Безвылазно

Пакеты с песком тянули запястья к земле, когда Гермиона перекидывала один через плечо и толкала стеклянную дверь бедром, впуская в квартиру августовскую жару. За спиной — Лондон, запах выхлопных газов и раскаленного асфальта, впереди — две недели тишины. Теоретически. — Ты уверена, что мы ничего не забыли? — Джинни сидела на подлокотнике дивана, длинные ноги скрещены, рыжие волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Она вращала телефон в руках, и Гермиона видела это движение краем глаза — каждые тридцать секунд Джинни бросала взгляд на экран. Привычка. Наркотик. — Если ты сейчас открошешь какую-нибудь рабочую херню, — сказала Гермиона, падая на второй пакет и начиная расстегивать молнию, — я выкину твой телефон в Темзу. Клянусь Мерлином. — Я просто проверяла, — Джинни подбросила телефон в воздух, поймала, сунула в карман джинсов. — Ладно. Черт с ним. Две недели без всего этого дерьма. — Вот это разговор, — раздалось из коридора, и в гостиную вкатился Тео, таща за собой чемодан на колесиках, который бился о каждый угол. Он был одет в льняную рубашку цвета мятного мороженого, расстегнутую на три пуговицы, и выглядел так, будто сошел с обложки журнала про отдых, который сам же и ненавидел. — Я принес вино для аперитива. Аперитив будет в аэропорту, потому что я не собираюсь рисковать своей печенью в британском такси. — Мы едем на поезде, Тео, — вздохнула Гермиона, вытаскивая из пакета пару сандалий. — Тем хуже для поезда. — Он плюхнулся в кресло, закинул ногу на ногу и достал телефон. Потом помедлил. Посмотрел на экран. На Джинни. На Гермиону. И с деланным трагизмом положил его на стол экраном вниз. — Смотрите. Я делаю это. Я отключаюсь от матрицы. Вы будете свидетелями моего перерождения. — Ты продержишься до первого бара на вокзале, — сказала Джинни, растягивая слова с южным акцентом, который проскакивал у нее, когда она расслаблялась. — Бар на вокзале не считается, — парировал Тео. — Это культурная программа. Гермиона откинулась на спинку дивана, чувствуя, как липкая жара облепляет кожу. В квартире работал кондиционер, но лондонский август — это не температура, это состояние души: влажный, тяжелый, как мокрое одеяло. Она провела ладонью по лицу, стирая несуществующий пот, и посмотрела на часы над каминной полкой. Половина второго. Поезд в четыре. Такси заказано на три. Два с половиной часа на сборы, которые уже закончены, потому что Гермиона Грейнджер собирает чемоданы за три дня до отъезда, раскладывая вещи по квадратам и сверяясь со списком на трех языках. — Ты как, вообще? — спросила Джинни, и в голосе ее вдруг пропала та дурашливая легкость, которая висела в комнате первые полчаса их сбора. Это был вопрос с подвохом. Гермиона знала его структуру, как знала все вопросы с подвохом — потому что сама их задавала интервьюируемым на протяжении последних семи лет. «Вы как, вообще?» — это не про самочувствие. Это про «ты выгорела до такой степени, что спишь по четыре часа и пишешь расследования о коррупции в фармацевтике с таким лицом, будто хоронишь родственника?» — Я нормально, — сказала Гермиона, и они с Джинни обменялись взглядами, в котором читалось всё. Джинни знала, что это «нормально» значит «я развалюсь на части, если не вывезу себя из этого города в ближайшие два часа». Поэтому она не стала копать. — Ладно, — Джинни хлопнула ладонями по коленям и встала. — Я тогда пойду душ принимать, иначе буду вонять как лошадь после утренней тренировки. — Она потянулась, и позвонки хрустнули. — Тео, не пей всё вино до моего возвращения. — Я даже не открывал его, — обиженно сказал Тео, но рука его уже тянулась к штопору, лежащему на журнальном столике. Гермиона смотрела, как Джинни исчезает в коридоре, и слышала, как хлопает дверь ванной, а потом включается вода. В квартире стало тихо, если не считать тихого гудения холодильника на кухне и дыхания Тео. Тео вообще дышал громко. У него были легкие как у курильщика со стажем, хотя он никогда не курил — просто когда-то давно сломал нос, играя в регби, и дышал теперь с присвистом. Гермиона знала эту историю, потому что знала всё о своих друзьях. О Джинни — что она ненавидит вареную морковь, но ест ее, потому что так надо для диеты. О Тео — что он коллекционирует винил и ставит пластинки в алфавитном порядке. О себе — что она одна, у нее нет домашних животных, и последние полгода она чувствует себя так, будто бежит марафон, в конце которого нет финишной ленточки. — Грей, — Тео откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок, где медленно вращались лопасти вентилятора. — Скажи мне честно. Ты бежишь от чего-то конкретного или просто от всего сразу? Гермиона взяла с колен сандалии, положила их обратно в пакет, вытащила снова. Рукам нужно было чем-то заниматься. — Я не бегу, — сказала она. — Я уезжаю в оплаченный отпуск. Это разные вещи. — М-м-м, — протянул Тео. Это «м-м-м» могло значить всё что угодно — от «я тебе верю» до «ты врешь как дышишь». С Тео никогда не было понятно. Именно поэтому Гермиона его и любила — он не давил, не лез в душу, задавал вопрос и ждал, пока собеседник сам решит, что хочет ответить. — Я просто устала, — сказала она наконец, и слова прозвучали глухо, слишком честно для такого легкого разговора. — У меня нет сил разбираться, от чего именно. Всё — это подходящий ответ. Тео кивнул, и в этом кивке было что-то отеческое, хотя он был всего на два года старше. Он закрыл глаза, продолжая смотреть на лопасти вентилятора через веки, и спросил: — А что насчет той статьи про «Слизерин Медиа»? Ты же ее сдала на прошлой неделе. — Сдала. — Гермиона провела пальцем по шву пакета, чувствуя под подушечкой шершавую текстуру пластика. — Они ее завернули. Сказали, слишком остро для их платформы. — У тебя есть своя платформа. — У меня есть сабстек с двадцатью тысячами подписчиков, половина из которых сидят на триале. Я не могу кормить их такой писаниной каждую неделю. Там нужен баланс. А мой баланс… — Она замолчала, подбирая слово, и не нашла ничего лучше, чем: — Сдох. Тео открыл глаза. Посмотрел на нее прямым взглядом — серым, цепким, как у человека, который привык докапываться до сути, но научился не давить. — Грейнджер, — сказал он мягко, — ты за последние полгода написала три расследования, из-за которых два крупных фонда инициировали внутренние проверки. Ты получила премию имени Скитер — ту самую, которую вручают раз в пять лет. Ты... — Я выжжена насмерть, — перебила она, и голос ее дрогнул на последнем слове. — Я знаю. Поэтому мы и едем в этот гребанный круиз. Две недели. Никакой работы. Только шезлонг и коктейль. Твои слова, кстати. — Мои, — согласился Тео, и уголки его губ дернулись в улыбке. — Я умею убеждать. — Ты умеешь манипулировать, — поправила его Гермиона, но без злости. Скорее с привычной усталостью, которая стала частью их дружеского языка за последние семь лет. Джинни вернулась через пятнадцать минут: мокрая, с полотенцем на голове, в халате, распахнутом настежь, под которым виднелся купальник. Она прошлепала босыми ногами к кухне, достала из холодильника банку колы, сделала большой глоток и рыгнула так громко, что Тео поморщился. — Классно, — сказал он. — Просто классно. Ты — воплощение женственности. — Заткнись, — беззлобно ответила Джинни и опустилась на диван рядом с Гермионой, пахнущая персиковым гелем для душа и хлоркой. — Гермиона, я тут подумала. Нам нужно взять с собой карты. «Уно». Что-нибудь, чтобы не убить друг друга на вторые сутки. — Карты в левом кармане моего чемодана, — сказала Гермиона. — Вместе с тремя книгами, блокнотом и зарядкой для пауэрбанка. — Ты — чудо, — Джинни чмокнула ее в плечо, оставив мокрый след. — Организованное чудо. Вокзал встретил их запахом кофе, чистящих средств и чужого пота — классический коктейль любого транспортного узла Британии. Гермиона везла за собой чемодан, слушая, как колеса стучат по плитке, и чувствовала, как напряжение в плечах начинает спадать. Это был один из ее странных психологических триггеров: вокзалы и аэропорты действовали на нее как разрешение перестать контролировать всё вокруг. Пока ты в пути, ты ни за что не отвечаешь. Пока ты едешь, проблемы остаются там, откуда ты уехал. Джинни шла справа, высматривая указатель на их платформу, Тео слева — с кофе в одной руке и круассаном в другой, потому что «вино на вокзале не считается, а кофе — считается, это поддержка локального бизнеса». — Платформа девять, — объявила Джинни, тыча пальцем в табло. — Отправление в шестнадцать ноль две. У нас час. — У нас сорок пять минут, — уточнила Гермиона, глядя на часы. — Потому что мы сядем в поезд за пятнадцать минут до отправления, как нормальные люди, и не будем сидеть там лишнее время. — Ты называешь себя нормальной? — спросил Тео, жуя круассан. Крошки посыпались на его льняную рубашку, и он стряхнул их с видом человека, которому плевать на крошки. — Ты — журналистка, которая спит с флешкой под подушкой. — Это было один раз, — огрызнулась Гермиона, хотя оба знали, что неправда. Они нашли свои места в вагоне первого класса — просторные кресла, столики, розетки. Гермиона сразу же села у окна, чтобы смотреть, как город будет уползать назад, превращаясь из бетонных джунглей в пригороды, а потом в поля. Джинни устроилась напротив, вытянув ноги и уткнувшись в телефон — последний раз, как они договорились. Тео занял место рядом с Гермионой, положил голову на подголовник и закрыл глаза. — Не сплю, — предупредил он. — Просто медитирую. — Ты храпишь, когда медитируешь, — сказала Джинни, не отрываясь от экрана. — Это вибрации. Поезд тронулся ровно в шестнадцать ноль две. Гермиона почувствовала, как колеса отрываются от неподвижности, и выдохнула. Город поплыл за окном: серые фасады, граффити на стенах, реклама, воздух, который казался плотным даже на вид. Она смотрела, как Лондон сжимается, превращаясь в линию на горизонте, и думала о том, что оставляет за спиной. Она оставляла расследование, которое никто не захотел публиковать, потому что оно било по рекламодателям. Оставляла редактора, который