Лисичка

Прошла неделя. Или две. Ирэн не считала дни — они сливались в монотонную серую ленту, где школа сменялась домом, а дом превращался в поле боя без правил. В тот вечер мать сорвалась снова. Причиной стала немытая чашка в раковине — всего лишь чашка, но для матери она стала символом всего: неудавшегося брака, предательства, одиночества, которое она заливала белым вином каждый вечер. Она кричала, и голос её звенел на грани истерики: — Ты точно такая же, как твой отец! Ни капли уважения, ни капли благодарности! Я тебя кормлю, я тебя одеваю, я тут с тобой одна, пока он развлекается со своей шлюхой, а ты даже посуду за собой помыть не можешь! Эгоистка! Вы все эгоисты! Ирэн стояла, прижавшись спиной к кухонному шкафу, и молчала. Это была её тактика — замереть, не дышать, переждать бурю. Но слова всё равно проникали внутрь, как ледяная вода сквозь трещины в крыше. «Ты точно такая же, как твой отец». Эта фраза застряла где-то в горле и жгла кислотой. Позже, когда мать хлопнула дверью своей спальни и включила телевизор на полную громкость, чтобы заглушить собственные мысли, Ирэн ушла к себе. Она не включила свет. Темнота была привычнее — в ней не нужно было притворяться. Она села на пол возле кровати. Из пенала достала лезвие — уже не такое острое, как раньше, с микроскопическими зазубринами, которые оставляли рваные края. Закатала рукав. Кожа на предплечье была уже размечена — сеть белых и розовых шрамов, похожих на карту несуществующей страны. Она провела лезвием новую линию — медленно, вдумчиво, почти художественно. Не просто полосу — узор. Изогнутую ветку. Потом ещё одну, параллельную. Боль была острой, но привычной — как старый друг, который никогда не врёт. Кровь выступила алыми бусинами и потекла вниз тонкой дорожкой. Телефон на полу завибрировал. Экран засветился, разрывая темноту. Ирэн вздрогнула и чуть не выронила лезвие. Сообщение от Джина — того самого Джина, Сокджина, друга её отца. Они переписывались последние дни. Он спрашивал, как дела, как школа, что она ела на обед. Ничего особенного. Просто кто-то, кто замечал, что она вообще существует. «Эй, мелкая. Как ты там? Живая?» Она вытерла кровь салфеткой и напечатала одно слово: «Живая.» «Чёт не верится. Слышал, твоя маман опять с катушек слетела?» Ирэн замерла. Откуда он знает? Впрочем, отец наверняка жаловался ему по телефону, пересказывая сплетни от общих знакомых. Информация в их кругах текла, как вода сквозь пальцы. «Нормально всё. Обычное.» «Слушай, я тут собираюсь сегодня к друзьям. Небольшая вечеринка в Каннаме, у моего приятеля студия. Будет музыка, выпивка, нормальные люди. Тебе надо отвлечься.» «Я не хочу.» «Да ладно тебе. Чего ты сидишь одна в этой норе? Там и мать твоя, и всё это... Короче, тебе надо выпить и расслабиться. Серьёзно говорю. Я же вижу, что ты изводишь себя.» Ирэн посмотрела на свои руки. На то, как мало осталось нетронутой кожи на запястьях. Тонкие белые линии переплетались, как ветви мёртвого дерева. Если она продолжит в том же духе, скоро места не останется совсем. Ей нужна была другая боль. Или другая анестезия. Алкоголь в тот раз помог — на несколько часов мир стал чуть мягче, чуть тише. Может, на этот раз получится лучше. Может, если выпить достаточно, можно забыть всё — и крики матери, и гадости отца, и пустые глаза Хэвон, и то, как одноклассники отводят взгляды. «Я могу сама приехать. Скинь адрес.» «Не, я за тобой заеду. Часа через два. Собирайся.» «Я сама.» «Я сказал — заеду. Жди.» Она не стала спорить. Было в настойчивости Джина что-то, что одновременно настораживало и странным образом успокаивало. Как будто кто-то принимал за неё решения — а ей именно этого и не хватало. Силы решать. Ирэн встала. Включила лампу. В зеркале на неё посмотрела чужая девушка — бледная до синевы, с тёмными кругами под глазами и спутанными светлыми волосами. Она долго разглядывала себя, потом открыла косметичку, которую почти не трогала последние месяцы. Она надела чёрный свитер с открытым плечом — он был старый, ещё со времён, когда они с подругами ходили по магазинам и смеялись над дурацкими футболками. Ткань мягко спускалась с одного плеча, обнажая ключицу, слишком острую для шестнадцати лет. Джинсы — облегающие, тёмно-синие — подчеркнули