Владыка Цветов и Шрамов

Существо брело, неряшливо поднимая свои изломанные ноги не в ритм собственным шагам, из-за чего ежесекундно казалось, что оно вот-вот упадет марионеткой с обрезанными ниточками. Оно не поднимало глаз вверх, уставившись затянутым пленочкой взглядом то ли под ноги, то ли куда-то за горизонт; вряд ли оно вообще видело, куда идет и что вокруг происходит. Марионетка без кукловода, оно не шло — оно просто перемещало свою катастрофу из одной точки пространства в другую, пока тени не становились слишком длинными. За день оно проходило от половины до полного перехода каравана — тяжелым, вязким шагом смертельно уставшего животного, не осознающего ни себя, ни происходящее вокруг. Каждый шаг отдавался влажным, хлюпающим звуком; черная кровь, проступавшая из иссушенной земли, наполняла его следы, а когда оно с заходом солнца опускалось сломанной игрушкой — окружала его, окрашивая одежды в радужную, тягучую черноту. С восходом существо поднималось обратно — кто-нибудь, кто мог бы видеть это со стороны, сказал бы, что оно вздергивалось вверх, но не резко, а все так же тяжело и ломано, птичьими или насекомьими движениями. Черная кровь стекала с белых одежд в черные следы, оставляла полосы на земле, пока на белоснежных полах не исчезали все пятнышки до единого. Издалека могло бы показаться, что путь существа был усыпан цветами; вблизи легко можно было бы рассмотреть, что каждый сияющий цветок — это уродливый кусок соли, словно выросший из земли, а то, что можно было бы принять за поземку, было невесомой соляной пылью, горьковатой и сушащей все на своем пути. Если оно переходило вброд реку — ниже по течению всплывала брюхом вверх вся рыба, а на воде оставались пятна черной воды, пачкающие и ткань, и тела. Если оно шло через луг — трава и цветы высыхали, обнажая покрытую шрамами землю. Если оно проходило мимо города — люди старались покинуть этот город, пока оно не пройдет мимо. Иногда оно поворачивало — обычно после того, как поднималось на рассвете, словно ему было безразлично, куда идти; оно не оставалось на одном месте дольше, чем от заката до восхода солнца, и это было единственным, что в нем еще было хорошего. Впрочем, иногда оно все же засыпало надолго — но всегда вдали от поселений, чаще всего где-нибудь ближе к горам, где и без него не было ни единого живого существа. Сворачивалось смятым комком тряпья, сжималось так, чтобы неестественно-белые рукава закрыли его голову и шею, и замирало так на недели, а то и месяцы, оставляя черную воду сочиться из-под земли там, где оно лежало. Когда оно так засыпало, «куриный бог» на груди Хуа Чэна становился чуть холоднее. Когда с очередным рассветом оно восставало снова — нагревался, но ровно настолько, чтобы не ощущаться на и без того холодной коже. Понимало ли оно сейчас, что единственное и самое ценное в жизни любого демона находится за сотни ли? Понимало ли вообще, что оно такое, где оно находится? Или просто подчинялось какому-то инстинкту, гнавшему его за бессмысленной целью? В первый раз заклинатели попытались всего лишь отогнать Владыку Шрамов от города, по направлению к которому оно брело. Из семи десятков выжили девятеро, из которых только один остался в своем рассудке; существо не изменило своего пути, но город остался цел — закат наступил до того, как оно прошло бы сквозь дома, стирая их с лица земли. Во второй раз несколько божеств войны спустились с Небес, чтобы отвернуть его путь от полей, где выращивали рис. Храмы воинов сгорели в тот же день, а поля, некогда залитые водой, превратились в соленую растрескавшуюся корку. В третий раз Хуа Чэн, Небесный Император, спустился сам — и существо просто обошло его, отшатнувшись в сторону, когда на пути появилась неожиданная преграда. Но оно не нападало на путников и не атаковало без причины первым. Чуть покачиваясь, оно двигалось туда, куда было обращено его лицо. Как говорили выжившие заклинатели и отчаянные храбрецы, подбиравшиеся ближе, чтобы рассмотреть существо поближе, оно даже могло говорить (или же, может быть, просто повторяло одну и ту же фразу, как певчая птица, научившаяся подражать голосу хозяина); сухие связки перетирали крупицы соли и единственное слово, которое удалось разобрать подошедшим достаточно близко. Обернись.