Владыка Цветов и Шрамов

Обличье продержалось недолго; стоило Хуа Чену присмотреться чуть внимательнее — и от иллюзии не осталось ни следа. Се Лянь двигался экономно и легко, говорил мягко, наклонял голову по-кошачьи изящно, а это существо был скорее похоже на богомола или хищную птицу. Шаг, еле заметная заминка, словно оно забыло, как правильно двигаться, снова шаг — резкий, как будто все тело на мгновение теряет равновесие, снова заминка, и снова шаг. Оно даже смотрело на него по-птичьи — резко поворачивая голову и наклоняя то к правому, то к левому плечу. — Гэгэ? — надежда умирала последней. Надежда царапалась изнутри, застревая в горле колючим комком и врезаясь в палец багровой нитью. Существо не отвечало. Оно словно заново училось управлять собой, дергаясь, как марионетка в руках неопытного кукловода, и на белом лице выделялись кукольно-черные ресницы, внутри которых вертикальной пленочкой затягивались совиные, абсолютно пустые золотые глаза, следившие за каждым движением Хуа Чена. Эмин дернулся в сторону — вслед за ним тут же метнулся взгляд существа, и от резкого, журавлиного броска руки ятаган обиженно зазвенел. Он все еще давался в чужую руку — единственную, кроме хозяина, которая могла коснуться лезвия и не получить ран. Существо перехватило рукоять поудобнее, взмахнуло им в воздухе (от свистящего гула свербело где-то под кадыком) — и отбросило в сторону, как неинтересную игрушку, лишь затем, чтобы развернуться на месте всем телом. — Гэгэ?.. — повторил Хуа Чен. Оно снова обернулось к нему, выкручивая торс в невероятном для человека движении. — Это ты? Ты меня узнаешь? Оно, кажется, не слышало вопроса. Или не понимало его. Но одно можно было сказать точно — оно реагировало на голос, и Хуа Чен, отлично помнивший, насколько ошеломляюще-ярким был мир после открытия Медной Печи, еще цеплялся за свои собственные воспоминания, повторяя себе, что еще немного — и все станет как было, все будет хорошо, ведь если Безликий и Се Лянь остались там вдвоем, а вышел только один — то и опасности больше нет. Когда существо метнулось вперед, вбитые в тело привычки пропустили это движение, все еще считая его безопасным (и имеющим право на все, что пожелает божество). Оно замерло в полушаге — чуть склоненная набок голова, чуть приподнятые плечи, и этих «чуть» набиралось достаточно, чтобы комок в горле рос, напитываясь крошками разрушающейся надежды. Оно явно пыталось что-то вспомнить, но что? — Гэгэ?.. — снова повторил Хуа Чен. Других слов у него не оставалось, имя новорожденный Непревзойденный всегда забывал на долгие месяцы, а звать Се Ляня как-то иначе он уже не мог. Можно было разве что молиться — но в чем смысл молитвы демону? Разве что потешить его странным ощущением божественной силы? Оно резко кивнуло, в глазах на секунду проступила осознанность — настолько полная и всеобъемлющая, словно там, за золотыми зеркальцами, прятался не бывший бог войны, а кто-то куда более могущественный и знающий. Поднятая рука — то ли веер с жесткими длинными спицами, то ли распрямленная цевка — коснулась щеки Хуа Чена тыльной стороной. Сухой, горячей, чуть шершавой кожей, и близко не такой ледяной, как должно было быть прикосновение мертвеца (а бывали ли вообще демоны, которые не умирали перед тем, как войти в гору, мелькнула на мгновение в голове Князя мысль), и, задержавшись на секунду у самого уголка губ, снова поднялась к скуле — ласково, почти нежно. И тут же пропала, словно ее не было. А спустя секунду губ коснулись чужие, почему-то тоже слишком горячие, сухие, как будто существо страдало от жажды и не могло ее утолить; в горло хлынул соленый песок, смешанный с горечью — но это была всего лишь сила, иссушенная, жаждущая захватить все больше и больше воды, чтобы отравить ее и смешать с солончаками. Хуа Чен не успел, не захотел отшатнуться в сторону — где-то там, где внутри него тлел тот самый маленький огонек, он еще верил, что все может измениться, что Се Лянь снова вернется, как делал это уже не раз. Но когда горьковато-соленая волна захлестнула его тело, огонек вспыхнул — и, рассыпая колючие, режущие глаза до слез искорки, обратился камнем, ударившим в сердце. — Обещал вернуть, — хрипло каркнуло существо, отрываясь от его губ. Князю показалось, что существо не поднималось на пальцы, как делал это Се Лянь — нет, оно просто удлинило шею, становясь еще больше похожим на журавля, белого, как снег на вершинах самых высоких гор, и от этого еще более жуткого. — Вернул. Саньлан. Слова не соединялись между собой — их разделяли клокочущие вдохи, похожие на хрипы утопающего. Хуа Чен медленно поднял руку, касаясь собственных губ; на пальцах осталась мелкая белесая пудра — та же, что изнутри забивала легкие.