худобу, которую она сама себе не прощала и которую другие, кажется, даже не замечали. Волосы она собрала в небрежный высокий хвост, выпустив несколько прядей, чтобы скрыть осунувшееся лицо. Макияж — тональный крем плотнее обычного, чтобы перекрыть синяки под глазами, карандаш, тушь, бледный блеск на губах. Получилась почти симпатичная незнакомка. Почти живая. Она посмотрела на свои запястья. Свитер закрывал их, но она всё равно потянула рукава вниз — привычка, ставшая рефлексом. Телефон снова завибрировал: «Я внизу. Спускайся.» Ирэн выдохнула. Ещё раз взглянула на себя в зеркало — на эту чужую девушку с серыми, слишком взрослыми глазами. Потом взяла куртку и вышла из комнаты. Мать не вышла её проводить. Из-за двери спальни доносились звуки телевизора — какое-то ток-шоу, где люди кричали друг на друга чужими голосами. Ирэн закрыла входную дверь бесшумно, как вор, и начала спускаться по лестнице навстречу вечеру, который обещал быть другим. Внизу её ждал Джин. Его машина — старая, но ухоженная — стояла прямо у подъезда. Он опустил стекло и улыбнулся своей неизменной широкой улыбкой. — Ну вот, совсем другое дело. А то ходишь, как привидение. Садись. Она села. В салоне пахло табаком и каким-то сладким освежителем воздуха. Джин бросил на неё быстрый взгляд — оценивающий, но не враждебный — и тронулся с места. — Со свитером хорошо придумала, — заметил он как бы между делом. — Тебе идёт. Ирэн промолчала. Она смотрела, как за окном проплывают огни Сеула — бесконечные, равнодушные, красивые. Мысль о том, что сегодня она наконец напьётся по-настоящему, казалась ей не страшной, а почти желанной. Потому что на запястьях уже почти не оставалось свободного места. Потому что боль физическая больше не помогала. Потому что, может быть, боль от падения будет хотя бы другой. *** Квартира гудела басами. Ирэн переступила порог и на секунду замерла — она не бывала на таких вечеринках. Это не были тихие посиделки с подругами на полу чьей-то спальни, где бутылка дешёвого вина передавалась по кругу под шёпот сплетен о мальчиках из параллельного класса. Здесь всё было громче, старше, опаснее. Пахло сигаретным дымом, сладкими вейпами, чужими духами и чем-то пряным — кажется, травой. Свет был приглушён, где-то мигала цветная гирлянда, накинутая на книжный шкаф, как насмешка над его изначальным предназначением. Людей было много — человек двадцать, может, больше. Они заполняли комнату, сидели на подоконниках, на полу, на кухонной стойке. Кто-то танцевал в центре комнаты под трек, который Ирэн смутно узнавала, кто-то громко спорил на балконе, кто-то просто лежал на диване, глядя в потолок с блаженной улыбкой. Сокджин уверенно провёл её через толпу, положив ладонь ей на спину — между лопаток, чуть выше, чем нужно для просто дружеского жеста, но Ирэн не обратила внимания. — Я тут самый старший, если что, — бросил он ей на ухо с усмешкой. — Остальным всем до тридцати. Так что, если кто-то будет тебя обижать, сразу ко мне. — А если ты будешь меня обижать? — тихо спросила Ирэн, сама не зная зачем. Джин рассмеялся, но ничего не ответил. Он усадил её на диван — потёртый, но мягкий — и через минуту сунул в руку пластиковый стакан с коктейлем. Жидкость была розоватой и пахла чем-то фруктовым, почти безобидным. Ирэн сделала глоток. Алкоголь обжёг горло, но приятно — мягче, чем соджу, слаще, чем вино матери. Она обвела взглядом комнату, и взгляд её вдруг споткнулся. Союн. У окна стояла девочка из её школы. Пятнадцать лет, тощенькая, с вечно испуганными глазами и волосами, заплетёнными в две жидкие косички. Ирэн помнила эти косички. Помнила, как они с Джиын и Суён смеялись над ними. «Эй, Союн, тебе мама заплела? А, точно, твоя мама с утра уже бутылку допила». Это было до развода, до того, как жизнь самой Ирэн треснула и посыпалась осколками. Тогда ей казалось это забавным — выбирать жертву и делать её существование чуть более невыносимым, чем оно уже было. Родители Союн были известными в округе алкоголиками, и девочка носила это клеймо как мишень на спине. Лёгкая добыча. Рядом с Союн стоял её старший брат. Чонгук — девятнадцать лет, широкие плечи, острый взгляд, челюсть, которая сжималась при любом упоминании сестры. Ирэн знала его репутацию: он был из тех, кто не прощает