Лисичка

Неделя. Целых семь дней. Сто шестьдесят восемь часов, которые тянулись, словно вязкая, липкая патока, и каждый из них был наполнен тишиной. Той самой тишиной, которая оглушает громче любого крика. От Тэхена не было ничего. Ни звонка, ни сообщения, ни случайной встречи. Его Хонда больше не мелькала в их дворе, его фигура не появлялась на горизонте, когда она возвращалась из школы. Он словно испарился, растворился в сером, промозглом воздухе района, оставив после себя только воспоминания, которые с каждым днём становились всё более горькими. Союн пыталась убедить себя, что так даже лучше. Она говорила себе это каждое утро, глядя в зеркало на свои опухшие от недосыпа глаза. Говорила, когда шла в школу, когда сидела на уроках, когда возвращалась домой. «Так лучше. Так правильно. Он взрослый, у него своя жизнь. Я себе напридумывала то, чего нет. Чимин ошибся. Всё это было просто жалостью». Она почти поверила в это. Почти. Но ночью, когда она лежала в темноте и смотрела в потолок, его лицо снова всплывало перед глазами. Его улыбка. Его голос. Его руки. И тогда она сжимала зубы и зарывалась лицом в подушку, чтобы не закричать. Чонгук, казалось, чувствовал её состояние, но ничего не говорил. Он стал приходить домой раньше, чаще бывать рядом, и Чимин теперь почти всегда был с ними. Они втроём смотрели фильмы, готовили ужин, иногда даже смеялись над глупыми шутками Чимина. Но Союн знала: брат всё видит. Видит её пустой, отсутствующий взгляд, её вялые ответы, её желание поскорее уйти в свою раковину. Просто он не лез в душу, и за это она была ему благодарна. Чимин, в свою очередь, тоже молчал. Но пару раз она ловила на себе его долгий, задумчивый взгляд — не осуждающий, скорее, понимающий. Он знал. Он всё знал. Но ждал, когда она сама захочет поговорить. *** В школе всё было по-прежнему — серо, уныло и одиноко. Союн давно привыкла быть невидимкой, привыкла сидеть одна за партой, привыкла к косым взглядам и шёпоту за спиной. Но на этот раз что-то изменилось. Это началось во вторник, на большой перемене. Она стояла у окна в коридоре, как обычно, и смотрела на школьный двор, где стайка младшеклассников носилась по лужам. В наушниках играла музыка, отрезая её от внешнего мира. Но даже сквозь басы она вдруг услышала смех. Громкий, визгливый, полный презрения. Она обернулась. В нескольких метрах от неё стояла компания девчонок — тех самых «чикуль», которые всегда сидели в центре класса и обсуждали свои интрижки. Их было четверо. В центре, как всегда, возвышалась Сон Хери — высокая, с идеально уложенными чёрными волосами, с ярким макияжем и вечной презрительной усмешкой на губах. Дочь какого-то мелкого бизнесмена, она считала себя королевой школы и не упускала случая унизить тех, кто, по её мнению, находился ниже. — А я вам говорю, я сама видела! — громко, чтобы слышали все вокруг, вещала она. — Она села в тачку к какому-то старому гопнику. На Хонде, прикиньте? Позорище. — Да ладно! — подхватила одна из её подпевал, Хан Джиын, хихикая и прикрывая рот ладошкой. — Наша рыжая серая мышь? Спит со взрослым? — А ты думаешь, почему она всегда одна? — Хери картинно пожала плечами. — Стесняется, наверное. Или он её прячет. Ну, знаете, такие, как он, стесняются своих малолеток. Использовал и выбросил. Смех взорвался, как петарда. Союн стояла и слышала каждое слово, хотя музыка всё ещё играла в одном наушнике. Кровь застучала в висках. Она сжала кулаки в карманах ветровки так сильно, что ногти впились в ладони. Она могла бы промолчать. Могла бы развернуться и уйти. Так было бы проще. Так было бы безопаснее. Но потом она услышала следующую фразу. — А этот её хахаль, — протянула Хери, поправляя волосы, — он, небось, какой-нибудь тупой наркоман с района. Бандит недоделанный. С такой рожей, что только таких, как она, и кадрить. Вот тут внутри Союн что-то сломалось. Она не думала. Не анализировала. Не взвешивала последствия. Она просто выдернула наушник, развернулась и быстрым шагом направилась к компании. Джиын заметила её первой и пискнула, но не успела ничего