звонил в субботу утром с вопросами, которые не терпели отлагательств. Оставляла квартиру, где на кухонном столе лежала открытая папка с вырезками, и стены, которые помнили больше ночей без сна, чем она могла сосчитать. В последний год Гермиона Грейнджер превратилась из журналиста в машину. Она писала тексты, брала интервью, проверяла факты, бегала по встречам — и в какой-то момент перестала чувствовать разницу между «работать» и «жить». Они слились в одну серую массу, где не было ни выходных, ни праздников, ни даже полноценных обедов — только кофе, клавиатура и горящие дедлайны. Друзья заметили это раньше, чем она сама. Джинни, которая работала фитнес-тренером и видела Гермиону раз в месяц, сказала: «Ты выглядишь как говно, Грей». Тео, который работал в издательском деле и сталкивался с ней на профессиональных тусовках, сказал: «Ты не брала отпуск два года, это клиника». А потом они просто организовали всё сами. Забронировали круиз. Купили билеты. Сообщили ей за ужином в пятницу вечером, поставив перед фактом и бутылкой пино-нуара. — Ты нас ненавидишь? — спросила тогда Джинни. — Бешено, — сказала Гермиона и сделала глоток вина. — Но ты поедешь? — Поеду. И вот она ехала. Поезд набирал скорость, за окном уже мелькали поля, разделенные живыми изгородями, и Гермиона чувствовала, как постепенно оттаивает что-то внутри. Медленно. Болезненно. Как замерзшая рука, которую отогревают слишком горячей водой. — Расскажи про этого парня, — вдруг сказал Тео, не открывая глаз. — Какого парня? — С которым ты не спишь, потому что у тебя нет времени на свидания. Гермиона усмехнулась. Это была еще одна шутка — про то, что ее личная жизнь настолько мертва, что о ней можно писать некролог. Она действительно не встречалась ни с кем уже полтора года. Не потому, что не хотела, а потому, что у нее просто не оставалось сил на знакомства, на разговоры, на то, чтобы объяснять новому человеку, почему она не отвечает на сообщения по десять часов. — Нет никакого парня, — сказала она. — И девушки тоже нет. Есть только папка с документами под названием «Романтика», в которой лежат мои старые любовные письма и билеты в кино. — Это грустно, — сказала Джинни, откладывая телефон. — Ты знаешь, что это грустно? — Я знаю, что это честно. — Гермиона повернулась к окну, чтобы не видеть сочувствия в глазах подруги. — У меня сейчас нет места для отношений. У меня есть место для двух недель на теплоходе, где я буду пить коктейли и загорать. И этого достаточно. Она произнесла это с такой интонацией, будто сама в это верила. И, возможно, на несколько секунд — тех самых, пока поезд проезжал мимо стада коров, пасущихся у самой железной дороги, — она действительно верила. ___ Саутгемптон пах солью и рыбой — тем специфическим запахом, который преследует любой портовый город, смесь водорослей, дизельного топлива и чего-то сладковатого, от чего слегка кружится голова. Они вышли из такси на парковке перед терминалом, и Гермиона замерла на секунду, глядя на лайнер. Он был огромным. Не просто большим — огромным настолько, что казался целым кварталом, который оторвали от города и поставили на воду. Белые борта, десятки палуб, иллюминаторы, которые в сумерках уже начинали светиться теплым желтым светом. — Твою мать, — выдохнула Джинни. — Это не корабль. Это плавучий город. — «Морской бриз», — прочитал Тео на борту. — Водоизмещение… неважно. Какая разница. Там есть бассейн? Там точно есть бассейн? — И шесть ресторанов, — сказала Гермиона, открывая на телефоне подтверждение бронирования. Выхода в интернет у них уже не будет через пару часов — они договорились отключить роуминг и пользоваться только вайфаем на борту, который все равно будет стоить бешеных денег, — но пока можно было проверить детали. — И три бара. И спа-салон. И… Тео, там есть кинотеатр под открытым небом. — Я заплакал, — сказал Тео. — Я реально сейчас заплачу от счастья. Они зашли внутрь терминала, где было прохладно и пахло кондиционером и кожей новых чемоданов. Очередь на регистрацию оказалась длинной, но двигалась быстро — люди с бейджами, люди с детьми, люди в дорогих солнцезащитных очках, которые не снимали даже в помещении. Гермиона заметила парочку, которая выглядела так, будто сошла с рекламы дорогих часов: мужчина в белом льняном костюме, женщина в платье, которое стоило больше аренды ее квартиры за месяц. — Добро пожаловать в мир богатых бездельников, — прошептала Джинни на ухо. — Не потеряйся. — Я здесь не для того, чтобы смотреть на богатых бездельников, — ответила Гермиона. — Я здесь для того, чтобы ничего не делать. — Ты будешь вести мысленные заметки для статьи, и мы оба это знаем. Гермиона не стала спорить, потому что Джинни была права. Уже сейчас, стоя в очереди, она автоматически сканировала лица, типы, взаимодействия — старая журналистская привычка, от которой невозможно избавиться, как от тика. «Интересно, кто эти люди, зачем они здесь, какие у них истории», — вертелось в голове, и Гермиона одергивала себя мысленно, но ничего не могла с собой поделать. На регистрации им выдали ключи-карты с номерами кают и подробную карту лайнера. У них был пакет «VIP-люкс» — Тео настоял, потому что «я не собираюсь две недели делить душ с сорока незнакомцами, у меня травма детства». Каюты оказались на восьмой палубе, с балконами, выходящими на море. — У нас соседние каюты? — спросила Джинни, разглядывая свои ключи. — Ты с Тео в 812, я в 814, — кивнула Гермиона. — Через стенку. Если будете шуметь ночью, я постучу. — Мы будем шуметь, — заверил Тео. — Мы будем шуметь так, что ты позавидуешь. Они поднялись на борт по широкому трапу, и Гермиона почувствовала, как под ногами меняется поверхность — с бетона на металл, с неподвижности на легкую, едва уловимую вибрацию, которая говорила о том, что корабль живет своей жизнью. Внутри было еще прохладнее, чем в терминале, пахло свежим постельным бельем и цветами — огромные композиции стояли в холле на каждом углу. Их каюты находились в конце длинного коридора с мягким ковролином, который заглушал шаги. Гермиона открыла дверь ключом и вошла внутрь. Просторная комната, кровать с белоснежным покрывалом, письменный стол, телевизор на стене. Балконная дверь выходила на запад, и сейчас, в сумерках, небо было розово-оранжевым, расчерченным облаками. Она бросила чемодан на пол, подошла к балкону и открыла дверь. Ветер ударил в лицо — соленый, влажный, живой. Гермиона закрыла глаза и вдохнула глубоко, чувствуя, как легкие наполняются воздухом, который не пах Лондоном, не пах работой, не пах ничем из того, что составляло ее жизнь последние годы. — Грей! — раздался из коридора голос Джинни. — Ужин через час в ресторане на четвертой палубе! Я хочу коктейль с зонтиком! — Иди к черту, — крикнула Гермиона в ответ, но улыбнулась. Она еще постояла на балконе несколько минут, глядя, как сгущаются сумерки и как на лайнере зажигаются огни один за другим. Снизу доносился приглушенный гул голосов, звяканье посуды, музыка из динамиков — какая-то безликая попса, которая играла фоном. Потом она зашла в комнату, открыла чемодан и начала развешивать вещи в шкафу. Платья. Шорты. Купальники. Книги. Блокнот — маленький, черный, кожаный, который она брала везде, чтобы записывать мысли, которые не хотела доверять телефону. Она положила блокнот на прикроватную тумбочку рядом с бутылкой воды и запасной зарядкой. Закончив, она села на кровать и просто посидела несколько секунд, глядя в стену. В комнате было тихо, если не считать легкого гула кондиционера и отдаленного шума моря за балконной дверью. Никто не звонил. Никто не писал. Никто не ждал от нее срочных правок или ответов на вопросы, которые могли подождать до завтра. — Две недели, — сказала она вслух, проверяя, как звучит голос в пустоте. — Всего две недели. Она легла на кровать, раскинув руки в стороны, и уставилась в потолок. Белый. Ровный. Никаких трещин. И в этом было что-то успокаивающее — в том, что даже потолок здесь был новым и незнакомым, не хранившим истории ее бессонных ночей. Раздался стук в дверь: три коротких, потом пауза, потом еще два — их старый код, которым они пользовались еще в универе, когда жили в одной квартире в Лидсе. — Открыто, — крикнула Гермиона, не вставая. Джинни вошла, уже переодетая в легкое платье цвета фуксии, с распущенными волосами, которые вились от влажности. Она посмотрела на Гермиону, растянувшуюся на кровати, и ухмыльнулась. — Ты выглядишь как труп в морге. — Я отдыхаю. — Ты отдыхаешь неправильно. Отдых — это когда ты не лежишь в позе эмбриона, а идешь пить коктейли с подругой. Гермиона приподняла голову и посмотрела на Джинни. Рыжая, яркая, энергичная — полная противоположность ее собственной усталой серости. В голову пришла мысль, что она, наверное, слишком сильно загоняется даже в отпуске. Что нужно просто расслабиться, перестать анализировать и просто быть. — Ладно, — сказала она, садясь. — Идем пить коктейли. — Вот это другое дело. Джинни протянула руку, и Гермиона позволила подруге вытащить себя из кровати. Она подошла к зеркалу, быстро расчесала волосы, поправила майку и шорты — платье она оставила на завтра, сегодня хотелось чего-то простого. Они вышли в коридор, где их уже ждал Тео — в той же льняной рубашке, но теперь с закатанными рукавами и с браслетом на запястье, который Гермиона никогда раньше не видела. — Новый? — спросила она, кивая на браслет. — Старый, — ответил Тео. — Просто не носил его три года. Решил, что отпуск — хороший повод вспомнить, что я когда-то был молодым и красивым. — Ты все еще молодой и красивый, — сказала Джинни, целуя его в щеку. — Просто забыл об этом. Они пошли к лифту, и Гермиона чувствовала, как с каждым шагом напряжение уходит чуть больше. Или не уходит, а перераспределяется — превращается из тяжелого камня в животе в легкую неловкость, которая бывает, когда слишком долго была одна, а теперь вокруг люди, и нужно вспоминать, как быть человеком. Лифт спустил их на четвертую палубу, где располагался главный ресторан — огромное помещение с панорамными окнами, белыми