обид. Особенно когда речь шла о Союн. Ирэн быстро отвела взгляд, уткнулась в стакан. Ей не хотелось драмы. Не сегодня. Только не здесь. Она представила, как Чонгук заметит её, подойдёт, спросит сквозь зубы: «Какого чёрта ты тут делаешь?» А потом повернётся к Сокджину: «Зачем ты притащил эту дрянь?» Ирэн сделала ещё глоток. Коктейль заканчивался слишком быстро. Краем глаза она следила за происходящим. К Чонгуку и Союн шёл ещё кто-то — парень с тёмными волосами и мягкими чертами лица, которого, кажется, звали Чимин. Он положил руку Чонгуку на плечо, что-то сказал, и тот расслабился, отвлёкся. Хорошо. Может, пронесёт. У дальней стены, возле окна, кучковалась группа парней лет двадцати с лишним. Они курили, что-то бурно обсуждали, и среди них — он. Тот самый сосед из лифта. Светло-коричневые лохматые волосы торчали в разные стороны, будто он только что проснулся или только что танцевал — а скорее всего, и то, и другое. На нём была мешковатая футболка с кислотным принтом, и он громко, заразительно смеялся над чем-то, что сказал его собеседник — худой парень с кошачьими глазами и серебряными кольцами в ушах. Кажется, его звали Юнги. Ирэн так и не узнала его имени. В её голове он значился просто как «тот гопник из лифта». Но сейчас, глядя на то, как свободно он держится, как хлопает Юнги по плечу, как откидывает голову назад, когда смеётся — во всё горло, без стеснения, — она почувствовала укол непонятного чувства. Зависть? Раздражение? Она не могла сказать. Всё это было неправильно. Слишком много триггеров в одной комнате. Союн — живое напоминание о том, кем она была раньше. Чонгук — потенциальная угроза. Гопник из лифта — напоминание о том, как она сорвалась на чужого человека просто за то, что он сказал правду. Ирэн поставила пустой стакан на подлокотник и уже хотела встать, уйти, сбежать, как делала всегда, когда становилось слишком. Но Сокджин заметил её движение. Он наклонился ближе — слишком близко, его дыхание коснулось её уха, и она почувствовала запах алкоголя и мятной жвачки. — Ты чего? Куда собралась? — прошептал он. — Расслабься. Ты только пришла. Никто тебя здесь не тронет. Я рядом. — Его пальцы чуть сильнее вжались в её плечо. — Давай ещё по одной, и всё станет проще. Она почти не слушала. Слова скользили мимо, как вода по стеклу. Но тело почему-то осталось на месте. Она кивнула — не в знак согласия, а просто чтобы он отстал — и поднялась. Только не к выходу, а в другую сторону. К балкону. Раздвижная дверь поддалась с тихим скрипом. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, чуть влажный после дождя. На балконе стояли трое: две девушки и парень в шапке, несмотря на духоту. Они передавали друг другу скрученный косяк, лениво переговариваясь о чём-то. Когда Ирэн вышла, они замолчали на секунду, оглядели её оценивающе — и парень протянул ей дымящийся самокрут. — Будешь? Ирэн взяла. Не думая. Не размышляя о последствиях, о том, что она никогда раньше не пробовала, о том, что мать убьёт её, если узнает — хотя мать, скорее всего, даже не заметит. Она поднесла косяк к губам и затянулась. Дым вошёл в лёгкие горячей, сухой волной. Ирэн закашлялась — сильно, до слёз, до ломоты в груди. Девушки на балконе засмеялись — не зло, а почти по-доброму, как смеются над новичками: — Первый раз? Ты полегче, не надо так глубоко. Ирэн кивнула, вытирая выступившие слёзы, но косяк не вернула. Она затянулась снова — осторожнее на этот раз. Трава ударила в голову почти сразу: мир вокруг стал мягче, звуки — дальше, мысли перестали биться друг о друга острыми углами. Именно в этот момент балконная дверь снова открылась. На пороге возник он — лохматый, раскрасневшийся, всё ещё улыбающийся чему-то, что осталось внутри квартиры. Хосок. Тот самый гопник из лифта. Он увидел Ирэн и замер. Улыбка на секунду споткнулась, стала вопросительной, потом — удивлённой. Он явно не ожидал встретить здесь молчаливую девочку с ледяными глазами, которая неделю назад велела ему заткнуться в застрявшем лифте. — О, — сказал он, и в этом «О» было больше смысла, чем в целых предложениях других людей. — А ты здесь какими судьбами? Не думал, что ты тусовщица. Ирэн прислонилась к перилам. Голова кружилась — приятно, немного опасно, как на качелях, когда