сказать. Союн схватила Хери за волосы и дёрнула. Сильно. Изо всех сил. — Ах ты!.. — взвизгнула та, пытаясь вырваться. В следующую секунду всё превратилось в хаос. Хери вцепилась ногтями в лицо Союн, расцарапав щёку, та в ответ дёрнула ещё сильнее, и в её руке остался приличный клок чёрных, идеально уложенных волос. Девчонки завизжали, кто-то побежал за учителями, кто-то просто стоял и смотрел с открытым ртом. — Ты совсем сдурела, психованная?! — орала Хери, прижимая руку к голове. — Ты мне волосы вырвала! Мой папа тебя засудит! — Ещё хоть слово про него скажешь, — прошипела Союн, тяжело дыша и не обращая внимания на кровь, сочащуюся из царапины на щеке, — и я тебе не только волосы вырву. Поняла? Подоспевшая классная руководительница, госпожа Ли, растащила их в разные стороны. Хери тут же залилась крокодильими слезами, показывая всем вырванный клок волос и требуя наказания. Союн стояла молча, глядя в пол, и лишь сжимала кулаки. Её трясло — но не от страха, а от ярости. Их обеих отвели к директору. Кабинет директора был большим и холодным. Огромный деревянный стол, кожаное кресло, шкафы с папками, портрет президента на стене. Господин Кан, тучный мужчина с залысиной и вечно недовольным лицом, выслушал сбивчивые, полные возмущения объяснения Хери, потом посмотрел на Союн. Его взгляд был тяжёлым и уставшим. — Чон Союн, — сказал он, и его голос звучал, как приговор. — Объясни, что произошло. — Она оскорбляла меня и моего... моего знакомого, — ответила Союн, не поднимая глаз. — Я не сдержалась. — Знакомого? — директор приподнял бровь. — Какого знакомого? — Это неважно. — Это важно, если из-за этого ты устроила драку в моей школе, — он вздохнул и потёр переносицу. — Ладно. Я звоню твоим родителям. Союн ничего не ответила. Она знала: родителям звонить бесполезно. Отец либо пьян, либо в отключке. Мать — тоже. Телефон, скорее всего, разряжен или потерян. Им всё равно. Им всегда было всё равно. Директор набрал номер, подождал, набрал снова, потом ещё раз. Тишина. Он хмурился, что-то бормотал себе под нос, снова набирал. — Никто не отвечает, — сказал он наконец, откладывая телефон. — Ладно. Посидишь пока в коридоре. Я попробую связаться позже. Её отпустили только поздно вечером, когда за окнами уже сгустилась тьма, а коридоры школы опустели. Родители так и не пришли. Директор, уставший и раздражённый, махнул рукой и велел идти домой, добавив напоследок что-то про «серьёзный разговор завтра». Союн вышла из школы, вдыхая холодный, влажный воздух. Щека саднила, царапина горела. Она не стала её заклеивать — просто вытерла кровь салфеткой, которую нашла в кармане. Ей было всё равно, как она выглядит. Ей было всё равно на всё. Она медленно шла по пустой, тёмной улице, засунув руки в карманы, и думала. О том, что случилось в школе. О том, что она впервые в жизни полезла в драку — не за себя, а за него. За Тэхена. За человека, который, возможно, даже не думает о ней. Мысли крутились по кругу, причиняя почти физическую боль. «Он забыл меня. Он просто забыл. Прошла неделя, а от него ни слуху, ни духу. Чимин ошибся. Я для него — просто эпизод. А я... а я дерусь за него в школе, как ненормальная». Она завернула за угол и вдруг услышала знакомый звук. Низкий, утробный рёв старого двигателя. Её сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Она подняла голову и увидела, как из-за поворота, со стороны школы, медленно выезжает знакомая тёмно-вишнёвая Хонда Аккорд. Она ехала медленно, словно крадучись. Словно искала кого-то. Союн замерла на месте. Машина поравнялась с ней и остановилась. Окно опустилось, и из салона выглянул Тэхен. На нём была его неизменная чёрная бандана, тёмная толстовка, а в глазах — смесь облегчения и тревоги. — Союн, — сказал он, и его голос звучал так, будто он не спал всю ночь. — Садись в машину. Она не сдвинулась с места. Перед глазами мгновенно вспыхнула та сцена: его дверь, её протянутая толстовка, и эта девушка — красивая, взрослая, с рукой на его плече. — Нет, — сухо ответила она и пошла дальше. — Союн, подожди! — он не