Безвылазно

Шторм не утихал, и время тянулось странно — то ли ползло, то ли летело, непонятно. Они сидели на своих диванах, передавая бутылку рома по кругу, когда Джинни вдруг выпрямилась и уставилась куда-то в дальний конец холла. — Так, — сказала она медленно. — Либо у меня галлюцинации от рома, либо я только что видела привидение. — В музее колониальной мебели? — Тео прищурился. — Это было бы логично. У любого старого здания должно быть привидение. Надеюсь, это привидение губернатора, чей комод мы видели. Он должен быть нам благодарен за пиар. — Это не привидение, — сказала Джинни, вглядываясь в толпу у входа. — Это Луна. Гермиона дернулась так, что чуть не опрокинула стаканчик. — Что?! Она повернулась. В холл входили двое — промокшие до нитки, с дорожными сумками в руках и выражением лиц, которое бывает у людей, прошедших через шторм пешком. Луна Лавгуд — высокая, с короткими светлыми волосами, облепившими голову мокрым шлемом, — и Невилл Лонгботтом, который выглядел так, будто его только что вытащили из стиральной машины. — Не может быть, — прошептала Гермиона, вставая. — Грейнджер, у тебя лицо такое, будто ты увидела Иисуса, — заметил Тео. — Только Иисус был бы суше. Гермиона уже не слушала. Она перепрыгнула через бархатную веревку и побежала через холл, лавируя между туристами. Луна заметила ее первой, и ее лицо — мокрое, уставшее, но совершенно спокойное — озарилось привычной ироничной полуулыбкой. — Гермиона, — сказала она, когда подруга подлетела к ней и замерла в нерешительности. — Ты выглядишь так, будто хочешь меня обнять. Но я мокрая. Предупреждаю сразу. — Плевать, — выдохнула Гермиона и обняла ее так крепко, что Луна крякнула. — Мои ребра, — прокомментировала Луна. — Я к ним привыкла, но все же. — Ты здесь! Как?! Откуда?! — Мы приехали на остров сегодня утром, — ответил Луна, вытирая лицо рукавом. — У нас должен был быть перелет на Антигуа с пересадкой, но рейс отменили из-за шторма. Аэропорт закрыли. Мы пытались найти гостиницу, но все занято. Потом встретили какого-то парня на джипе, который сказал, что в музее размещают туристов. И вот мы здесь. — Три часа ехали, — добавил Невилл, отжимая край футболки прямо на мраморный пол. — Три часа по серпантину в ливень. Я думал, мы умрем. Луна сказала: «Ну, по крайней мере, это будет интересно». — Это было интересно, — подтвердила Луна. — Особенно момент, когда дерево упало прямо перед машиной. Невилл хотел развернуться. Я сказала — нет, мы уже проехали полпути. — Мы вышли и пошли пешком, — продолжил Невилл. — Через дождь. В гору. Я нес сумки. — Ты сам вызвался. — Я был джентльменом. Джентльменство — это проклятие. К ним подошли Тео, Джинни и Маркус. Тео, увидев Луну и Невилла, развел руками в стороны и заорал так, что несколько туристов обернулись: — Лавгуд! Невилл! Какого черта?! — Тео, ты орешь, — заметила Луна, но улыбнулась. — Я ору, потому что вы здесь! В музее! Посреди шторма! Это же... это... — Он запнулся, подбирая слово. — Это воссоединение! Как в плохих фильмах. Или хороших. Зависит от режиссера. — Тео, — сказал Невилл, и его лицо, все в каплях дождя, растянулось в улыбке. — Ты все такой же. — В смысле — великолепный? — В смысле — громкий. — Это одно и то же. Тео обнял Невилла, похлопал его по мокрой спине, потом повернулся к Луне и обнял ее тоже — та стойко выдержала, хотя вода с ее волос потекла ему за шиворот. — Вы знакомы с Маркусом? — спросила Джинни, когда первые восторги улеглись. — Он с нами. Архитектор. Мы его нашли в музее. — Вы нашли архитектора в музее? — уточнила Луна. — Как экспонат? — Почти, — ответил Маркус. — Я тут работал. Застрял, как и все. — Маркус, это Луна и Невилл, — продолжила Джинни. — Наши старые друзья. Они переехали в Штаты три года назад. Луна — лучшая подруга Гермионы. Невилл — ботаник, специалист по тропическим растениям, и вообще хороший человек. — Специалист по тропическим растениям, который сейчас застрял на тропическом острове, — вставил