаваемости. Это не был гнев, не разочарование, не досада. Это был самый настоящий, ледяной, всепоглощающий, парализующий шок. Его рот приоткрылся, глаза распахнулись, зрачки расширились. Он смотрел на неё так, словно видел в первый раз. Словно только что узнал о ней что-то чудовищное. — Пятнадцать? — его голос сел, стал чужим, хриплым, едва слышным. Он обращался не к Чонгуку. Он обращался прямо к ней. — Союн, скажи мне... скажи мне, что это неправда. Скажи, что он шутит. Пожалуйста. Союн стояла, вжавшись спиной в холодную стену так сильно, словно хотела слиться с ней, и слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые, блестящие в тусклом свете лампочки дорожки. Она чувствовала, как внутри всё рушится, разбивается вдребезги. Она уничтожила всё. Их дружбу. Их зарождающиеся отношения. То хрупкое, прекрасное, что только начинало расцветать между ними. Она обманула его. Она обманула их всех. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла выдавить ни звука — горло перехватило спазмом. — Скажи мне, — повторил Тэхен, и в его голосе была уже не просьба, а отчаянная, последняя мольба. Он шагнул к ней, забыв о Чонгуке. — Скажи мне, что это неправда. Союн. Посмотри на меня. Она не могла врать. Не сейчас. Не ему. Не после всего, что было между ними — пусть даже за это короткое время. Она лишь судорожно, коротко, почти незаметно, одними ресницами кивнула головой. Один раз. Этого было достаточно. Этого кивка хватило. Тэхен замер, словно громом поражённый. Он закрыл глаза и тяжело, прерывисто, с присвистом выдохнул, словно пропустил сильнейший удар под дых, выбивший из лёгких весь воздух. Он отступил на шаг, пошатнувшись, и привалился плечом к холодной, шершавой стене, как будто ноги перестали его держать. Одна его рука безвольно повисла, вторая закрыла лицо. — Пятнадцать... — прошептал он, и это слово прозвучало как стон. Как проклятие. Он убрал руку от лица и посмотрел куда-то в грязный пол, на окурки и пыль. — Чонгук... Я не знал. Я правда, клянусь, не знал. Она мне не говорила. Я думал, она в выпускном классе. Если бы я знал... Да я бы никогда... — Что «никогда», Вэй? — голос Чонгука стал тише, но не мягче. Он всё ещё был полон яда. — Ты бы никогда не пригласил её к себе? Не накачал бы её дешёвой водкой? Не стал бы лапать, как последнюю шлюху? — Я не накачивал её! — Тэхен резко вскинул голову, и в его глазах впервые за всё это время блеснуло что-то похожее на отчаяние, на гнев, на протест. — Она сама... Я не знаю, как так вышло, Чонгук. Всё было нормально. Мы просто сидели на диване, общались, смеялись. Она сама меня поцеловала, я тебе клянусь чем угодно! Я не принуждал её! Я бы никогда не стал... — Даже если это так, — жёстко перебил его Чонгук, делая шаг вперёд и оказываясь почти вплотную к нему, — это ничего, абсолютно ничего не меняет. Ты взрослый мужик, Вэй. Тебе двадцать один год. Ты на шесть лет старше. Ей пятнадцать. И ты должен был это проверить. Спросить. У неё. У меня. У кого угодно. Ты понимаешь, чем это всё могло закончиться, если бы я не вошёл? Ты вообще понимаешь, что я мог бы тебя посадить? Прямо сейчас. За совращение несовершеннолетней, ты, идиот! Слёзы Союн перешли в тихие, отчаянные, беззвучные рыдания, от которых вздрагивали плечи. Она закрыла лицо ладонями и сползла по стене вниз, садясь на корточки. — Простите... — прошептала она, и этот шёпот, полный боли и раскаяния, был громче любого крика. — Прости меня, Чонгук. Прости меня, Тэхен. Пожалуйста, простите. Это всё я. Это я во всём виновата. Я не сказала ему. Я специально не говорила, потому что боялась, что он уйдёт. Я дура. Я такая дура. Я просто хотела... — Что «хотела», Союн? — резко развернулся к ней Чонгук, и его голос сорвался почти на крик. — Что ты, чёрт возьми, хотела?! Чтобы тебя, как дешёвую, на этой пьяной вечеринке облапали и, может, трахнули?! Ты этого хотела, отвечай! Отомстить отцу? Мне? Себе?! — Нет!!! — закричала она в ответ, и её голос эхом разнёсся по пустому подъезду, отражаясь от стен. — Я просто хотела хоть раз в жизни не быть изгоем! Я хотела, чтобы на меня посмотрели не как на жертву, не как на пустое место, не как на дочь алкашей! Чтобы меня не жалели, не тыкали пальцем! Я хотела побыть нормальной! Хоть один вечер! Её крик затих, и в наступившей звенящей тишине вдруг стало слышно, как где-то внизу, на первом этаже, гулко хлопнула подъездная дверь. Кто-то вошёл или вышел. Чимин, который всё это время стоял молча, опершись спиной на холодные металлические перила и скрестив руки на груди, наконец решил, что этот спектакль затянулся. Он оттолкнулся от перил и встал ровно между Чонгуком и Тэхеном, как рефери на ринге. Его лицо было серьёзным и сосредоточенным. — Всё, хорош. Хватит, — сказал он твёрдо, не терпящим возражений тоном. — Чонгук, ты получил свои ответы. Ты их услышал. Вэй реально не знал. Он не педофил, не извращенец и не урод. Он просто дурак. Обыкновенный дурак, который не спросил возраст. А ты, Союн, — он повернулся к ней, всё ещё сидящей на корточках, — ты молодец, что честно призналась, но, боже мой, больше так не делай. Никогда, слышишь? Ни с кем. Ты поняла? Союн кивнула, всё ещё не отрывая ладоней от мокрого лица. Чонгук стоял и тяжело, со свистом дышал. В нём боролись два чувства: дикое, почти животное желание врезать Тэхену по лицу так, чтобы тот на всю жизнь запомнил этот урок, и холодное, рациональное понимание того, что Чимин прав. Тэхен не знал. А его сестра... его глупая, отчаянная, заблудившаяся в этом дерьмовом мире сестра — была такой же жертвой обстоятельств, как и они все. — Ты, — Чонгук поднял руку и ткнул указательным пальцем прямо в грудь Тэхена, заставляя его отшатнуться, — забудешь её имя. Забудешь этот вечер. И больше никогда, слышишь, никогда в жизни не подойдёшь к ней ближе чем на сто метров. Ты меня понял, Вэй? Тэхен поднял голову. Его взгляд всё ещё был шокированным, пустым, потерянным, но он уже взял себя в руки. Он выпрямился. — Я понял, — тихо ответил он. А потом медленно, преодолевая сопротивление, повернул голову и посмотрел на Союн. На её сжавшуюся фигурку у стены. На её дрожащие, опущенные плечи. На её рыжие волосы, которые разметались по его толстовке. На эту странную, колючую, невозможную девчонку, которая перевернула его жизнь, разнесла её в клочья и вывернула наизнанку за какую-то неделю. И тихо, одними губами, добавил: — Прости. За всё. Я правда не знал. Союн не смогла ему ответить. Она даже не смогла поднять голову. Она просто отвернулась к стене, закрыв лицо руками. Чонгук схватил её за локоть — рывком, без церемоний — и поволок вниз по лестнице. Чимин, задержавшись всего на секунду, подошёл к Тэхену и по-братски, с пониманием хлопнул его по плечу. Не сильно, но ощутимо. — Идём, Вэй. Вечеринка закончена. Завтра поговорим на трезвую голову. Тэхен кивнул, но не двинулся с места. Чимин пожал плечами и пошёл вниз, догонять Чонгука и Союн. А Тэхен так и остался стоять один на холодной, грязной лестничной площадке, прислонившись спиной к облупленной стене и глядя в темноту лестничного пролёта, по которому только что, минуту назад, увели её. Её, чьё имя он теперь не имел права произносить. Пятнадцать. Ей было всего пятнадцать лет. Пятнадцать. А он... он, взрослый мужик, чуть не совершил самую страшную, самую непростительную ошибку в своей жизни. И от осознания этого внутри разливалась ледяная, мёртвая пустота. Тишина звенела в ушах. Где-то капала вода. И в этой тишине ему вдруг стало очень, очень холодно.