скатертями и золотыми приборами. Официанты в жилетках сновали между столиками, разнося подносы с шампанским и канапе. — У нас бронь на девять часов, — сказал Тео, сверившись с телефоном. — Сейчас половина девятого. Может, выпьем в баре у бассейна? Там вроде есть открытая терраса. — Веди, — кивнула Джинни. Они прошли через весь ресторан, вышли на другую сторону и оказались на открытой палубе, где располагался бассейн. В вечернем свете вода казалась черной и маслянистой, подсвеченной снизу синими огнями. Вокруг бассейна стояли шезлонги, на некоторых уже лежали полотенца — туристы резервировали места заранее, как будто боялись, что кому-то может понадобиться их конкретный квадратный метр воды. Бар находился в углу палубы, деревянная стойка под тростниковой крышей, за которой стоял бармен в гавайской рубашке и нарезал лайм тонкими дольками. — Три «Пины колады», — сказала Джинни, взбираясь на высокий табурет. — И пусть они будут такими, чтобы мы забыли свои имена. — И адреса, — добавил Тео. — И телефоны, — подхватила Гермиона, и это было почти весело. Бармен кивнул и начал смешивать напитки с ловкостью, которая говорила о тысячах повторений. Гермиона села на табурет рядом с Джинни, облокотилась на стойку и огляделась. На палубе было много людей: семьи с детьми, парочки, компании — все разные, все шумные, все счастливые, потому что отпуск делает людей счастливыми по умолчанию. Она заметила группу девушек примерно ее возраста, которые фотографировались на фоне заката, вытягивая губы уточкой и поправляя волосы. Одна из них была высокой, с темными волосами, собранными в высокий хвост, и длинными ногами, которые, казалось, начинались от шеи. Она смеялась громко, запрокидывая голову, и в этом смехе было что-то вызывающее, почти агрессивное. Гермиона отвернулась, не желая анализировать незнакомку. Не ее дело. Не сейчас. — Твой коктейль, — бармен поставил перед ней высокий бокал, украшенный долькой ананаса, вишенкой и маленьким бумажным зонтиком. — Спасибо, — она взяла бокал, попробовала. Кокос, ананас, ром — сладко, приторно, идеально для того, чтобы заглушить внутренний голос, который все еще шептал: «Ты должна работать, ты должна писать, ты должна быть полезной». — За две недели без интернета, — подняла бокал Джинни. — За две недели без новостей, — добавил Тео. — За две недели без меня, — сказала Гермиона и чокнулась с ними. Они пили молча, глядя на море, которое за бортом лайнера сливалось с небом в одну черно-синюю бесконечность. Ветер стих, стало тепло и тихо, только слышно, как вода ласково лижет борт корабля, и как где-то далеко играет музыка — саксофон, джаз, что-то старое и расслабляющее. — Слушайте, — сказал Тео, отставляя бокал. — А давайте составим список того, что мы хотим сделать за эти две недели. Не как обязательную программу, а как… ну, карту желаний. — Я хочу проспать двенадцать часов, — сказала Гермиона. — Это пункт один. — Я хочу наконец выучить испанский, — Джинни закатила глаза. — Знаю, звучит глупо, но у меня есть приложение, и я никогда не доходила дальше третьего урока. — Я хочу переспать с кем-нибудь, — сказал Тео с невозмутимым лицом, и оба — Гермиона и Джинни — расхохотались. — Тео, — простонала Джинни, — ты не можешь просто так заявлять такие вещи. — Почему нет? Мы взрослые люди. Я взрослый гей, который уже полгода никого не трахал, потому что работал как проклятый. У меня есть право хотеть. Гермиона все еще смеялась, но смех ее был каким-то нервным — потому что Тео сказал вслух то, что она думала о себе, но никогда бы не произнесла. Полгода без близости. Полгода без прикосновений. Полгода, в течение которых она даже не скучала по этому — потому что не было времени на скучание. — Ладно, — сказала она, допивая коктейль. — Пойду закажу второй. — Ты пьешь быстро, — заметила Джинни. — Я оттягиваю момент, когда мне придется лечь в кровать и остаться наедине с мыслями о работе. Джинни посмотрела на нее долгим взглядом — тем особенным взглядом, который бывает только у лучших подруг, которые знают тебя дольше, чем ты сама себя помнишь. — Грей, — сказала Джинни тихо, так, чтобы Тео не слышал. — Ты в порядке? Гермиона заказала второй коктейль — другой, с малиной и лаймом, — и ждала, пока бармен сделает. Потом повернулась к Джинни, и на ее лице была та усталая улыбка, которую она носила как маску. — Я буду в порядке, — сказала она. — Через пару дней. Обещаю. Лайнер слегка качнуло — так, что едва заметно, но Гермиона почувствовала. Это было приятное движение, убаюкивающее, как в детстве, когда мама качала ее на руках. Она закрыла глаза, слушая, как где-то играет саксофон, и подумала, что, может быть, все будет хорошо. Может быть. --- Ночь прошла без снов, или она просто не запомнила их. Гермиона проснулась оттого, что в щель между шторами пробивался яркий солнечный свет — желтый, плотный, южный. Она лежала на боку, свернувшись клубком, и смотрела, как пылинки танцуют в луче света. За дверью балкона шумело море — ритмично, успокаивающе, как дыхание огромного зверя. Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, и села на кровати. Пахло солью. И солнцезащитным кремом — наверное, осталось на руках с прошлого лета, въелось в кожу. Она взяла телефон с тумбочки — нет, не смотреть рабочую почту, не смотреть новости, просто проверить время. Половина десятого утра. Она проспала больше девяти часов. Девять часов, Карл. Гермиона усмехнулась своим мыслям и встала. Ноги утопали в мягком ковре, когда она босиком прошла в ванную, где пахло лимоном и хлоркой — свежая сантехника, сложенные полотенца пирамидкой, маленькие флакончики шампуня на полочке. Она умылась холодной водой, глядя на себя в зеркало. Темные круги под глазами — куда ж без них. Волосы спутались за ночь в колтуны. Но в глазах появилось что-то, чего не было вчера — какая-то искра, похожая на надежду. — Хорошо, — сказала она своему отражению. — Сегодня будет хороший день. Она оделась в купальник, сверху накинула пляжное платье — тонкий хлопок, почти прозрачный — и вышла в коридор. За стенкой было тихо — Джинни и Тео, кажется, еще спали, или уже ушли завтракать. Гермиона не стала их будить, решив, что первый день отпуска каждый должен начать так, как хочет. Она поднялась на палубу с бассейном, и солнечный свет ударил в глаза — яркий, почти ослепляющий. Небо было чистым, без единого облачка, море — насыщенного синего цвета, каким оно бывает только на открытках и в фильмах про Карибы. У бассейна уже было людно. Гермиона нашла свободный шезлонг в тени зонта, расстелила полотенце и легла, положив сумку рядом. Из динамиков все так же играла попса, но сейчас, под солнцем и с шумом моря, она не раздражала — скорее создавала фон, на котором можно было ни о чем не думать. Она достала книгу — детектив, который взяла в аэропорту, потому что детективы не требуют интеллектуальных усилий, а только времени. Открыла на середине, но глаза бегали по строкам, не вникая. Мысли уплывали куда-то к горизонту, туда, где море встречалось с небом, и невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. — Доброе утро, засоня, — раздался голос Джинни, и Гермиона прикрыла глаза от солнца, глядя на подругу. Джинни стояла перед ней в бикини цвета хаки, с полотенцем под мышкой и парой солнцезащитных очков на носу. За ней плелся Тео — в ярко-розовых плавках, которые выглядели так, будто светились в ультрафиолете. — Ты серьезно? — спросила Гермиона, указывая на плавки. — Розовый? — Фуксия, — поправил Тео. — Это цвет уверенности в себе. — Это цвет того, что тебя высадят на ближайшем острове, если ты не переоденешься. — Попробуй, — он плюхнулся на соседний шезлонг, и пластик жалобно скрипнул. — Я буду кричать о нарушении прав человека. Джинни устроилась рядом, расстелила полотенце и начала наносить солнцезащитный крем на ноги с методичностью танкиста перед боем. — Ты уже завтракала? — спросила она. — Нет, ждала вас, — соврала Гермиона, потому что на самом деле она просто не хотела идти в ресторан одна, где все сидят парами или компаниями, и она чувствует себя потерянной и лишней. — Тогда давай сначала искупаемся, а потом пойдем, — предложил Тео. — Вода, говорят, как парное молоко. — Море не может быть как парное молоко, — возразила Гермиона. — У моря есть своя температура, и она не зависит от метафор. — Боже, какой же ты занудой иногда бываешь, — вздохнул Тео, но без злости. — Искупайся со мной. Я буду держать тебя за руку, если боишься глубины. — Я не боюсь глубины, — огрызнулась Гермиона и отложила книгу. — Ладно. Пошли. Они спустились к бассейну — настоящему, не морю, потому что море было за бортом, спокойное и безопасное, как на картинке. Вода оказалась прохладной, но приятной — Гермиона окунулась с головой, и мир на секунду исчез, сменившись тишиной и голубоватым свечением. Она вынырнула, отфыркиваясь, и увидела, что Тео уже уплыл на другой конец бассейна и дразнит Джинни, которая не хотела мочить волосы. — Грейнджер! — крикнул он. — Дай ей пинка! Она должна искупаться! — Не смей! — завопила Джинни, пятясь к бортику. Гермиона рассмеялась — впервые за долгое время смех вырвался из нее не контролируемый, громкий, почти дурацкий. Она подплыла к Джинни и схватила ее за щиколотку, и Джинни с визгом полетела в воду, обдав всех брызгами. — Сука, — сказала Джинни, выныривая. — Я тебя ненавижу. — Любишь, — поправила Гермиона, чувствуя, как солнечный свет греет мокрую кожу, как вода стекает по спине, и как хорошо, просто хорошо, без всякой причины. Они плавали еще полчаса, потом вылезли, обсохли и пошли завтракать в буфет на той же палубе. Гермиона взяла омлет, йогурт и кофе — глядя на тарелку, она подумала, что не помнит, когда в последний раз завтракала не на бегу, не с телефоном в руке, не отвечая на сообщения. Они сели за столик у окна, и Гермиона смотрела на горизонт, когда что-то привлекло ее внимание. Сломанный бокал. Осколки стекла на полу у барной стойки. И женщина — высокая, темноволосая, в черных солнцезащитных очках и купальнике, который стоил больше, чем Гермионин месячный бюджет на