Владыка Цветов и Шрамов

— Ваше императорское величество! — божественная сеть затрезвонила внезапно и сразу на сотни голосов. — Белое Бедствие обнаружен у южных границ, двое младших богов дождей уже полностью иссушены! — Урожай под угрозой, Повелитель Дождя сообщила, что готовится выдвигаться навстречу! — Пустыня расширилась еще на десяток ли, мы не можем ее остановить! — Что делать, повелитель? — Он слишком силен, чтобы пытаться задержать его в одиночку! Сон слетел за долю секунды, как будто его не бывало. Вместо верхнего пао, сшитого по всем канонам и правилам, тело тут же оказалось заключено в мерцающий серебряный кокон, Эмин, обращенный тонкой шпилькой-цзань, занял свое место в волосах, удерживая гуань. Вместо пояса — не было времени искать эту побрякушку, а слуг Хуа Чен разогнал сразу же после восхождения на престол — он сорвал висевшую на стене серебряную цепочку, в один оборот перехватив талию. Бабочки не могли чувствовать боли, разрываемые на части серебряными звеньями. Они больше не таяли, как в первые дни, если приходилось вот так вот вскакивать и нестись непонятно куда и непонятно зачем. — Владыка, новое донесение, — Линвэнь, все еще скованная кангами, обладала достаточной силой, чтобы координировать общую сеть. Слишком полезная, чтобы уничтожать такой ресурс, она осталась при дворе, лишенная титулов — скорее живой проводник и сортировщик бумаг, нежели могущественная еще вчера Богиня Литературы. — Владыка Цветов и Шрамов снова появился на наших землях. Небеса рискуют потерять не просто несколько храмов, а целый регион. Вдоль южной границы высохли все мелкие реки, просо погибло, пшеница и ячмень тоже. Нить на пальце кольнула сухим и горячим, лихорадочным прикосновением. Она больше не была мягким шелком, а напоминала высушенное сухожилие; каждое касание врезало её глубже в кожу, и на руке Хуа Чэна она казалась стеблем повилики, вросшим в дерево-хозяина всем естеством. Как всё могло закончиться так? В какое мгновение он допустил ошибку — еще одну! — не сумев сделать ровным счетом ничего, чтобы предотвратить катастрофу? Когда Тунлу закрылась, вышвырнув его, как назойливое насекомое, посмевшее противостоять урагану? Или когда алая нить натянулась до звона, словно с той стороны за неё цеплялись, как за последнюю надежду, а потом резко провисла, наливаясь тяжелым багрянцем? Дни тогда, как ему казалось, удлинились вдесятеро, если не больше, и вязкой, удушливо-жаркой патокой тянулись секунда за секундой. Демонам не требовалась пища, а вместо сна наступало странное безразличное оцепенение, превращавшееся в безумные попытки пробиться внутрь Медной Печи, сменявшиеся затем апатией и снова — кататонией. Нить пыталась натянуться еще дважды или трижды, и каждый раз это сбрасывало равнодушное отчаяние; каждый раз он замирал потом перед неприступной горой, понимая, что ни Эмин, ни магия не могут даже оцарапать камень, ранее позволявший высекать из себя статуи божеств. Сорванные ногти. Сломанные пальцы. Разбитые костяшки. Царапины на Эмине, так и не изгладившиеся до конца. Если бы он не был когда-то человеком, то пытался бы копать клыками и когтями — но их у Хуа Чена не было, как не было никаких иллюзий к сорок пятому дню. Нить еще была жива, еще волновалась иногда, касаясь покрытых вулканическим пеплом ладоней, но это было скорее похоже на замедляющееся сердце умирающего. Отгонять мысли о том, что точно так же замирает сейчас сердце божества, запертого внутри горы наедине с тем, от кого Хуа Чен снова не смог его защитить (огонек в клетке из пальцев; хрип исполосованного горла; ребра, сахарно-белые, под которыми влажно пульсирует кусок изрезанного мяса; черный клинок опускается и поднимается, раз за разом, раз за разом, пять ударов, десять, сто, прекратите, хватит, хватит!!!), становилось не просто сложно, а практически невозможно. Гора открылась незадолго до конца первой стражи на последний, сорок девятый день. Не было ни грома, ни молний, ни даже земной дрожи, скорее наоборот — ветер, не смолкавший несколько недель, стих, унося с собой давление темной силы, к которой демон уже практически привык, как привыкают к неснимаемому грузу на плечах. Впрочем, первым это все равно заметил Эмин, буквально рванувшийся вперед хозяина, как нетерпеливый щенок. Только вот, пожалуй, лучше бы она не открывалась. За эту мысль Хуа Чен ненавидел себя едва ли не больше, чем за собственную слабость. Лучше бы не открывалась. Лучше бы он мог похоронить то, что осталось от его… наставника? Принца? Божества? Неважно. Потому что тот, кто вышел ему навстречу, имел его лицо, его походку, даже улыбался точно так же, как Бог Войны, Увенчанный Цветами, но он был лишь оболочкой, и Хуа Чен видел это; третий Непревзойденный, сожравший внутри Медной Печи самого Безликого Бая, еще не имел имени, но и Се Лянем он больше не был. Лучше бы он умер.