взлетаешь слишком высоко. — Я не тусовщица, — ответила она. Слова выходили медленно, будто пробираясь через вату. — Меня привезли. — Сокджин, да? — Хосок вдруг посерьёзнел. — Видел тебя с ним. Странный он мужик. — Он друг отца. — Ну да, конечно. Друг отца, который таскает дочь по вечеринкам, — он хмыкнул и вдруг улыбнулся снова, но уже другой улыбкой — не весёлой, а какой-то слишком понимающей. — Ладно, не моё дело. Ты как вообще? Нормально? Выглядишь... — он запнулся, подбирая слово, — потерянной. Ирэн хотела ответить резкостью, но трава уже размягчила её защитные стены. Она пожала плечами: — Может, так и есть. Хосок подошёл ближе и встал рядом, облокотившись на перила. Некоторое время они молчали. Из квартиры доносилась музыка — какая-то медленная, R&B, совсем не подходящая бешеному ритму, который был раньше. Ветер трепал его лохматые волосы, и Ирэн вдруг подумала, что они похожи на карамель — светло-коричневые, тёплого оттенка. — Слушай, — начал он снова, — я тогда в лифте сморозил глупость. Про Хэвон и всё такое. Не подумал. — Проехали. — Нет, серьёзно. Иногда я говорю раньше, чем думаю. Характер такой дурацкий. Танцоры вообще народ бестолковый. — Ты танцор? — Ага, — он оживился, будто она нажала нужную кнопку. — Уличные танцы, батлы, всё такое. Мы тут с Юнги тренируемся вместе, он битмейкер. Слышала бы ты его треки — улёт. А я... ну, я пытаюсь. Он говорил ещё что-то — о танцах, о музыке, о каком-то фестивале, куда они не попали в этом году, — но Ирэн слушала не слова, а голос. Он был... приятным. Спокойным в своей бестолковой энергичности. Она даже не заметила, как уголки её губ чуть дрогнули вверх — впервые за долгое время. Балконная дверь открылась снова. На пороге возник Сокджин. Его лицо было спокойным, но что-то в глазах мелькнуло — быстрое, как тень, — когда он увидел Ирэн рядом с Хосоком. — Ирэн, пойдём, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Поехали домой. Уже поздно. Она не стала спорить. Ноги уже плохо слушались — трава и алкоголь сделали своё дело. Она отлепилась от перил и шагнула к двери, чуть покачнувшись. Сокджин тут же подхватил её за талию — крепко, уверенно, — и повёл через толпу. — Пока, гопник, — пробормотала Ирэн, не оборачиваясь. — Я Хосок вообще-то! — крикнул он ей вслед с дурацкой улыбкой в голосе, но она уже не ответила. Внутри квартиры музыка снова стала громкой, назойливой, бьющей по вискам. Сокджин усадил её на диван, и Ирэн безвольно опустила голову ему на плечо. От него пахло табаком, алкоголем и чем-то ещё — терпким, мужским. Его плечо было твёрдым и тёплым. Она чувствовала, как уплывает — музыка становилась дальше, голоса сливались в белый шум, голова становилась пустой и лёгкой. Она закрыла глаза. Впервые за долгое время — без сновидений. Без криков матери, без лезвия, без падения в пустоту. Просто темнота. Просто тишина. Просто сон. Она не помнила, как Сокджин вёл её к машине, как она заплетающимися ногами спотыкалась о ступеньки, как её голова безвольно болталась в такт движению на поворотах. Не помнила, как он поднимал её на этаж — кажется, на руках, кажется, она была лёгкой, как птица с перебитыми крыльями. Не помнила, как дверь открылась — ключи нашлись в её кармане, или, может, дверь вообще не запиралась. Мать, к счастью, уже спала — или делала вид, что спит. Ирэн провалилась в сон, как в чёрную воду — глубоко, без воздуха, без воспоминаний, без пробуждений. Утром она проснулась в своей постели, одетая, с жуткой головной болью и странным послевкусием чужого плеча на своей щеке. Но самое главное — она проснулась. Без резких пробуждений среди ночи, без паники, без слёз в подушку. Просто открыла глаза — и увидела серый утренний свет в окне. На тумбочке лежал телефон. Одно новое сообщение от Сокджина: «Спи, мелкая. Завтра наберу.» И одно — от незнакомого номера, который она не сохраняла: «Эй, это Хосок. Сосед-гопник, если что. Ты забыла у меня на балконе свою заколку. Или это не твоя? В любом случае, если что — я на 7 этаже. И это... будь осторожнее с этим Сокджином, ок? Просто так говорю. Спокойной ночи.» Ирэн перечитала сообщение дважды. Потом отложила телефон и долго смотрела в потолок, на котором не было ни одного узора, достойного того, чтобы заменить порезы на коже.