Владыка Цветов и Шрамов

Память пришла не сразу. Сначала он просто видел сны — кошмарные, полные абсолютного, неистребимого отчаяния, от которого перехватывало дыхание, и даже мама не слышала, как он, просыпаясь по несколько раз за ночь, заходится в сухом, беззвучном кашле, не в силах вытолкнуть из легких оседающую там соль. Падение со стены. Красный зонт у пустого святилища. Мечи, врезающиеся в сердце привязанного к алтарю. Невыносимый жар. Десятки, сотни, тысячи статуй. Фрески. Проглоченные одна за другой души мелкой нечисти. Стук капель по алому зонту. Белые цветы и их одуряющий запах. Эти сны были с ним, сколько он себя помнил. Днем — детский сад, школа, подготовка к поступлению в Пик Байчжань (на мамины расспросы, почему он предпочел бой любому иному Пику, он всегда отвечал — «Чтобы защитить тех, кто мне дорог»), тренировки сначала с игрушечным, а потом и настоящим ятаганом. Ночью — Призрачный Город, небольшое святилище на холме у деревушки, дрожащий от нетерпения и ярости клинок под рукой. Даже имя, как ему казалось, во сне оставалось таким же, как-то, каким назвала его матушка, опередив отца, так и не заставшего ни роды, ни даже первые слова и шаги старшего сына. Младших, если верить тому, что приходило во снах, уже не должно было появиться — он сам красной тушью вымарывал все имена из документов, но родители словно чуяли, что в доме не хватало голосов, и постоянно сбивались с ласкового «сынок» на «старшенький»; сны становились все ярче, превращаясь из коротких вспышек в длинные истории — по несколько дней, а то и недель, если не месяцев. Когда он в первый раз увидел, как его собственные руки вписывают его же имя в чужую судьбу — кажется, Линвэнь называла это «заполненным бланком» — наяву еще ничего не изменилось, только почему-то двигаться становилось все легче, как будто детское тело вспоминало то, что было закрыто в глубине памяти. Когда такой же бланк был перечеркнут в третий раз — наяву ему было уже почти тринадцать, и чувство невыносимой, рвущей душу потери притуплялось только рядом с мамой. Та смеялась — у всех подростки «не подходи, не трогай, не обнимай меня!», а у нее — ласковый котенок, тянущийся к рукам всякую свободную минуту; но эти объятия лишь на доли секунды успокаивали тоску, которая звала куда-то за собой, требуя бросить все и бежать, пока хватит сил, а потом — ползти, лишь бы не… …«не» — что? Он пока еще не знал ответа. Сны приходили не по порядку, рассказывали о странных временах и невозможной теперь уже магии, которой не обучали ни на одном из Пиков Пинхань. По утрам руки иногда тянулись к шэньи вместо обычной рубашки, не хватало тяжести на поясе (слишком тонком, чтобы быть полноценным яодаем), а каждая бабочка, пролетающая мимо, почему-то отливала серебром, если смотреть на нее самым краешком взгляда. Пожалуй, он-прошлый был милосерден к себе. В пятнадцать, когда дома не было ни отца, уехавшего в очередную экспедицию, ни матери, вызванной со срочным заявлением в Арктиду (не было ли это подстроено еще тогда, вписано той самой алой тушью?), сны превратились в память. Каждое размытое воспоминание, больше похожее на мимолетную дрему, обрело четкость и вес; с детства слепой глаз раскрылся на рукояти клинка, призванного той самой медитацией, которой занимаются на Пике Тысячи Мечей; колючей удавкой захлестнул горло вкус горькой соли, сплетаясь с той самой тоской. Когда он проснулся, вокруг не изменилось ничего, кроме него самого. Хуа Чена, единственного сына бистмастера и погодницы, больше не существовало, он был заживо переварен и впитан Князем Демонов, распустившимся внутри него, как цветок связанного чая. И он должен был попытаться найти Се Ляня до того, как в том проснется Белое Бедствие, еще раз. Кажется, это была девятая попытка; десятой он бы уже не выдержал, снова и снова всаживая Эмина в сердца, носившие в себе смысл его существования.