продукты. Женщина стояла спиной, и Гермиона не могла видеть лица, но что-то в осанке, в том, как она держала голову, показалось ей знакомым. Женщина повернулась, снимая очки, и Гермиона почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Беллатриса Блэк. Топ-модель. Скандальная наследница. Та самая, с которой Гермиона разругалась в комментариях полтора года назад — после того, как Блэк в интервью назвала ее статью «компотом из дилетантских домыслов», а Гермиона ответила постом, который разошелся на мемы. Беллатриса Блэк стояла в тридцати метрах от нее, смотрела в сторону их столика — нет, не на Гермиону, на кого-то другого, — и улыбалась той самой улыбкой, которая украшала обложки глянца: хищной, насмешливой, слишком красивой. — Твою мать, — прошептала Гермиона, чувствуя, как желудок скручивает в узел. — Что? — спросила Джинни, жуя тост. — Там Блэк. — Какая Блэк? — Беллатриса, мать ее, Блэк. — Гермиона схватила Джинни за руку, сжимая так, что костяшки побелели. — Модель. Которая меня… Мы с ней… — О, — сказал Тео, проследив за ее взглядом. — Ого. Та самая? — Та самая, — выдавила Гермиона. Беллатриса Блэк, не замечая их, прошла мимо, и Гермиона выдохнула, чувствуя, что воздух возвращается в легкие неохотно, как будто кто-то закрутил вентиль. — Ну, — сказала Джинни, возвращаясь к тосту. — Круиз на две недели. Корабль большой. Мы можем просто… избегать ее. — Да, — кивнула Гермиона. — Мы можем просто избегать ее. Она сказала это, но где-то глубоко, там, где просыпалось чутье журналиста и человека, который слишком много раз убеждался в том, что жизнь любит жестокие шутки, она поняла: избегать Беллатрису Блэк не получится.

***

После завтрака они вернулись к бассейну, и Гермиона делала вид, что ищет свободный шезлонг, но на самом деле сканировала пространство на предмет длинных черных волос и хищной улыбки. Беллатриса Блэк исчезла — растворилась среди пестрых полотенец и надувных матрасов, будто ее и не было. — Перестань, — Джинни ткнула ее локтем в бок. — Ты выглядишь как муравьед, который выслеживает термитов. — Я не выслеживаю, — соврала Гермиона, принимая позу расслабленного человека, которая выходила у нее такой же естественной, как попытка кота казаться собакой. — Мне просто интересно, где тут лучший свет для загара. Солнце же движется, и если лечь здесь — о, смотри, тот шезлонг под прямыми лучами, а этот уже в тени, потому что зонт отбрасывает… — Ты несешь хуйню, — ласково сказал Тео, падая в шезлонг с такой грацией, будто это была кровать в отеле «Ритц». — Просто признай, что ты знатно ахуела при виде твоего заклятого врага. — Она не мой заклятый враг, — возразила Гермиона, расстилая полотенце на шезлонге рядом с Тео. — Мы просто… не сошлись во взглядах. Публично. Очень публично. На платформе с аудиторией в полмиллиона человек. — «Не сошлись во взглядах», — Джинни хмыкнула и натянула солнцезащитные очки на нос. — Грейнджер, ты написала пост, который начинался со слов «Беллатриса Блэк — живое доказательство того, что деньги не покупают ни вкус, ни совесть». Ты назвала ее «олицетворением всего, что не так с современной индустрией красоты». Ты процитировала «Доктора Кто» в этом посте, ради бога. — Это был хороший эпизод, — парировала Гермиона, чувствуя, как щеки начинают гореть — то ли от солнца, то ли от стыда. — И я была права. Она дала интервью, в котором назвала мою статью о трудовой дискриминации в модных домах «истерикой неудачницы, которая не может купить себе нормальную сумочку». — О, я помню эту цитату, — вставил Тео, поднимая указательный палец к небу. — «Неудачница с сумкой из "Зары"». Да. Это было жестоко. — У меня нет сумочки из «Зары», — огрызнулась Гермиона. — У меня вообще нет сумочки. У меня есть рюкзак. Потому что я нормальный человек, который носит с собой ноутбук и четыре зарядных устройства. — Вот это поворот, — Джинни подперла голову рукой, лежа на боку, и уставилась на Гермиону из-под очков. — То есть весь этот конфликт — из-за того, что она тебя прилюдно обосрала за твою статью, ты ее прилюдно обосрала за ее интервью, и теперь вы враги навеки? Гермиона замолчала. Провела пальцем по краю полотенца, чувствуя под подушечкой ворсистую ткань. Солнце пекло плечи, и где-то справа орал ребенок — не плакал, а именно орал, потому что дети иногда просто орут без причины, как сирены. — Не совсем, — сказала она наконец. — После моего поста… это разлетелось. Быстро. У Блэк двадцать миллионов подписчиков, у меня тогда было около ста тысяч, но мой пост репостнула Панси Паркинсон — ты знаешь, та, у которой подкаст о феминизме? И потом еще Энтони Голдштейн, тот самый, который ведет канал о корпоративной этике. И в итоге это превратилось в… ну, в войну. — В войну, — повторил Тео с таким видом, будто пробовал слово на вкус. — Звучит эпично. — Это не было эпично. Это было стрёмно. — Гермиона перевернулась на живот, чтобы не видеть выражений лиц друзей. Говорить в полотенце было легче. — Через три дня после моего поста кто-то слил в сеть мои личные данные. Не прямо адрес, но место работы, приблизительный район проживания, фотографии, которые я не выкладывала в открытый доступ. Потом начались письма. Сначала просто оскорбительные — ты ничтожество, ты завидуешь, иди работай в макдаке. Потом угрозы. Одна женщина написала, что знает, где я покупаю кофе по утрам, и что мне стоит быть осторожнее. Джинни села. Тео тоже приподнялся на локтях. Гермиона чувствовала их взгляды на своей спине — тяжелые, встревоженные. — Ты нам не рассказывала, — тихо сказала Джинни. — Вы были в турне по Японии, — отозвалась Гермиона в полотенце. — У тебя были соревнования, у Тео — запуск книжной серии. Я не хотела вас дергать из-за какой-то интернет-херни. — Это не херня, — голос Тео стал жестче, и в нем пропала та привычная игривость, которая была его маской. — Это травля. Это угрозы. Ты должна была сказать. — Я справилась. — Гермиона повернула голову, чтобы видеть их краем глаза. — Я сменила кофейню. Начала ходить на работу другим маршрутом. Купила новую дверь с электронным замком. Это было… неприятно. Но не смертельно. — А Блэк? — спросила Джинни. — Она как-то отреагировала? — Нет. — Гермиона помолчала, собираясь с мыслями. История выходила комковатой, и ей не нравилось, как она звучит — будто она жаловалась, а она не жаловалась, она просто констатировала факты. — Она вообще молчала. Не удалила свое интервью, не извинилась, не призвала фанатов к порядку. Просто… ничего. Как будто этого всего не случилось. А когда через месяц ее спросили в прямом эфире обо мне, она сказала: «Грейнджер? А, та самая, которая пишет о важном, но при этом не может отличить факты от своего мнения. Не помню, о чем там был сыр-бор». И улыбнулась. — И после этого ты не писала о ней ответ? — Тео смотрел на нее с восхищением и непониманием одновременно. — Нет. Потому что если я отвечу, это будет корм для еще одной новостной волны. А мне… — Она замолчала, чувствуя, как ком подступает к горлу — не от обиды, нет, от усталости. От тяжести. — Мне было страшно, Тео. Я не спала три ночи после того, как получила первое письмо. Каждый шорох за дверью казался мне маньяком с ножом. Я не могла работать, потому что боялась открыть почту. Я… — Она сглотнула. — Я просто хотела, чтобы это закончилось. И я замолчала. Джинни молча перелезла со своего шезлонга на Гермионин — они были почти вплотную, и Джинни обняла ее за плечи, прижавшись щекой к ее волосам. — Прости, — сказала Джинни. — Прости, что мы не знали. — Вы не могли знать, — в голосе Гермионы не было обиды. Только усталая констатация. — Я вам не сказала. Это я должна просить прощения за то, что не доверилась. — Заткнись, — мягко сказал Тео, вставая со своего места и присаживаясь на корточки рядом с ними. — Ты ни в чем не виновата. Ты была жертвой. Ты вела себя как жертва — испуганно, осторожно, логично. Единственный, кто здесь должен оправдываться — это Блэк. И ее психованные фанаты. Гермиона рассмеялась — коротко, горько. — Ее фанаты — это не психованные. Это армия. У них есть своя система, свои лидеры мнений, свои методы. Они действуют как хорошо отлаженный механизм. И Блэк это знает. И использует. — Откуда ты знаешь? — спросила Джинни, не отпуская ее плеч. — Потому что я журналист, — вздохнула Гермиона. — Я изучила вопрос. У Блэк был как минимум еще один подобный случай — с фотографом, который снял ее неудачно и выложил фото без ретуши. Его тоже закидали угрозами. Он уволился из журнала и уехал в другой город. А было это за два года до меня. — И никто не предъявил ей за это? — возмутился Тео. — Кто предъявит? Ее адвокаты блокируют любые обвинения. Она никогда прямо не призывает к травле. Она просто говорит что-то вроде «Как жаль, что некоторые люди не понимают границ дозволенного» — и ее фанаты сами понимают, что нужно делать. — И ты все еще думаешь, что можно просто избегать ее на этом корабле? — спросила Джинни. В ее голосе не было упрека, только тревога. — Я думаю, — медленно сказала Гермиона, — что у меня нет выбора. Я не могу сойти с лайнера посреди моря. Я не могу попросить ее пересесть в другую каюту. Я могу просто… держаться подальше. И надеяться, что она меня не заметит. — Не заметит? — Тео фыркнул. — Грей, вы вчера смотрели друг на друга в упор. Она видела тебя так же ясно, как я вижу сейчас твою родинку на левой лопатке. — Откуда ты знаешь про родинку? — Гермиона попыталась повернуться, но Джинни держала крепко. — Мы три года жили в одной квартире, Грейнджер. Я знаю о тебе всё. В том числе то, что ты храпишь, когда спишь на спине, и что у тебя есть пижама с единорогами, которую ты носишь, когда тебе грустно. — Это была не пижама с единорогами, это была футболка с принтом, и она была подарком от моей племянницы, и я не могла ее выбросить, — пробормотала Гермиона, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать. Не потому, что разговор был веселым, а потому, что друзья были рядом, и это было важнее любых слов. Остаток дня прошел в странном, плавучем режиме, который бывает только в отпуске: время растягивалось, как тянучка, и при этом пролетало незаметно. Гермиона перевернулась на спину, уставилась в небо, которое было слишком синим, чтобы быть настоящим, и пыталась не думать. Не думать о Беллатрисе Блэк, которая где-то здесь, на этом же корабле, возможно, в этот самый момент пьет шампанское или фотографируется для инстаграма, который Гермиона зареклась открывать две недели. Не думать о работе, о статьях, о дедлайнах, о редакторе, который наверняка уже прислал четырнадцать сообщений, хотя они договорились, что никакой связи. Не думать о том, что она — взрослый человек, тридцать один год, журналист с именем, а все еще боится темноты и злых незнакомцев в интернете. — Эй, — Джинни ткнула ее в плечо. — Ты зависла. — Я отдыхаю, — отозвалась Гермиона. — Это называется «трансцендентальная медитация». — Это называется «ты смотришь в одну точку уже десять минут, и у тебя слюна течет изо рта». Гермиона провела рукой по губам — слюны не было, но Джинни уже смеялась, и Тео присоединился, и Гермиона не удержалась — тоже рассмеялась, хотя было не смешно. Просто иногда смех приходит не от шутки, а от облегчения. От того, что можно быть собой — неряшливой, напуганной, слюнявой, с родинкой на лопатке, и тебя все равно любят. — Давайте заплыв, — предложил Тео, вставая и отряхивая песок, которого на палубе не было, но это было похоже на ритуал. — Наперегонки до буйков и обратно. Кто проиграет — покупает коктейли. — Ты плывешь как утопленник, — сказала Джинни, но тоже встала. — Я плыву стильно. Это разные вещи. Гермиона поднялась, чувствуя, как нагретый пластик шезлонга отпечатался на спине полосками, как в детстве, когда долго лежишь на траве, а потом идешь и все чешется. Она потянулась, хрустнув позвоночником, и пошла к бассейну, оставляя полотенце и сумку на шезлонге — надеясь, что никто не украдет, но понимая, что в этом месте красть не будут, потому что все вокруг слишком богаты, чтобы воровать чужие пляжные принадлежности. Вода оказалась теплее, чем утром — солнце хорошо прогрело верхний слой, и Гермиона нырнула, наслаждаясь ощущением невесомости. Под водой мир становился другим — приглушенным, голубоватым, безопасным. Она проплыла под водой почти до середины бассейна, вынырнула и увидела, что Джинни и Тео уже уплыли вперед, оставив ее на старте. — Нечестно! — крикнула она, делая мощный гребок. — Жизнь нечестна! — донеслось в ответ от Тео, который, несмотря на свою «стильную» технику, действительно плыл как утопленник — неуклюже, разбрызгивая воду во все стороны. Она обогнала его на полпути к буйкам, чувствуя, как работают мышцы — плечи, спина, пресс. Спорт был единственной вещью, которую она не забросила в последние полгода. Не потому, что любила, а потому, что без него тело превращалось в желе, с которым невозможно было сидеть за компьютером по двенадцать часов. Три раза в неделю она ходила в бассейн, два раза — в зал. Это было не хобби, это была техника выживания. — Первая! — крикнула Джинни, коснувшись бортика на обратном пути. — Вторая! — Гермиона оттолкнулась от буйка, который качался на волнах, поднятых пловцами. — Третье и позорное! — Тео доплыл последним, тяжело дыша, с лицом, которое выражало вселенскую скорбь. — Я требую пересмотра правил. — Каких правил? — усмехнулась Джинни. — Ты сам их придумал три минуты назад. — Я придумал правила, в которых я выигрываю. А вы их нарушили, потому что вы — чудовища. Гермиона, опираясь на бортик, засмеялась — тем самым смехом, который выходит из живота, громкий, неподобающий для женщины ее возраста и статуса. Она смеялась, и вода стекала по лицу, и Джинни тоже смеялась, и Тео, который уже не выглядел обиженным, а просто делал вид. И в этом моменте — в солнце, в воде, в друзьях — было что-то настолько простое и правильное, что Гермиона почти забыла про Беллатрису Блэк. После обеда они пошли исследовать лайнер. «Морской бриз» оказался лабиринтом: палубы переходили в палубы, рестораны в бары, бары в магазины, магазины в галереи. Гермиона захватила карту, потому что иначе они бы заблудились в первую же минуту, но Тео отобрал ее и заявил, что «настоящие путешественники не пользуются картами, они полагаются на интуицию». — Твоя интуиция привела нас к туалету два раза подряд, — заметила Джинни, когда они в третий раз вышли к все тому же лифту с золотыми дверями. — Это был стратегический осмотр инфраструктуры, — парировал Тео, не сбавляя шага. Они нашли кинотеатр под открытым небом — небольшую амфитеатр на верхней палубе, с экраном, который днем был почти не виден из-за солнца. Нашли спа-салон, вход в который охранял мужчина в белом костюме, похожий на дворецкого. Нашли тренажерный зал с окнами от пола до потолка, выходящими на море — там было пусто, потому что люди в отпуске не занимаются спортом, если только они не Гермиона Грейнджер. — Мы можем зайти завтра утром, — сказала она, глядя на беговые дорожки с тоской и надеждой одновременно. — Мы никуда не зайдем завтра утром, — отрезала Джинни. — Завтра утром мы спим до десяти, потом идем завтракать с шампанским, потом идем на йогу — но не в зал, а на палубу, где будут давать бесплатный мастер-класс, — а потом снова в бассейн. Тренировки — в Лондоне. Тут — ничего. — Йога — это тоже тренировка, — попыталась возразить Гермиона. — Йога — это растяжка с закрытыми глазами, — отмахнулась Джинни. — Не спорь со мной. Я тренер, я лучше знаю. Они нашли библиотеку — крошечную комнатку на третьей палубе, заставленную стеллажами с книгами на шести языках. Там пахло старыми страницами и пылью, и Гермиона задержалась у стеллажа с детективами, водя пальцем по корешкам. — Возьми что-нибудь легкое, — посоветовал Тео, заглядывая ей через плечо. — Не «Преступление и наказание». Ты в отпуске. — Я в отпуске, но у меня все еще есть мозг, — возразила Гермиона, вытаскивая тонкую книжку с яркой обложкой. — Ага. «Убийство в Восточном экспрессе». Перечитывала уже три раза, но для пляжа пойдет. — Ты странная, — сказал Тео без осуждения. — Ты знаешь это, да? — Знаю. Они прошли еще немного, и Гермиона начала чувствовать, как солнце и вода и коктейли — да, после заплыва они все-таки выпили по «Мохито», — сделали свое дело. Тело стало тяжелым, веки — свинцовыми. Она хотела спать, и не просто спать, а спать настоящим, глубоким, без снов сном, в котором нет ни редакторов, ни угроз, ни моделей с хищными улыбками. — Я, пожалуй, вернусь в каюту, — сказала она, останавливаясь у лифта. — Вздремну пару часов до ужина. — Хорошая идея, — кивнула Джинни. — Мы с Тео еще погуляем. Встречаемся в ресторане в восемь? — Давай в баре на восьмой палубе в половине девятого. — Гермиона зевнула, прикрывая рот рукой. — Я хочу сначала душ принять и привести себя в порядок. Этот морской воздух делает с волосами какую-то херню. — Договорились. Она зашла в лифт одна, нажала кнопку восьмой палубы, и двери закрылись, отрезая шум голосов и фоновую музыку. В лифте пахло дезинфектором и духами — сладкими, цветочными, слишком навязчивыми. Гермиона прислонилась к стене, чувствуя, как вибрация от движения лифта проходит сквозь позвоночник, и закрыла глаза. Пять секунд тишины. Пять секунд, когда она ни о чем не думает. Лифт дернулся, открывая двери, и Гермиона вышла в коридор, который уже стал почти родным за эти неполные сутки. Она прошла мимо каюты Джинни и Тео — оттуда доносилась музыка, что-то электронное с тяжелым басом — и открыла свою дверь. В каюте было прохладно и темно — шторы она не открывала с утра. Кондиционер гудел на низкой мощности. Гермиона сбросила сандалии, чувствуя босыми ногами мягкий ковролин, подошла к кровати и упала на нее лицом вниз, раскинув руки в стороны. Подушка пахла кондиционером для белья — чем-то нейтральным, свежим, не домашним. Гермиона повернула голову набок, глядя на балконную дверь, сквозь которую пробивались тонкие полоски света. Две недели. Две недели без работы, без страха, без воспоминаний о том времени, когда ее мир сузился до размеров экрана телефона, где в уведомлениях поджидала новая порция ненависти. Она не рассказывала Джинни и Тео самого главного. Не потому, что не доверяла, а потому, что стыдилась. Стыдилась того, что просыпалась по ночам в холодном поту, потому что ей казалось, что кто-то стоит за дверью. Стыдилась того, что плакала в ванной, прижимая колени к груди, и не могла остановиться. Стыдилась того, что удалила все свои социальные сети — не только рабочие аккаунты, но и личные, старые, с фотографиями из универа и дурацкими репостами мемов. Стыдилась того, что дважды вызывала полицию из-за подозрительных шумов, и полицейские смотрели на нее с жалостью, которую невозможно было вынести. Стыдилась того, что в какой-то момент перестала выходить из дома по вечерам. Что заказывала продукты с доставкой. Что отказывалась от интервью, которые требовали личной встречи. Она, Гермиона Грейнджер, журналист, который брал интервью у министров и олигархов, который писал статьи, заставлявшие корпорации трястись, — она боялась выйти на улицу после захода солнца. Это было так унизительно, что она не могла произнести это вслух даже себе самой. Не могла написать в блокноте. Не могла признаться даже в темноте собственной спальни, где никто не слышал. Но сейчас — сейчас, в этой каюте, под мерный гул кондиционера, с соленым привкусом моря на губах, — она почувствовала, как стена вокруг этого стыда начинает давать трещину. Не рушится. Нет. Она не настолько готова к исцелению. Но трескается. И через трещину сочится что-то, похожее на облегчение. — Ты справилась, — прошептала она в подушку. — Ты справилась. И сейчас все хорошо. Ты в безопасности. Ты среди друзей. Ты... Она не закончила фразу, потому что не знала, кто она сейчас. Не журналист. Не жертва. Не сильная женщина, которая пережила травлю и вышла победительницей. Не слабая женщина, которая сломалась под давлением. Она была просто Гермионой. Тридцать один год. Без магии. В круизе. Которая очень хотела спать и очень боялась того, что может увидеть во сне. Она перевернулась на спину, уставилась в белый потолок и стала считать вдохи. Раз. Два. Три. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Она сбилась на тридцатом, потому что подумала о Беллатрисе Блэк. О том, как та стояла у бассейна, снимая очки. О том, какие у нее были глаза — серые, почти прозрачные, с вертикальными зрачками, как у кошки, которая загоняет мышь. Не думать. Не думать. Не думать. Гермиона закрыла глаза и накрыла лицо подушкой, чтобы не видеть света, не слышать звуков, не чувствовать ничего, кроме темноты и тишины. Она заснула через десять минут. И, вопреки ожиданиям, ей ничего не приснилось. --- Проснулась она от того, что кто-то стучал в дверь. Не в ее — в соседнюю. Три удара, пауза, два. Джинни и Тео вернулись. Гермиона посмотрела на часы — половина седьмого. Она проспала почти три часа. Тело было ватным, голова — пустой, но это была хорошая пустота, не та тревожная, которая возникает от недосыпа, а та, которая бывает после долгого крепкого сна, когда не знаешь, какой сегодня день, и это не важно. Она встала, пошла в душ, смыла остатки соленой воды и солнцезащитного крема. Стояла под горячими струями, чувствуя, как мышцы расслабляются, и смотрела, как по стеклу кабины стекают капли. Когда она вышла, завернутая в полотенце, в каюте было уже темно — солнце село, и только уличные фонари на палубе отбрасывали оранжевый свет на балкон. Она включила настольную лампу, достала из чемодана платье — простое, черное, льняное, — оделась, расчесала волосы, которые после морской воды стали жесткими и непослушными. В зеркале на нее смотрела женщина, которую она узнавала не сразу. Менее уставшая, чем вчера. Более живая. С румянцем на щеках, который появился от солнца, а не от смущения. — Неплохо, Грейнджер, — сказала она себе. — Неплохо. Она взяла сумку, ключ-карту, надела сандалии и вышла в коридор. От каюты Джинни и Тео все еще доносилась музыка, но теперь другая — что-то старое, в стиле диско. Она постучала три коротких, пауза, два. — Открыто! — крикнула Джинни. Гермиона вошла. Каюта была такой же, как ее, но с двумя раздельными кроватями, и вся завалена вещами: чемоданы открыты, полотенца на спинках стульев, на тумбочке — пустые бутылки из-под минералки и пачка чипсов. — У вас тут бардак, — сказала Гермиона. — У нас тут жизнь, — поправил Тео, выходя из ванной в белых брюках и синей рубашке, расстегнутой на три пуговицы. Он выглядел так, будто собирался на красную дорожку, а не в корабельный ресторан. — Ты как? Выспалась? — Выспалась, — кивнула Гермиона, присаживаясь на край незанятой кровати. — Я готова к вечернему променаду. — Отлично, — Джинни выплыла из-за ширмы, которой они отгородили угол, в платье цвета баклажана, с идеально накрашенными ресницами и собранными в высокий пучок волосами. — Тогда пошли. Они вышли из каюты втроем, и Гермиона поймала себя на мысли, что идет посередине, между Джинни и Тео, и чувствует себя в безопасности. Физически. Эмоционально. Как будто они были не просто друзьями, а щитом, который защищал ее от всего, что могло случиться на этом корабле. В том числе и от Беллатрисы Блэк. Они спустились на восьмую палубу, где находился бар — открытая терраса с видом на море, с диванами из ротанга и маленькими столиками, на которых горели свечи в стеклянных колпаках. Здесь было людно, но не слишком — люди уже расходились по ресторанам, и бар постепенно пустел, превращаясь в место для тех, кто не спешил. Они заняли столик у перил, и Гермиона села лицом к выходу — старая привычка, выработанная в те месяцы, когда она проверяла всех входящих в кафе. Джинни заметила, но ничего не сказала. — Что будем пить? — спросил Тео, беря меню. — Вино, — сказала Джинни. — Белое. Полусухое. И побольше. — Красное, — сказала Гермиона, потому что красное было ее защитным цветом, ее привычкой, ее маленькой броней. — А мне мартини, — объявил Тео. — С оливкой. Потому что я — эстет. Они заказали, и Гермиона смотрела, как официант уходит, и как зажигаются огни на лайнере — сотни, тысячи маленьких лампочек, которые делали корабль похожим на новогоднюю елку. — Ты сегодня улыбалась, — вдруг сказала Джинни, беря ее за руку. — По-настоящему. Не дежурно. — Я отдыхаю, — ответила Гермиона. — Это называется «отдых». С ним иногда случаются улыбки. — Я серьезно, Грей. — Джинни сжала ее пальцы. — Я не видела тебя такой… легкой уже… не помню когда. — С того самого раза, — тихо сказал Тео, и они оба замолчали. Гермиона знала, о чем они. О том самом разе — полтора года назад, до того, как случилась статья о трудовой дискриминации, до того, как Блэк дала интервью, до того, как ее мир рухнул в яму из хейта и угроз. Она была другой тогда: громкой, уверенной, резкой. Она могла спорить в комментариях до трех ночи и не бояться последствий. Она могла выходить на улицу в любое время и не смотреть на прохожих с подозрением. Эта Гермиона умерла где-то между первым письмом и третьей бессонной ночью. И сейчас, здесь, на палубе круизного лайнера, с бокалом красного вина в руке и друзьями рядом, она чувствовала, как та, старая Гермиона, начинает прорастать сквозь почву страха маленькими, хрупкими ростками. — Может быть, — сказала она, делая глоток вина, — может быть, этот отпуск будет началом чего-то хорошего. — Может быть, — согласилась Джинни. — Точно будет, — добавил Тео. Они чокнулись, и вино оказалось терпким и теплым, как август, который они оставили в Лондоне, но который все еще был с ними здесь, в открытом море, под звездами, которые начинали зажигаться одна за другой. Вино оказалось терпким, с той легкой горчинкой, которая появляется, когда виноград рос на каменистой почве и много времени проводил под солнцем. Гермиона крутила бокал в руке, глядя, как в свете свечей вино отбрасывает на белую скатерть темно-рубиновые блики, и слушала, как Джинни рассказывает историю про своего клиента, который пришел на тренировку в тапочках. — Я ему говорю: «Майкл, ты серьезно? Мы будем приседать с соткой, а ты в тапках?» А он такой: «Это специальные тапки, они с амортизацией». Я думала, у меня глаз дергаться начнет. — И что ты сделала? — спросил Тео, подцепляя оливку из своего мартини и отправляя в рот с видом человека, который только что выиграл в лотерею. — Заставила его бегать босиком по залу, — Джинни откинулась на спинку дивана, и ее платье блеснуло в мерцающем свете свечей. — Сказала, что это для укрепления свода стопы. На самом деле просто хотела, чтобы он почувствовал себя идиотом. — Жестоко, — сказала Гермиона, но улыбнулась в бокал. — Эффективно. — Джинни пожала плечами, и это движение вышло таким легким, таким непринужденным, будто она рассказывала о погоде, а не о том, как унижала клиента. — Он пришел на следующую тренировку в кроссовках. За три тысячи. Ветер с моря дул слабый, почти неощутимый, но волосы на затылке шевелил — влажные, соленые, живые. Гермиона заправила прядь за ухо и почувствовала, как кончики пальцев пахнут вином и свечным воском, потому что она нервно крутила в руках подставку для бокала, и воск накапал на кожу. — Слушайте, — Тео поставил пустой бокал на стол и подался вперед, опираясь локтями на колени, так что его рубашка натянулась на плечах, — а давайте сыграем во что-нибудь? Не в карты, нет. Во что-то более… интеллектуальное. — Ты хочешь играть в «Шляпу»? — уточнила Джинни, прищурившись. — Потому что в прошлый раз ты проиграл мне сто фунтов и до сих пор не отдал. — Я тебе отдал, — возмутился Тео, но в его голосе не было уверенности. — Я точно отдал. Ты просто забыла. — Ты мне отдал пятьдесят и сказал, что остальное — в счет моральной компенсации за то, что я тебя обыграла. Гермиона смотрела, как спорят друзья, как Джинни тычет в Тео пальцем, а он перехватывает ее руку и целует кончики пальцев с преувеличенной галантностью, и чувствовала, как внутри разливается что-то, похожее на благодарность. Она не была одна. Даже сейчас, когда весь ее мир полтора года сужался до размеров экрана и холодной постели, она не была одна. Эти двое — рыжая, громкая, которая могла заставить человека бегать босиком просто ради удовольствия видеть его страдания, и темноволосый, ленивый, который носил розовые плавки и не стеснялся проигрывать — они держали ее на плаву, даже когда она отталкивала их. Даже когда врала, что все хорошо. Даже когда не отвечала на сообщения по три дня, потому что не могла заставить себя взять телефон в руки. — Ладно, ладно, — сдался Тео, отпуская руку Джинни и падая обратно на диван с такой драмой, будто его только что уволили с любимой работы. — Я не отдал тебе сто фунтов. Я отдал пятьдесят. Остальные пятьдесят я проиграл в покер на прошлой неделе. — Кому? — спросила Гермиона. — Неважно, — отмахнулся Тео, и в его голосе скользнуло что-то, чего она не смогла идентифицировать — смущение? Игривость? — Главное, что я теперь должен не только ей, но и еще одному человеку. Так что я официально банкрот. Но в хорошем смысле. — В банкротстве нет хорошего смысла, — заметила Гермиона, ставя бокал на стол и чувствуя, как деревянная поверхность прохладная под пальцами. — А вот и есть. Банкротство — это свобода от собственности. Это когда ты уже ничего не ждешь от жизни, потому что у тебя ничего нет. Это… дзен. — Ты просто не хочешь отдавать долги, — вздохнула Джинни, но в ее вздохе не было злости, только усталая нежность, которой набираешься после десяти лет дружбы. Они заказали еще по бокалу — Гермиона осталась при красном, Джинни перешла на белое, Тео заказал какой-то сложный коктейль в высоком бокале, из которого торчала веточка розмарина и пахло так, будто он собрал в себе целый сад. Гермиона смотрела, как бармен за стойкой — в двадцати метрах от них — смешивает напитки, как его руки двигаются быстро и точно, как капли лимонного сока падают в шейкер и смешиваются со льдом, и думала о том, что она, возможно, впервые за долгое время не пытается запомнить детали для статьи. Она просто смотрит. Без цели. Без задачи. Просто смотрит, как работает человек, и это не вызывает в ней желания анализировать или записывать. — Ты зависла, — заметил Тео, вытягивая ноги под столом и случайно задевая ее ступню. — Опять. — Я любуюсь, — ответила Гермиона, отводя взгляд от бармена и возвращаясь к друзьям. — Это называется «эстетическое наслаждение». — Ты можешь просто сказать «мне нравится, как он смешивает коктейли», — посоветовала Джинни, наматывая на палец прядь волос, выбившуюся из пучка. — Без этих твоих журналистских штучек. — Это не журналистские штучки, это мой словарный запас. — Твой словарный запас — это то, из-за чего тебя не любили в школе. Гермиона хотела огрызнуться, но вместо этого почему-то рассмеялась. Наверное, вино начало действовать — не сильно, так, чуть-чуть, развязывая узлы, которые она так туго затягивала последние месяцы. Она чувствовала, как алкоголь разливается по телу теплом, как щеки становятся чуточку горячее, как язык — мягче, и слова перестают застревать в горле, обернутые в колючую проволоку. — Знаешь, — сказала она, откидываясь на спинку дивана и запрокидывая голову, чтобы смотреть на небо — там уже зажглись звезды, но их было плохо видно из-за огней на палубе, — я, кажется, начинаю понимать, зачем люди ездят в отпуск. — Чтобы пить вино и смотреть на барменов? — уточнил Тео. — Чтобы перестать быть собой. Хотя бы на время. Джинни и Тео переглянулись — быстрый взгляд, который говорил о том, что они оба услышали в ее словах больше, чем она сказала. Гермиона заметила этот взгляд, но не стала комментировать. Пусть смотрят. Пусть думают. Она устала быть прозрачной и непроницаемой одновременно. — Давай сменим тему, — предложила Джинни, поворачиваясь к Тео. — Ты говорил, что на этой палубе есть что-то типа… игровой зоны? — Ага, — Тео оживился, и его лицо, освещенное свечами с одной стороны и уличными фонарями с другой, стало похоже на маску — половина в теплом оранжевом, половина в холодном синém. — Я видел объявление. Сегодня в десять вечера — конкурс по поеданию хот-догов. На главной палубе, у бассейна. — Ты серьезно? — Джинни приподняла бровь, и ее тень от свечи заплясала на стене. — Конкурс по поеданию хот-догов? На этом лайнере? Здесь, где люди пьют шампанское за завтраком? — Абсолютно серьезно. — Тео достал телефон и начал листать, показывая им экран. — Смотрите. «Ежегодный чемпионат по скоростному поеданию хот-догов. Главный приз — ужин в ресторане с мишленовской звездой на троих». Это же… это же божественно. Я должен участвовать. — Ты? — Гермиона не смогла скрыть скепсиса, и он выплеснулся в голосе вместе с остатками вина, которое она допивала. — Ты, который ест как воробей? Который ковыряется в тарелке по часу? — Я ем как эстет, — поправил Тео, убирая телефон обратно в карман брюк. — Но когда дело касается конкурсов, я превращаюсь в машину. Ты просто не видела меня в деле. — И не увижу, — отрезала Джинни. — Потому что мы не пойдем смотреть, как ты давишься сосисками. Это унизительно. — Это весело. — Тео перевел взгляд на Гермиону. — Гермиона, ты со мной? Гермиона представила себе картину: Тео, розовые плавки сегодня утром, льняная рубашка сейчас, и тот же самый человек, который натирает лицо дорогим кремом перед сном, — жующий хот-доги на скорость у бассейна, под крики толпы и свет прожекторов. Представила и сдалась. — Ладно, — сказала она. — Идем. Но я буду стоять в стороне и делать вид, что не знаю тебя. — Это стандартная процедура для моих друзей, — кивнул Тео, допивая свой коктейль залпом и закашливаясь от резкости. --- До конкурса оставался еще час, и они решили прогуляться по лайнеру, чтобы немного размять ноги после вина и долгого сидения. Гермиона шла между Джинни и Тео, и ее сандалии тихо постукивали по деревянному настилу палубы — звук, похожий на капли дождя, мерный и успокаивающий. Они прошли мимо магазина с дорогой парфюмерией — оттуда пахло жасмином и сандаловым деревом, и Гермиона задержалась на секунду у витрины, разглядывая флаконы. Они стояли на подсвеченных полках, переливаясь золотом и серебром, как драгоценности. — Хочешь зайти? — спросила Джинни, останавливаясь рядом. — Нет, — Гермиона покачала головой и почувствовала, как волосы щекочут шею — она распустила их перед выходом, и теперь они лежали на плечах тяжелыми, чуть влажными прядями. — Я не покупаю духи. У меня аллергия на большинство из них. — На что аллергия? — уточнил Тео, который уже отошел на несколько шагов вперед, но вернулся, услышав разговор. — На химию. На компоненты. Не знаю точно. Просто у меня начинается головная боль, если рядом кто-то слишком сильно надушился. — Это не аллергия, — авторитетно заявил Тео. — Это чувствительность. Ты — чувствительная натура. — Я — человек, который предпочитает, чтобы от него не пахло цветочным магазином за километр. Они пошли дальше, прошли мимо казино — оттуда доносился звон монет и приглушенные голоса, слышался стук фишек о столы, — мимо театра, где готовились к ночному шоу, и остановились у перил, глядя на море. Вода была черной. Не темно-синей, как днем, не серой, как в сумерках, а абсолютно черной, с легкой рябью, которая серебрилась там, где свет от корабля падал на гребни волн. Гермиона смотрела в эту черноту и чувствовала, как внутри разливается странное спокойствие — то самое, которое бывает, когда стоишь на краю чего-то большого и понимаешь, что ты маленькая, и твои проблемы маленькие, и весь этот шум, вся эта травля, все эти страхи — они тонут в черноте, как камешек, брошенный в воду. — Красиво, — сказала Джинни тихо, почти шепотом, будто боялась спугнуть момент. — Да, — ответила Гермиона, не отводя взгляда от горизонта, где небо встречалось с морем, и нельзя было понять, где одно заканчивается, а другое начинается. — Очень. Они стояли так несколько минут — молча, слушая, как вода бьется о борт корабля, как где-то вдалеке играет музыка, как ветер треплет волосы и одежду. Потом Тео пошевелился, достал телефон, посмотрел на время и сказал: — Половина десятого. Нам пора на главную палубу, если мы хотим занять хорошие места. — Хорошие места для чего? — спросила Джинни, хотя знала ответ. — Для созерцания моего триумфа, — Тео расправил плечи, и в этом движении было что-то одновременно комичное и трогательное, как у ребенка, который собрался выступать на утреннике. — Вы будете рассказывать внукам, что видели, как я выиграл главный приз. — Ты даже не зарегистрировался, — напомнила Гермиона. — Зарегистрируюсь на месте. Там наверняка есть стойка регистрации. Он пошел вперед, и они с Джинни переглянулись — тем взглядом, который не нуждался в словах, — и пошли за ним, оставляя море и черноту за спиной. --- Главная палуба у бассейна преобразилась. Днем — место для шезлонгов и бездельников, вечером — арена для битвы. Гермиона не ожидала такого масштаба: установили сцену — деревянный помост, подсвеченный снизу синим и розовым, — на которой стояли длинные столы с башенками из хот-догов. Каждая башенка состояла из десяти хот-догов, аккуратно уложенных друг на друга, с горчицей и кетчупом, которые аппетитно блестели под светом прожекторов. Вокруг сцены собралось уже человек пятьдесят — кто-то стоял, кто-то сидел на шезлонгах, кто-то притащил с собой коктейли и фотографировал происходящее на телефоны. Гермиона заметила, что многие туристы оделись будто на гала-концерт — женщины в платьях с блестками, мужчины в пиджаках. И все это — ради конкурса по поеданию хот-догов. В этом было что-то абсурдное и великолепное одновременно. — Я пойду регистрироваться, — объявил Тео, поправляя воротник рубашки — жест, который выдавал его волнение, хоть он и пытался выглядеть невозмутимым. — Вы пока найдите место. И кричите погромче. Мне нужна поддержка. — Мы будем кричать, — пообещала Джинни. — Особенно если ты начнешь давиться. — Тогда прошу найди красивого парня, чтобы он мне сделал искусственное дыхание. — Скорее дам тебе по спине, чтобы кость вылетела, — парировала Джинни, но легонько толкнула его в плечо, и тот пошел к стойке регистрации, которая находилась сбоку от сцены. Гермиона и Джинни нашли место на втором ряду шезлонгов — так, чтобы видно было сцену, но не слишком близко, потому что Гермиона не была уверена, что хочет видеть процесс поедания в деталях. Они расстелили полотенца — на палубе было прохладно, ветер с моря стал сильнее, и Гермиона пожалела, что не взяла с собой кофту. Но Джинни, как по волшебству, достала из своей сумки легкий кардиган — темно-синий, мягкий, пахнущий стиральным порошком и чем-то еще, неуловимым, домашним. — Держи, — сказала она, протягивая кардиган. — Знаю я тебя. Вечно мерзнешь. — Спасибо, — Гермиона надела кардиган, чувствуя, как тепло обволакивает плечи, и запах — тот самый, неуловимый — оказался запахом дома. Не ее дома, нет, но дома Джинни, где они когда-то жили втроем с Тео, где на кухне всегда пахло корицей и кофе, где на подоконнике стояли засохшие кактусы, и никто не мог вспомнить, когда их поливали в последний раз. — Ты чего? — спросила Джинни, заметив, что Гермиона замерла. — Ностальгирую, — ответила Гермиона, запахивая кардиган на груди. — По тем временам, когда мы жили в Лидсе. — О, не напоминай, — Джинни закатила глаза, но улыбнулась. — Та квартира была ужасной. Помнишь, как протекала крыша, и мы ставили ведра по углам? — А как сосед сверху играл на трубе каждое утро в шесть? — А как Тео пытался приготовить ужин на твой день рождения и поджег сковороду? Гермиона рассмеялась — громко, так, что несколько человек обернулись. — Он тогда сказал: «Это фламбе. Так и задумано». А потом мы вызывали пожарных. Они смеялись — обе, запрокинув головы, чувствуя, как ветер треплет волосы и как где-то рядом люди начинают собираться плотнее, потому что конкурс вот-вот начнется. Гермиона вытерла слезы, выступившие от смеха, и посмотрела на сцену, где уже выстроились участники. Их было восемь. Тео — в своей синей рубашке, которая теперь была закатана по локоть, — стоял третьим слева и выглядел так, будто участвовал в Олимпийских играх, а не в поедании хот-догов. Рядом с ним — мужчина с бритой головой и татуировкой дракона на предплечье, женщина в розовом спортивном костюме, которая энергично разминала челюсть, молодой парень в очках, который нервно поправлял их каждые пять секунд, и еще несколько человек, которых Гермиона не запомнила. — Боже, он реально это делает, — сказала Джинни, прикрывая глаза рукой, будто от яркого света. — Он реально это делает, — подтвердила Гермиона. Ведущий — мужчина в ярко-желтой рубашке, с микрофоном и неестественно белыми зубами — вышел на сцену и начал что-то говорить, но Гермиона не слушала. Она смотрела на Тео и видела, как он стоит, чуть ссутулившись, как его пальцы сжимаются и разжимаются — волнуется, — и чувствовала гордость, такую неожиданную и теплую, что ей захотелось крикнуть что-то ободряющее, но она не знала, что именно. — На старт! — крикнул ведущий. — Внимание! Марш! И восемь человек впились зубами в хот-доги. Это было некрасиво. Это было грязно, шумно, почти оскорбительно — как будто кто-то включил замедленную съемку кошмара. Гермиона видела, как хот-доги исчезают в ртах участников с пугающей скоростью, как горчица размазывается по подбородкам, как кто-то давится и пьет воду из бутылки, которую предусмотрительно поставили на столы. Тео оказался на удивление хорош. Он не жевал — он глотал, почти не жуя, как удав, который заглатывает добычу. Его лицо было сосредоточенным, даже злым — таким Гермиона видела его только один раз, когда они играли в «Монополию», и он проигрывал, и отказывался сдаваться. — Давай! — неожиданно для себя закричала Джинни, вскакивая с шезлонга. — Давай, Тео! Гермиона тоже встала, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как сердце начинает биться быстрее — не от страха, нет, от азарта, забытого, старого, похожего на тот, который она чувствовала, когда сдавала статьи в последний момент и знала, что успела. — Еще! — крикнула она, и слова вырвались сами, без контроля. — Еще один! Тео схватил шестой хот-дог, засунул его в рот целиком, и Гермиона на секунду испугалась, что он задохнется, но он проглотил — она видела, как дрогнуло его горло, — и потянулся за седьмым. Татуированный мужчина сдался на пятом — он стоял, согнувшись пополам, и держался за живот. Женщина в розовом — на шестом, но она улыбалась и махала толпе рукой, как будто выиграла, хотя выиграла не она. Парень в очках дожевал седьмой и остановился, глядя на оставшиеся три с таким выражением, будто они были его личными врагами. А Тео жевал восьмой. И девятый. И когда он взял в руки десятый — последний, — толпа взорвалась аплодисментами. Гермиона хлопала так, что ладони заболели, и Джинни рядом кричала что-то неразборчивое, и где-то играла музыка, и прожекторы светили в лицо, но Тео этого не замечал — он дожевал десятый, проглотил, вытер рот тыльной стороной ладони и поднял руки вверх, как боксер после победы. — Победитель! — объявил ведущий, хватая Тео за запястье и поднимая его руку. — Номер три! Теодор! Как ваша фамилия? — Неважно, — выдохнул Тео в микрофон, и его голос был хриплым, сдавленным, но счастливым. — Главное, что я выиграл. Толпа засмеялась. Гермиона тоже смеялась, и в этом смехе не было ни капли насмешки — только радость, только восторг, только то, что бывает, когда твой друг делает что-то абсурдное и побеждает, и ты гордишься им так, будто он открыл лекарство от рака, а не съел десять хот-догов за пять минут. Тео спустился со сцены, и они с Джинни бросились к нему — Гермиона попала в объятия первой, почувствовав, что от Тео пахнет горчицей, потом и победой, и как он тяжело дышит, и как его руки дрожат — то ли от усталости, то ли от адреналина. — Ты идиот, — сказала Гермиона ему в плечо. — Я чемпион, — возразил Тео, и в его голосе была та улыбка, которую она не видела уже сто лет — открытая, детская, настоящая. — Ты чемпион-идиот, — уточнила Джинни, обнимая их обоих. — Идиотский чемпион. — Я возьму это как комплимент. Они стояли втроем, обнявшись, посреди палубы, под светом прожекторов и крики толпы, и Гермиона чувствовала, как кардиган Джинни пахнет домом, а рубашка Тео — горчицей, и как морской ветер путается в волосах, и как звезды на небе — те, что видны сквозь огни корабля — кажутся далекими и равнодушными. — Ну что, — сказала Джинни, отстраняясь первой и поправляя платье, — показывай свой приз, чемпион. Тео достал из кармана золотой сертификат — сложенный вчетверо, перетянутый ленточкой, — и развернул его. На плотной бумаге, украшенной тиснением, было написано: «Ужин в ресторане "Морская звезда" на троих. Включено: шампанское, шесть блюд от шеф-повара, вид на океан». — Это же… — начала Гермиона. — Да, — кивнул Тео, пряча сертификат обратно в карман. — Это звезда Мишлен. И он находится на этом корабле. Я читал про него. Там очереди на три месяца вперед. — И что ты будешь с ним делать? — спросила Джинни. — Пойдешь один, с бутылкой шампанского и шестью блюдами? — Я пойду с вами, — просто сказал Тео, переводя взгляд с Джинни на Гермиону. — Завтра. Втроем. Вы же не думали, что я один буду наслаждаться отдыхом и своим призом. — Тео, — Гермиона почувствовала, как к горлу подступает что-то теплое, липкое, похожее на слезы, но она не заплакала — она сдержалась, потому что не хотела портить вечер, — ты крут. — Я ахуенен, — сказал Тео, и в его голосе не было той обычной ленивой мягкости — появилась твердость, которую Гермиона слышала редко, только когда он был по-настоящему решителен. — Вы обе притащили меня в этот круиз. Точнее я вас притащил, а вы меня. Вы заставили меня отключить телефон и не работать. Вы смотрели, как я ем хот-доги, и не отвернулись. Это самое меньшее, что я могу сделать. Джинни ничего не сказала. Она просто взяла Тео за руку, а другой рукой — Гермиону, и повела их куда-то, не уточняя куда. — Пошли, — сказала она. — Нужно отметить победу. У моря. С вином. — У меня еще есть вино в каюте, — вспомнила Гермиона. — Бутылка красного. Я взяла ее с собой, потому что не знала, будет ли нормальное на борту. — Будет отмечать? — спросил Тео. — Будет, — кивнула Гермиона. Они пошли к лифту, и Гермиона смотрела на свои сандалии, ступающие по деревянному настилу, и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще вчера она была готова разрыдаться от одного вида корабля и мысли о двух неделях вдали от дома. А сегодня она обнимала друга-победителя, который пах горчицей, и собиралась пить вино у моря, и не думала о работе, и не боялась темноты. Они зашли в лифт, и двери закрылись, отрезая шум палубы, музыку и голоса. — Пьем вино? — спросил Тео, прислоняясь плечом к стене лифта и глядя на свое отражение в зеркальных дверях — на рубашку, на которой отчетливо виднелись желтые пятна. — Твой организм только что переварил десять хот-догов, — заметила Джинни, — и ты хочешь еще вина? — Организм требует жидкости, — парировал Тео. — Жидкости и признания его подвига. — Твой подвиг будет признан за бокалом, — пообещала Гермиона, чувствуя, как улыбка расползается по лицу сама, без ее участия, как будто мышцы забыли, что улыбаться можно только по поводу. Лифт открыл двери на восьмой палубе, и они вышли в коридор, где пахло дезинфектором и дорогими духами — сладковато-цветочный шлейф, оставленный кем-то, кто прошел здесь несколько минут назад. — Я возьму вино и бокалы, — сказала Гермиона, останавливаясь у своей двери. — Встречаемся у тебя? У вас там балкон больше. — У нас бардак, — напомнил Тео. — Мне плевать на бардак. Мне нужно море и звезды, и вы двое. — Тогда через пять минут, — кивнул Тео, открывая дверь своей каюты, за которой все еще играла тихая музыка — что-то старое, с гитарой и грустным мужским голосом. Гермиона зашла к себе, и комната встретила ее тишиной и полумраком — она не зажигала свет, когда уходила, и теперь только тусклый свет с балкона, пробивающийся через щель в шторах, освещал кровать, чемодан, брошенное на стул полотенце. Она достала из мини-холодильника бутылку красного — ту самую, которую купила в дьюти-фри, потому что не была уверена, что на корабле будет приличное вино, — и три бокала, которые взяла с собой из дома, завернув в полотенца, чтобы не разбились. Пока она шла к двери, она услышала, как за стенкой — в каюте Джинни и Тео — что-то упало, потом раздался смех — одновременно два голоса, ее и его, сливающиеся в один, как в старые добрые времена. Она вышла в коридор и постучала в дверь — три коротких, пауза, два. — Открыто, — крикнула Джинни, и Гермиона вошла, чувствуя, как запах чипсов и духов смешивается в один, и как с балкона тянет соленой свежестью моря, и как звезды там, за стеклом, ждут, когда она выйдет к ним. Она просто зашла в каюту к друзьям, поставила вино на стол, открыла балконную дверь шире, чтобы впустить ветер, и села на пол, прислонившись спиной к кровати, потому что стульев на всех не хватало. — Давай сюда, — сказал Тео, протягивая руку за бутылкой. — Открывай сам, — ответила Гермиона, бросая ему штопор. — Я сегодня уже достаточно сделала для этого вечера. Он открыл вино с тем сосредоточенным видом, который появлялся у него, когда он делал что-то важное — как будто от того, как он вытащит пробку, зависело будущее человечества. Пробка вышла с тихим хлопком, и по комнате разлился запах вина — терпкий, чуть сладковатый, с нотками вишни и дуба. Тео разлил вино по бокалам — каждому ровно до половины, потому что они были большими, а бутылка — маленькой, — и они вышли на балкон. Там было тесно втроем, но они не жаловались. Гермиона втиснулась между Джинни и перилами, чувствуя, как холодный металл давит в спину, и как вино в бокале покачивается в такт движению корабля, и как звезды — настоящие, живые, без городской подсветки — висят прямо над головой, такие близкие, что хочется протянуть руку и дотронуться. — За Тео, — сказала Джинни, поднимая бокал. — Чемпиона по поеданию хот-догов. И за то, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. — За нас, — добавил Тео, чокаясь. — За нас, — повторила Гермиона, и бокалы встретились с тихим, красивым звоном, похожим на колокольчик, который слышишь в горах. Она сделала глоток, чувствуя, как вино обжигает горло приятным теплом, и подумала: «Вот оно. Счастье. Маленькое, тесное, на балконе круизного лайнера, с запахом моря и горчицы, с друзьями, которые не дадут упасть».