унимался, медленно катясь за ней вдоль тротуара. — Я всю неделю думал, хотел поговорить. Ты не выходишь на связь, твой телефон вечно недоступен... — И правильно, — бросила она, не оборачиваясь. — Я был в отъезде! — его голос прозвучал громче, почти отчаянно. — У меня были дела. Я только сегодня вернулся. И сразу поехал к твоей школе, потому что знал, что ты там. Я должен тебе кое-что объяснить. Пожалуйста. Она продолжала идти, но шаг стал медленнее. Внутри боролись две силы: гордость и желание услышать его голос, увидеть его лицо, понять, что всё это значит. — Пожалуйста, — повторил он, и это слово, сказанное его низким, хрипловатым голосом, заставило её остановиться. Она постояла секунду, а потом резко развернулась, открыла дверь и села на пассажирское сиденье. В салоне пахло табаком и его парфюмом. Всё как всегда. Тэхен не стал ничего говорить сразу. Он завёл двигатель, отъехал от школы и остановился в тихом, безлюдном переулке между двумя старыми пятиэтажками. Только там он повернулся к ней и внимательно посмотрел на её лицо. — Что у тебя с лицом? — спросил он, и в его голосе прозвучала сталь. — Кто тебя?.. — Подралась в школе, — отрезала она, глядя прямо перед собой. — Ничего серьёзного. — Из-за чего? — Из-за тебя, — она резко повернулась к нему, и в её глазах блеснула та самая утренняя ярость. — Кто-то разнёс слух, что я сплю со взрослым парнем. Что я малолетняя подстилка. И что ты — тупой наркоман с района. Вот из-за этого. Тэхен замолчал. Его лицо изменилось — стало мрачным, твёрдым. Он смотрел на неё, на её поцарапанную щёку, на её горящие глаза, на её сжатые кулаки, и в его взгляде было что-то новое. Не жалость. Не забота. Что-то глубже. — Союн, — сказал он наконец, и его голос был тихим, но серьёзным. — Я должен тебе сказать. Та девушка. В моей квартире. Она — не моя девушка. Союн замерла. — Она — сестра Намджуна, — продолжил он. — Она иногда ночует у меня, когда ссорится со своим парнем. Мы знакомы сто лет. Между нами ничего нет и никогда не было. Он говорил спокойно, но в его голосе слышалась напряжённость. Он ждал её реакции. Союн отвернулась и уставилась в окно. Внутри всё дрожало, но она не хотела показывать своих чувств. Не сейчас. Не после всего. — Мне всё равно, — сказала она тихо. — Это меня не касается. Ты не должен оправдываться передо мной. Я тебе никто. Просто малолетка, которую ты пару раз пожалел. В машине повисла тишина. Тяжёлая, давящая. — Это не так, — сказал Тэхен. И его голос дрогнул. — Ты не «никто». И я оправдываюсь не потому, что должен. А потому что мне не всё равно, что ты думаешь. Она медленно повернулась к нему. Он смотрел на неё — прямо, открыто, без своей обычной наглой усмешки. — Мне не всё равно на тебя, Союн, — сказал он. — С самого первого дня. С того раза, когда я увидел тебя на лавочке под дождём. С того раза, когда ты стащила мою сигарету. С того раза, когда ты сидела у меня на коленях и целовала меня так, будто это было самое важное в твоей жизни. Мне не всё равно. Она смотрела на него, не в силах отвести взгляд. В груди что-то сжалось, а потом отпустило. Он не забыл. Он не забыл её. — Правда? — прошептала она. Вместо ответа он наклонился к ней, взял её лицо в свои ладони и поцеловал. Это был не тот поцелуй, что на вечеринке — пьяный, страстный, полный животного желания и подогретый алкоголем. Этот поцелуй был другим. Медленным, осторожным, почти невесомым, словно он боялся спугнуть её, словно она была чем-то хрупким, бесценным. Его губы коснулись её мягко, нежно, и она почувствовала, как по всему телу разливается тепло. Настоящее, глубокое, пробирающее до самых кончиков пальцев. Она ответила. Её руки сами потянулись к нему, обвили его шею, притянули ближе. Они целовались долго, забыв обо всём — о школе, о драке, о прошедшей неделе, о всех сомнениях и страхах. В этом поцелуе было всё: его молчаливое извинение, её прощение, их общая надежда. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Я отвезу тебя домой, — сказал он, и его голос был хриплым. — А то Чонгук меня убьёт. — Не убьёт, — прошептала Союн. — Я ему не дам. Тэхен усмехнулся и завёл двигатель. *** Когда Хонда подъехала к её подъезду, Союн уже успела немного успокоиться. Щека всё ещё саднила, царапина горела, но это было неважно. Она смотрела на Тэхена сквозь полумрак салона и думала: «Неужели всё это правда? Неужели я ему правда не всё равно?» Она открыла дверь и вышла. И тут же увидела его. Чонгук стоял у подъезда, прислонившись спиной к стене, и курил. Его лицо было спокойным, даже слишком спокойным, но в глазах читалась тревога, которая развеялась только тогда, когда он увидел сестру. Он перевёл взгляд на машину, на сидящего за рулём Тэхена, и глубоко затянулся. Союн замерла. Она не знала, что будет дальше. Тэхен вышел из машины, спокойно, без тени страха, и кивнул. — Чонгук. — Вэй, — ответил тот ровно. — Опять? — Я заеду за Союн завтра утром, — сказал Тэхен, глядя ему прямо в глаза. — Отвезу в школу. Чонгук долго молчал, докуривая сигарету. Потом бросил бычок на землю, затоптал его кедом и медленно выдохнул дым. — Ладно, — сказал он. И больше ничего. Тэхен снова кивнул, бросил короткий взгляд на Союн — тёплый, ободряющий, — и сел обратно в машину. Через секунду Хонда скрылась за поворотом. Союн подошла к брату. Она ждала вопросов, упрёков, лекций. Но Чонгук просто смотрел на неё — уставший, но какой-то спокойный. Он взял её за подбородок и повернул лицо к свету фонаря. — Царапина, — констатировал он. — Откуда? — Подралась в школе, — честно ответила она. — Из-за него. — Из-за Вэя? — уточнил Чонгук. — Да. Он вздохнул и отпустил её лицо. — Идём домой, — сказал он. — Там поговорим. Дома их уже ждал Чимин. Он сидел на диване, листал что-то в телефоне, но, увидев лицо Союн, тут же вскочил. — Что за чёрт? — он подошёл и внимательно осмотрел царапину. — Ты что, дралась? — Дралась, — сухо подтвердила Союн. — С кем? — С одной фифой из школы. Она обзывала Тэхена. Чимин усмехнулся и покачал головой, но в его глазах мелькнуло уважение. — Давай обработаем, — сказал он, доставая уже знакомую аптечку. Пока Чимин аккуратно промокал царапину перекисью, Чонгук стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. — Чонгук, — тихо сказала Союн, — я знаю, что ты хочешь сказать. — Да? — он приподнял бровь. — И что же? — Что он взрослый. Что мне пятнадцать. Что это неправильно. — Именно, — кивнул он. — Это неправильно. Ему двадцать один, Союн. Это статья. — Я знаю, — она подняла на него глаза. — Но мне всё равно. Я хочу быть с ним. Чонгук тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу. — Чонгук, — она встала, подошла к нему и взяла его за руку. — Ты сам сказал, что любишь Чимина. И что бы ни говорили люди, вы вместе. Тебя же не волнует, что это «неправильно»? Тебя не волнует, что другие могут подумать? Почему же меня должно волновать? Чонгук посмотрел на неё — долго, изучающе. Потом перевёл взгляд на Чимина, который замер с ваткой в руке и смотрел на них обоих. — Она права, Чонгук, — тихо сказал Чимин. — Ты же сам знаешь. Чонгук закрыл глаза и вздохнул. Когда он их открыл, в его взгляде уже не было той стали, что раньше. Только усталость и смирение. — Ладно, — сказал он наконец. — Но если этот Вэй тебя хоть пальцем тронет. Если он тебя использует. Если он тебя обидит. Я убью его. Ты меня знаешь. — Знаю, — тихо ответила Союн и улыбнулась — впервые за неделю по-настоящему. — А теперь, — Чонгук вдруг хлопнул себя по коленям и поднялся, — собирайтесь. Мы идём в кафе. — В кафе? — удивлённо переспросила Союн. — Да. В то, на углу. Я угощаю. Надо отметить, — он бросил короткий взгляд на Чимина. — Семейный ужин. Чимин просиял своей фирменной улыбкой и подмигнул Союн. Та улыбнулась в ответ — всё ещё слабо, но уже искренне. Они втроём вышли из квартиры в прохладную, тёмную ночь. В небе светили редкие звёзды, а фонарь у подъезда мигал и гудел. Где-то вдалеке, за несколько кварталов, затихал рёв знакомого старого двигателя. Впервые за долгое, очень долгое время Союн чувствовала, что всё налаживается. Что её жизнь, наконец, принадлежит ей. Что она не одна. И это было самое главное.