Тео. — Ирония судьбы. Или карма. Или просто плохое планирование отпуска. — Мы не планировали отпуск, — сказал Невилл. — Мы ехали на конференцию. Я должен был выступать завтра с докладом. — О чем? — Об орхидеях. Конкретно — об орхидеях рода Дендробиум. Их адаптация к влажному климату и... — Невилл, — перебила Луна ровным голосом. — Ты начинаешь говорить об орхидеях, и у людей стекленеют глаза. Я тебя знаю. Предупреди хотя бы. — Извините, — сказал Невилл и смущенно потер затылок. — Это профессиональное. — У всех у нас профессиональное, — отозвался Тео. — Грейнджер говорит о коррупции, ты — об орхидеях, я — об искусстве. Маркус — об архитектуре. Луна... — Он посмотрел на Луну. — Чем ты вообще занимаешься? Мы не виделись три года. Ты можешь быть кем угодно. Может, ты теперь шпион. — Я иллюстратор, — сказала Луна. — Рисую книги. В основном детские, иногда — энциклопедии. Недавно закончила серию про ночных животных для национального парка. Еноты, совы, летучие мыши. — Совы? — оживился Маркус. — У нас тут была тема про сов. Я рассказывал про дом в форме совы. С ресницами. Луна посмотрела на него долгим взглядом, потом сказала: — Дом в форме совы с ресницами — это ужасно. Я рисую реалистичных сов. Без ресниц. Совы не носят ресницы. — Спасибо, — сказал Маркус с чувством. — Хоть кто-то меня понимает. Все расселись обратно на диваны, теперь уже вшестером. Луна и Невилл стащили с себя мокрые куртки и развесили их на бархатной веревке, полностью добив табличку «Не садиться». В сумке у Невилла нашлась сухая футболка — он переоделся прямо в холле, отвернувшись к стене, — а Луна предпочла остаться в мокрой, заявив: «Высохнет. Влажность — это просто вода. Вода испаряется. Физика». — Рассказывайте, — потребовала Джинни, разливая остатки рома. — Что у вас случилось за три года? Только важное. — Мы переехали, — начала Луна. — Купили дом. Невилл разбил сад. Я оборудовала студию на втором этаже. Там хороший свет. — Это скучно, — перебил Тео. — Что на самом деле случилось? — Ничего особенного, — сказал Невилл, принимая стаканчик с ромом. — Правда. Живем, работаем. У нас есть собака. — Собака! — воскликнул Тео. — Это уже интересно! Какая? — Дворняга. Зовут Бульба. Она копает мои клумбы. — Бульба — отличное имя для собаки ботаника, — одобрил Тео. — Но все равно скучно. Луна, Невилл, вы должны были за три года сделать что-то безумное. Переехать на Аляску. Открыть пекарню. Родить тройню. — Мы не рожали тройню, — сказала Луна. — У нас даже детей нет. У нас есть Бульба. И кактус. — Кактус не считается за драму. — Он зацвел в прошлом году, — заметил Невилл. — Это было событие. Тео застонал и откинулся на спинку дивана. — Вы ужасные рассказчики. Ужасные. Я ждал историю про то, как вы сражались с аллигатором во Флориде или потерялись в Большом Каньоне. — Мы не были во Флориде, — ответила Луна. — И в Большом Каньоне тоже. Мы много работаем. Иногда смотрим кино. Недавно пересматривали «Челюсти». — «Челюсти» — это классика, — вставил Маркус. — Именно. Акула была механическая, но это не делает фильм хуже. — Я тебя обожаю, — сказал Тео Луне. — Ты изменилась, но все равно ты — это ты. — Я не изменилась, — сказала Луна. — Просто стала старше. Это неизбежно. — Как ты справляешься с ее сарказмом? — спросила Джинни Невилла. — Привык, — пожал плечами Невилл. — Она всегда была такой. Просто теперь у нее больше материала для шуток. — Три года брака — это много материала. — Три года брака — это три года, за которые я научился не оставлять носки на полу и закрывать тюбик с зубной пастой, — сказал Невилл. — Это большое достижение, — кивнул Маркус. — Некоторые мужчины не осваивают это за всю жизнь. — Некоторые мужчины — мои соседи по квартире, — вздохнула Джинни, косясь на Тео. — Я закрываю тюбик! — возмутился Тео. — Ты закрываешь его раз в неделю. — Я делаю это стратегически. Зачем закрывать каждый день, если можно закрыть один раз и надолго? — Это не работает так. — В моем мире работает. Луна смотрела на их перепалку с легкой улыбкой, а потом перевела взгляд на Гермиону, которая сидела чуть в стороне, обхватив колени руками. — Как ты? — спросила Луна. Просто, без нажима. Гермиона знала этот тон. Луна никогда не спрашивала «как дела» из вежливости. Если она спрашивала — значит, действительно хотела знать. — Странно, — честно ответила Гермиона. — Последние пару дней были... насыщенными. На корабле — Беллатриса Блэк. Луна приподняла бровь. — Та самая? Которая устроила тебе ад? — Она. Мы столкнулись. Я ей высказала все. — Хорошо, — кивнула Луна. — Ты даже не спросишь, что именно я сказала? — Ты сказала то, что должна была. Ты не умеешь молчать, когда это важно. Это одна из причин, почему я с тобой дружу. — Луна помолчала. — Она ответила? — Сделала вид, что ей плевать. Но я знаю, что задела ее. По-моему, она просто не привыкла, что кто-то говорит ей правду в лицо. — Люди, которым никогда не говорят правду, — сказала Луна, — рано или поздно забывают, как она выглядит. Это их проблема, не твоя. Гермиона кивнула. Потом встала. — Мне нужно в туалет. Я сейчас вернусь. — Не заблудись, — бросил Тео. — Тут коридоры как лабиринт. Я видел план эвакуации. Там три туалета, и все в разных концах здания. Это архитектурный садизм. — Не заблужусь. Она вышла из холла и направилась по коридору, стараясь запомнить повороты. Музей был большим, и в полумраке — аварийное освещение давало лишь тусклый желтоватый свет — все коридоры казались одинаковыми. Гермиона прошла мимо зала колониальной живописи, свернула налево, потом направо и оказалась в узком проходе, заставленном какими-то ящиками. — Не туда, — пробормотала она себе под нос, разворачиваясь. Туалет нашелся через пару минут — маленький, выложенный белой плиткой, с табличкой «Посетители», которая висела на одном гвозде и поэтому съехала набок. Гермиона быстро сделала свои дела, вымыла руки холодной водой — горячей, конечно, не было, из-за аварийного режима, — и вышла обратно. И тут она поняла, что не помнит, откуда пришла. — Отлично, — сказала она пустому коридору. — Просто отлично. Она пошла наугад. Коридор вел в какую-то дальнюю часть музея, где явно не было туристов — тишина стояла почти полная, если не считать гула дождя и далеких раскатов грома. Она прошла мимо закрытой двери с табличкой «Служебное помещение», мимо еще одного туалета (уже закрытого на замок), и вдруг остановилась. Перед ней была дверь. Тяжелая, металлическая, с электронным замком. И замок светился зеленым — открыто. Гермиона заколебалась. Но любопытство — старое, журналистское, то самое, которое заставляло ее лезть в закрытые архивы и задавать неудобные вопросы, — взяло верх. Она толкнула дверь. Комната оказалась чем-то вроде запасника. Не пыльного склада, а скорее дополнительной галереи, которую, видимо, не успели открыть для посетителей. Стены были увешаны картинами в тяжелых рамах, по углам стояли статуи, накрытые простынями, а в центре, на постаменте, возвышался мраморный бюст какого-то колониального чиновника с надменным выражением лица. — Ничего себе, — прошептала Гермиона, оглядываясь. Она прошла вдоль стены, разглядывая картины. Пейзажи, портреты, какие-то батальные сцены. Одна картина привлекла ее внимание — портрет женщины в синем платье, с жемчужной нитью в волосах. Лицо было выписано так тщательно, что казалось живым, и Гермиона на секунду замерла перед ним. Дверь позади нее открылась с легким шипением гидравлики. Гермиона обернулась. В дверях стояла Беллатриса Блэк. Они уставились друг на друга. В комнате повисла тишина — та особая, напряженная тишина, которая бывает только когда два человека, которым нечего друг другу сказать, оказываются в замкнутом пространстве. — Серьезно? — сказала Гермиона. — Я могла бы спросить то же самое, — ответила Беллатриса, заходя внутрь. Она была одета в тот же светлый плащ, что и днем, но теперь на плечах у нее лежало музейное одеяло — видимо, где-то раздобыла. Выглядела она уставшей — тени под глазами, волосы собраны в небрежный узел, — но осанка все равно оставалась идеально прямой. Модельная привычка. — Я искала туалет, — сказала Гермиона. — И нашла запасник. — Заблудилась. — Очевидно. Беллатриса прошла вглубь комнаты, остановилась у бюста и посмотрела на него с таким выражением, будто бюст был ее старым знакомым, с которым она не хотела встречаться. — Это закрытая секция, — заметила она. — Знаю. Ухожу. Гермиона направилась к двери. Взялась за ручку. Потянула. Дверь не открылась. Она потянула сильнее. Ручка не поддавалась. Замок больше не светился зеленым — он вообще не светился. Электричество вырубило. — Проблема? — спросила Беллатриса, не оборачиваясь. — Дверь не открывается. Теперь Беллатриса повернулась. Посмотрела на Гермиону, потом на дверь, потом снова на Гермиону. — Ты шутишь. — Я не шучу. Замок электронный. Электричество вырубило. Мы заперты. Беллатриса подошла к двери, взялась за ручку, дернула — с той же нулевой результативностью. Потом нажала на кнопку замка — ничего. Ударила ладонью по металлической панели — без толку. — Прекрасно, — сказала она, и в ее голосе не было ни страха, ни злости. Что-то, похожее на усталую иронию. — Мы заперты в музейном запаснике. Вдвоем. Посреди шторма. — Телефон, — сказала Гермиона, доставая свой. Сигнала не было. Вообще. Даже аварийного. — Мой тоже мертвый, — сказала Беллатриса. — Амелия забрала его заряжать. Так что я даже позвонить не могу. Они помолчали. — Ну, — сказала Беллатриса, отходя от двери и прислоняясь спиной к стене рядом с портретом женщины в синем, — кажется, мы здесь надолго. Гермиона стояла у двери, чувствуя, как холодный металл ручки холодит ладонь. Она еще раз дернула — с тем же успехом, что и в первый. Замок даже не щелкнул. От этого тона — ленивого, почти скучающего — у Гермионы внутри что-то закипело. Как будто они не в запаснике застряли, а в очереди за кофе стояли. Как будто это не Блэк, а какая-то случайная попутчица, которой просто скучно. — Тебя это вообще не волнует? — спросила она, поворачиваясь. — А должно? — Беллатриса даже бровью не повела. Она стояла, завернувшись в музейное одеяло, как в манто, и рассматривала картины на стене с видом оценщика на аукционе. — Твои друзья заметят, что тебя долго нет, и пойдут искать. Они уже делали это вчера, у бассейна. Помнишь? Такие возбужденные. Особенно тот, в розовых плавках. — Тео. И он не «тот в розовых плавках». — А кто же? — Теодор Нотт. Крестный отец арт-издательства и человек, который съел десять хот-догов за пять минут. Прояви уважение. Беллатриса издала короткий смешок — даже не смешок, а так, выдох носом, который мог означать что угодно: от «забавно» до «какая чушь». — Десять хот-догов — это действительно впечатляет. Почти так же, как твоя способность находить приключения на свою голову. Зайти в закрытую секцию музея, когда электричество вот-вот вырубится, — это особый талант. — Я искала туалет! — Ты уже говорила. — Беллатриса наконец оторвалась от картины и посмотрела на Гермиону. Ее глаза в тусклом аварийном свете казались почти черными. — Но туалет ты, очевидно, нашла, потому что иначе ты бы сейчас стояла у двери с совершенно другим выражением лица. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент свет моргнул — раз, другой, — а потом погас совсем. Темнота наступила мгновенно. Не та темнота, к которой привыкаешь через минуту — когда глаза адаптируются и начинаешь различать силуэты. Нет. Абсолютная, кромешная темнота, как в пещере. Без окон. Без малейшего источника света. — Ну, — раздался голос Беллатрисы из темноты, — теперь хотя бы картин не видно. Меньше отвлекает. — Ты можешь хоть на секунду перестать быть... — Кем? — Тобой. — Нет. Не могу. Я — это я. Даже в темноте. Особенно в темноте. Гермиона прижалась спиной к двери и выдохнула. Хорошо, что Блэк ее не видит. Хорошо, что темнота скрывает лицо. Потому что она не была уверена, что на нем сейчас — злость или что-то более опасное. Например, растерянность. — Ладно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мои друзья заметят, что меня нет. Луна начнет искать первой, она всегда... Она не договорила. Она решила отойти от двери и попытаться нащупать что-нибудь — стену, выключатель, да хоть пожарную сигнализацию, — и сделала шаг в темноту. Вернее, попыталась сделать. Потому что на втором шаге ее нога наткнулась на что-то твердое — деревянную ножку стула, который она не заметила, когда осматривала комнату, — и она полетела вперед, в темноту, не видя пола, не видя ничего, только чувствуя, как гравитация вдруг становится врагом, а не константой. И тут ее поймали. Руки — сильные, с длинными пальцами, одна на плече, другая на талии, — схватили ее и дернули обратно, в вертикальное положение. Гермиона врезалась спиной во что-то теплое и пахнущее табаком и ванилью — Беллатриса. Та удержала ее, но не сразу отпустила — то ли проверяя, что она не упадет снова, то ли просто не торопясь. — Осторожнее, Грейнджер, — произнес голос прямо над ухом, и от того, как близко он прозвучал — на расстоянии дыхания, не больше, — у Гермионы по позвоночнику пробежала дрожь. Не от страха. От чего-то другого, чему она отказалась давать название. — Тут стулья. И статуи. Если ты разобьешь голову о мраморного губернатора, я буду очень разочарована. — Отпусти меня, — сказала Гермиона, и ее голос дрогнул. Беллатриса отпустила. Не сразу — прошла секунда, может, две, — но отпустила. Гермиона отшагнула, больно ударилась бедром о что-то (комод? еще один стул?), выругалась сквозь зубы и схватилась за край какой-то полки. — Ты в порядке? — спросила Беллатриса. — В полном. — Уверена? Ты только что чуть не убилась. — Я жива. Спасибо за заботу, можешь убрать ее обратно в свой саркофаг. — У меня нет саркофага. У меня хорошая реакция. Темнота по-прежнему была кромешной. Гермиона слышала дыхание Беллатрисы — ровное, спокойное, — и чувствовала, как собственное сердце колотится где-то в горле. Она была рада. Рада, что темно, и Блэк не видит, как у нее горят щеки. Как пальцы все еще чувствуют фантомное прикосновение — там, где ее держали. — Знаешь что, — сказала она, потому что молчать было невыносимо, — это все твоя вина. — Моя? — В темноте послышалось движение — кажется, Беллатриса скрестила руки на груди. — Каким образом? — Ты зашла сюда. Если бы ты не зашла, я бы уже вышла. И не застряла бы. — Ты застряла до того, как я зашла. Ты сама сказала, что заблудилась. Я пришла сюда, потому что искала тихое место. Амелия трещит без остановки уже три часа. У меня от нее голова болит. — Бедная ты. Устала от человека, который тебе помогает. — Амелия — хороший ассистент, — спокойно ответила Беллатриса. — Но она не умеет молчать. Совсем. Она комментирует все. Погоду, интерьер, новости, мои звонки. Я хотела побыть одна. — И вместо этого застряла со мной. Карма. — Возможно. Гермиона нащупала что-то вроде табурета и села. В темноте это было рискованно — табурет мог оказаться чем угодно, хоть чучелом, — но ей нужно было где-то сидеть. — Твои друзья, — вдруг сказала Беллатриса. — Они придут? — Придут. Луна — она, может, и выглядит так, будто витает в облаках, но она очень наблюдательная. Если меня нет больше десяти минут, она уже знает, где я. Примерно. И начинает искать. — А остальные? — Тео будет орать мое имя по всему музею. Джинни — осматривать каждый угол. Невилл — нервничать. Маркус, наверное, предложит план эвакуации. — У вас большая команда. — У нас — друзья. Это разные вещи. — Я не хотела тебя оскорбить. — А я и не оскорбилась. В темноте повисла пауза. Гермиона слышала, как где-то далеко громыхает гром, как дождь продолжает хлестать по крыше, как ветер завывает в щелях старого здания. И как Беллатриса дышит — чуть ближе, чем ей казалось минуту назад. — Знаешь, — сказала Блэк, и ее голос звучал задумчиво, — я никогда не была заперта в музейном запаснике с журналистом. С моделями — бывало. С фотографами. