Лисичка

Утро после того разговора наступило рано. Солнце, робкое и бледное, едва пробивалось сквозь плотные, серые шторы, заливая комнату тусклым, размытым светом. Союн проснулась с тяжёлой головой и странным, смешанным чувством внутри — смесью облегчения, опустошения и какого-то нового, незнакомого спокойствия. Она лежала, укутавшись в плед до самого подбородка, и смотрела в потолок, где трещины складывались в причудливые узоры. Прошлая ночь всё ещё стояла перед глазами: её побег, вино, тошнота, машина Тэхена, его руки, собирающие её волосы, его тёплый, низкий голос. А потом — лицо брата, искажённое страхом, и его признание. Дверь скрипнула. Она повернула голову и увидела Чонгука. Он стоял на пороге их комнаты, уже одетый, с влажными после душа волосами, и смотрел на неё с той самой, знакомой с детства смесью заботы и лёгкой тревоги. Рядом с ним, чуть позади, переминался с ноги на ногу Чимин. Он выглядел непривычно тихим и напряжённым, и его обычная, искрящаяся улыбка отсутствовала. Вместо неё на его лице застыло выражение осторожной, почти робкой надежды. — Доброе утро, — тихо сказал Чонгук. — Доброе, — ответила она, садясь на диване и кутаясь в плед. Чимин ничего не сказал. Он просто стоял и смотрел на неё, и в его глазах она прочитала целую бурю эмоций: страх быть отвергнутым, надежду на принятие, благодарность за то, что она уже сказала ночью, и что-то ещё — что-то тёплое, почти братское. Союн откинула плед в сторону, встала с дивана и, не говоря ни слова, подошла к Чимину. Он замер, словно боялся пошевелиться, словно боялся, что любое его движение может всё испортить. Но она просто обняла его. Крепко, обеими руками, прижимаясь щекой к его плечу. От него пахло знакомым парфюмом — горьковатым, с нотками цитруса — и табаком. — Ты чего?.. — начал он, но осёкся. — Ты тоже мой брат, — сказала она. — Раз ты с Чонгуком, значит, ты тоже моя семья. Понял? Чимин замер на секунду, а потом его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, обняли её в ответ. Он прижал её к себе — осторожно, но крепко, словно она была чем-то хрупким и невероятно ценным. Когда он заговорил, его голос был хриплым: — Спасибо, мелкая. Ты даже не представляешь, как это важно для меня. — Представляю, — ответила она, глухо, куда-то в его плечо. Чонгук стоял в стороне и смотрел на них. Его лицо было спокойным, но в глазах блестело что-то тёплое, влажное. Он ничего не сказал — просто подошёл, положил руки им обоим на плечи и так стоял, молча, несколько долгих, наполненных тишиной и пониманием мгновений. — Ладно, — наконец сказала Союн, отстраняясь от Чимина и вытирая глаза, которые предательски защипало. — Хватит этих нежностей. Мне в школу надо. — Уверена? — спросил Чонгук. — Может, останешься? После вчерашнего... — Нет, — она покачала головой. — Я пойду. Чтобы отвлечься. Это было правдой лишь отчасти. На самом деле она не хотела оставаться дома, где стены давили, а мысли крутились по одному и тому же кругу. В школе хотя бы можно было спрятаться за партой, сделать вид, что слушаешь учителя, и попытаться не думать. Не думать о Тэхене. О его глазах. О его руках. О том, как он сказал: «Я обижаюсь на тебя только за одно», — и о том, что было после. Школа встретила её привычным равнодушием. Те же серые коридоры, пахнущие хлоркой и столовской едой. Те же облупленные стены с сиротливыми стенгазетами. Те же лица одноклассников — посторонние, чужие, равнодушные. Она прошла через вестибюль, как обычно, никем не замеченная, и села за свою парту у окна. Уроки тянулись бесконечно, словно вязкая, липкая патока. Учителя что-то бубнили, писали на доске формулы и даты, вызывали кого-то к доске, но Союн почти ничего не слышала. Она сидела, подперев голову рукой, и делала вид, что записывает. На самом деле её мысли были далеко-далеко отсюда. Тэхен. Ким Тэхен. Вэй. Его имя пульсировало в её голове, как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Она видела его лицо перед собой постоянно — то наглое, с дурацкой ухмылкой и банданой на голове, то серьёзное и встревоженное там, на детской площадке, когда он держал её волосы, пока её выворачивало наизнанку. Она вспоминала, как он погладил её по голове. Как сказал, что не злится. Как понёс её на руках к своей машине. «Я обижаюсь на тебя только за то, что ты не сказала про возраст». Эти слова крутились в голове снова и снова. Что они значили? Только то, что он сказал? Или что-то большее? Может быть, если бы она сказала правду сразу, всё было бы по-другому? Может быть, он бы просто отошёл в сторону тогда и не было бы ни вечеринки, ни поцелуя, ни этого ужасного скандала? Но тогда бы не было и всего остального. Не было бы той ночи под дождём, когда он дал ей чай и свою толстовку. Не было бы этого странного, тёплого чувства, которое возникало каждый раз, когда она думала о нём. Она не знала, что ей делать со всем этим. Она не знала, что ему сказать. Она не знала, хочет ли он вообще её видеть после всего, что случилось. На перемене она стояла у окна в коридоре и смотрела во двор. Там, на мокром асфальте, прыгали воробьи, а старый дворник в оранжевой жилетке лениво сгребал опавшие листья в кучу. Осень. Всё умирало, готовилось к долгой, холодной зиме. И её надежды, кажется, тоже. После школы она вернулась домой. В квартире было пусто — родители, к счастью, куда-то ушли. На кухне стоял запах перегара и стояла грязная посуда, но Союн даже не стала туда заходить. Она прошла прямо в свою комнату, бросила рюкзак на пол и села на диван. Домашнее задание она сделала быстро, почти механически, не вдумываясь. Уравнения, параграф по истории, упражнение по русскому — она писала, не глядя, лишь бы занять руки и голову. Но когда последняя тетрадь была закрыта, она поняла, что делать дальше нечего. Абсолютно нечего. Время тянулось, как резина. Она легла на кровать, включила музыку в своих стареньких наушниках и уставилась в потолок. Трещины на нём никуда не делись. За окном темнело. В квартире было тихо. И в этой тишине мысли о Тэхене накатили с новой силой. Он стоял перед глазами как живой. Его улыбка. Его голос. Его рука, гладящая её по голове. Его губы на её губах там, на диване — горячие, настойчивые. Его шокированное лицо, когда он узнал, что ей пятнадцать. Пятнадцать. Пятнадцать, чёрт возьми. Она резко села на диване и посмотрела на шкаф. На ту самую полку, где под стопкой старых свитеров лежала его толстовка. Она не доставала её с тех пор, как постирала и убрала. Не решалась. Но сейчас что-то внутри неё щёлкнуло. Она встала, подошла к шкафу, открыла скрипучую дверцу и запустила руку глубоко на полку. Пальцы нащупали мягкую ткань. Она вытащила толстовку и развернула её. Чёрная, с каким-то логотипом на груди, уже выцветшим после стирки. Она больше не пахла им — только стиральным порошком. Лимон и лёгкий аромат кондиционера. Союн смотрела на неё и думала. Она должна её вернуть. Это чужое. Чужая вещь, которую она не имеет права хранить у себя. И это был бы предлог. Предлог увидеть его. Поговорить. Сказать то, что она не сказала той ночью, потому что была слишком пьяна. Сказать, что она чувствует. Или хотя бы просто извиниться — по-человечески, на трезвую голову. Решение было принято прежде, чем она успела его обдумать. Она накинула ветровку, взяла толстовку, свернула её аккуратно и вышла из дома. Улицы уже погрузились в сумерки. Фонари только начинали зажигаться, и их жёлтый свет отражался в лужах, оставшихся после вчерашнего дождя. Союн шла знакомой дорогой — через дворы, мимо старых гаражей, мимо детской площадки, на которой ещё вчера она валялась пьяная и униженная. Она помнила каждый поворот, каждый подъезд. Она знала, куда идёт. Дом Тэхена. Тот самый, где он снимал квартиру на пятом этаже. Тот самый, куда он привозил её дважды — один раз под дождём, второй раз пьяную и грязную. Она стояла перед подъездом и смотрела на тёмные окна пятого этажа. Сердце колотилось где-то в горле, а ноги словно приросли к асфальту. «Что я ему скажу? Как я вообще объясню, зачем пришла? Просто отдам толстовку и уйду? Или попытаюсь поговорить? А если он не захочет меня видеть? А если он меня выгонит?» Она стояла так несколько минут, не в силах заставить себя войти. Мысли метались, как перепуганные птицы. Потом она вспомнила его лицо той ночью — уставшее, но спокойное. Вспомнила, как он гладил её по голове. Вспомнила его слова: «Я не злюсь». Она глубоко вздохнула, сжала толстовку в руках и вошла в подъезд. Лифт не работал. Она поднималась пешком, и каждый шаг отдавался эхом в пустой лестничной клетке. Третий этаж. Четвёртый. Пятый. Вот она, его дверь — обычная, железная, с цифрой «23» и старым, облупившимся глазком. Она остановилась перед ней. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на весь этаж. Она подняла руку, чтобы постучать, но замерла. Что она скажет? «Привет, я принесла твою толстовку»? Как глупо. Как по-детски. Она опустила руку. Снова подняла. Снова опустила. Так прошла ещё минута. Потом она стиснула зубы и — прежде чем успела передумать — три раза постучала. Быстро, отрывисто. Тишина. А потом шаги. Твёрдые, уверенные. Щелчок замка, и дверь открылась. На пороге стоял Тэхен. На нём была неизменная чёрная бандана, скрывающая волосы, простая серая футболка и свободные спортивные штаны — явно домашняя одежда. В одной руке он держал кружку с чаем, и пар от неё поднимался тонкой струйкой. Его глаза, тёмные и глубокие, удивлённо распахнулись, когда он увидел её. Он явно не ожидал. Совсем не ожидал. — Союн? — он опустил кружку. — Ты?.. Она не дала ему договорить. Она просто протянула ему толстовку — резко, обеими руками, словно отдавала что-то опасное, что-то, что могло обжечь. — Я принесла, — сказала она, и её голос звучал тихо и отрывисто. — Это твоё. Я постирала. Спасибо, что дал тогда. Тэхен посмотрел на толстовку, потом снова на неё. Он не взял её сразу. В его глазах мелькнуло что-то странное — разочарование? Удивление? — Вообще-то, — сказал он медленно, — я думал, ты оставишь её себе. На всякий случай. Ну, мало ли... дождь, холод. — Мне не нужно чужое, — сказала она, всё ещё протягивая свёрток. Он аккуратно, почти осторожно взял толстовку из её рук, не отрывая от неё взгляда. Она тут же отдёрнула руки и спрятала их в карманы ветровки. Между ними повисла пауза — долгая, напряжённая, наполненная недосказанностью. — Слушай, — начала она, набираясь храбрости, — я вообще-то ещё хотела сказать... И тут из глубины его квартиры, из-за угла коридора, появилась девушка. Она вышла босиком, одетая в джинсы и простую белую футболку, которая была ей явно велика. У неё были длинные, чёрные волосы, красивое лицо с ярким макияжем и длинные нарощенные ресницы. Она даже не взглянула на Союн — просто прошла мимо, скользнула к Тэхену и, положив руку ему на плечо, сказала ленивым, сонным голосом: — Вэй, ты долго? Я жду. Союн замерла. Внутри неё что-то оборвалось и рухнуло вниз. В груди похолодело. Она смотрела на эту девушку — красивую, взрослую, уверенную в себе, — и чувствовала, как весь мир вокруг начинает рушиться и рассыпаться на куски. Конечно. Ну конечно. Как она могла подумать, что это что-то значило? То, что случилось между ними? Поцелуй? Его забота? Это была просто... игра. Или жалость. Или что угодно ещё, но не то, что она себе напридумывала. — Я... — выдохнула она, пятясь назад. — Извините. Я не хотела мешать. Простите. — Союн, подожди! — Тэхен шагнул вперёд, протягивая руку, и его голос прозвучал резко, почти отчаянно. — Это не то, что ты подумала! Это не... Она не слушала. Она уже развернулась и побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. — Союн! — его крик разнёсся по подъезду, но она уже выскочила на улицу. Холодный воздух обжёг лицо. Она бежала, не разбирая дороги, через те же дворы, мимо тех же гаражей. В голове билась одна мысль: «Дура. Какая же я дура. Я напридумывала себе что-то. Он взрослый парень, ему двадцать один, у него своя жизнь, свои девушки. Я для него — просто малолетка, ребёнок, которого он пожалел пару раз. Не больше. Ничего больше». Слёзы душили, но она не плакала. Она бежала и думала. Думала о том, что всё это было зря. Все эти встречи. Все эти разговоры. Тот поцелуй. Та ночь под дождём. Его слова. Всё было неважно. Он просто забыл про неё. А если и не забыл, то она для него — просто эпизод. Очередная. Как та девушка с нарощенными ресницами. Их, наверное, много. Она взбежала по лестнице своего подъезда, открыла дверь ключом, влетела в квартиру и, даже не раздеваясь, прошла в комнату. Упала на кровать лицом в подушку и только тогда, наконец, заплакала. Слёзы текли горячими, беззвучными ручьями по щекам, впитываясь в старую наволочку. Она лежала неподвижно, только плечи вздрагивали. В голове крутились обрывки мыслей: его удивлённое лицо в дверях, его слова «я думал, ты оставишь себе», эта девушка, её рука на его плече, её ленивый, собственнический голос: «Вэй, ты долго? Я жду». Она, наверное, осталась у него на ночь. Или живёт с ним. Или просто спит. Неважно. Важно то, что она — Союн — здесь никто. Зовут никак. Она не знала, сколько так пролежала — пять минут, десять, полчаса. Слёзы кончились, оставив после себя только опустошение и тупую, ноющую боль в груди. Она уже не плакала — просто лежала, уткнувшись лицом в подушку, и дышала через раз. И тут она почувствовала прикосновение. Кто-то осторожно, почти невесомо погладил её по спине. Тёплая, мягкая ладонь легла между лопаток и замерла. — Чонгук? — прошептала она, не поднимая головы. — Это ты? — Нет, — раздался знакомый, мягкий голос. — Это я. Она резко обернулась. На краю её кровати сидел Пак Чимин. Его раскосые, хитрые глаза, обычно искрящиеся смехом, сейчас были серьёзными и полными сочувствия. Он смотрел на неё и молчал, и от этого молчания ей стало ещё горше. — Чимин? — она быстро вытерла лицо рукавом, но было поздно — он уже всё видел. — Что случилось, мелкая? — спросил он тихо, убирая прядь её рыжих волос с мокрой щеки. — Почему ты плачешь? Чонгук ещё не пришёл, я зашёл, смотрю — ты лежишь и рыдаешь. Расскажи мне. — Ничего, — она мотнула головой. — Всё нормально. — Ага, конечно, «нормально», — Чимин вздохнул. — Я же вижу. Давай, выкладывай. Я не Чонгук, я не буду злиться. И тут её прорвало. Она села на кровати, поджав под себя ноги, и начала говорить. Сбивчиво, быстро, захлёбываясь словами. Она рассказала ему всё — с самого начала. Как Тэхен, тогда ещё безымянный Вэй, преследовал её на своей Хонде. Как они столкнулись в магазине и он заплатил за её покупки. Как она наткнулась на него у гаража и стащила сигарету прямо у него изо рта. Как он пригласил её на новоселье. Как она пришла — и как они целовались на диване, и как всё закончилось скандалом. Она рассказала про толстовку. Про ту ночь под дождём. Про чай, который он заварил для неё. Про то, как он держал её волосы, пока её тошнило на газоне. Про то, как он сказал, что не злится. И про сегодняшний вечер — как она решила вернуть толстовку, как стояла перед его дверью и не решалась постучать, как набралась храбрости, как протянула ему свёрток... и как из его квартиры вышла другая девушка. — Я думала... — говорила Союн, глотая слёзы, — я думала, что это что-то значит. Для него. Все эти его взгляды. Его слова. Его... его забота. А это просто... он просто жалел меня. Как бездомного котёнка. А у него своя жизнь, и в этой жизни есть место для взрослых, красивых девушек, а для меня — только для жалости. И я сижу тут, как дура, и реву, хотя даже не имею права реветь. Потому что я ему никто. Она замолчала, уткнувшись лбом в колени. Чимин слушал её всё это время не перебивая. Когда она закончила, он не сразу заговорил. Он сидел, задумчиво глядя куда-то в стену, и в его глазах читалось что-то сложное. — Знаешь, — наконец сказал он, — я знаю Тэхена довольно давно. Дольше, чем Чонгук. Союн подняла голову. — Он не просто гопник с района, понимаешь? — продолжил Чимин. — Да, он носит эту дурацкую бандану, слушает свой рэп, тусуется с пацанами. Но он не такой, как все. Он не злой. И он не из тех, кто пользуется девушками. — Но там была девушка, — прошептала Союн. — В его квартире. — Девушка. Да. Я не знаю, кто она и что там делала, — Чимин пожал плечами, но потом продолжил осторожно, подбирая слова: — Но я знаю Тэхена. И я знаю, что он обычно... ну, как тебе сказать... обычно он не ухаживает. Если ему кто-то нравится, он просто... спит с ними и всё. Он не возит их к себе домой. Он не поит их чаем. Он не даёт им свою одежду. Он не стоит ночью под дождём, держа чьи-то волосы, пока кого-то тошнит. Чимин замолчал, давая ей осмыслить его слова. — Я хочу сказать, — продолжил он, — что ты для него не просто «кто-то». Что-то в тебе есть, что заставляет его вести себя... по-другому. Более осторожно. Более заботливо. Он старается держать дистанцию, понимаешь? Если бы ты была ему безразлична, он бы так не парился. Он бы либо просто переспал с тобой на той вечеринке, либо забыл бы о тебе на следующий день. Но он не забыл. Он звонит Чонгуку, когда с тобой беда. Он следит за тобой. Он помогает. Союн слушала, и в её груди что-то медленно начинало оттаивать. — Правда? — спросила она тихо, поднимая на него красные, опухшие глаза. — Правда, — Чимин улыбнулся, и в его улыбке была теплота. — Ты ему не всё равно, мелкая. Может, он сам ещё этого не понял до конца. Но это так. Он протянул руку и ласково вытер слёзы с её щеки большим пальцем. — А теперь, — сказал он уже более бодрым тоном, — давай-ка приводить тебя в порядок. Чонгук скоро придёт, и если он увидит свою сестру в таком состоянии, он же с ума сойдёт. А мне потом с ним разбираться. Он встал, подошёл к столу, взял салфетку и протянул ей. — Умойся, причешись и сделай вид, что у тебя всё нормально. Хотя бы на полчаса. А потом, когда он успокоится, можешь снова реветь, если захочешь. Я тебе даже плечо подставлю. Союн слабо улыбнулась, беря салфетку. Чимин, как всегда, умудрился рассмешить её даже в самый тёмный момент. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — он удивлённо поднял бровь. — За то, что ты есть. За то, что ты с Чонгуком. За то, что не читаешь мне лекции. — Лекции — это по его части, — Чимин кивнул в сторону двери. — А я здесь для моральной поддержки. И для того, чтобы вытирать слёзы и говорить, что всё будет хорошо. — А это правда будет хорошо? — спросила она. Чимин на секунду задумался, а потом улыбнулся — широко, открыто, своей фирменной, искрящейся улыбкой. — Будет. Я тебе обещаю. Союн кивнула и пошла в ванную умываться. Когда она вернулась, Чимин сидел на диване и листал что-то в телефоне, делая вид, что ничего не произошло. — Ты ему скажешь? — спросила она, имея в виду Чонгука. — Нет, — ответил Чимин, не отрываясь от телефона. — Это твоя история. Твои чувства. Захочешь — расскажешь сама. Когда будешь готова. Она кивнула и села рядом с ним. В комнате было тихо. За окном окончательно стемнело. Где-то вдалеке проехала машина, и звук её мотора эхом разнёсся по пустому двору. Союн смотрела на свои руки и думала о словах Чимина. «Ты для него не просто кто-то». Может быть, это и правда так. Может быть, та девушка в его квартире — просто знакомая, подруга, кто-то ещё. Может быть, она зря напридумывала себе самое худшее. А может, и нет. В любом случае, сейчас она не могла ничего изменить. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что Чимин прав. Что всё будет хорошо.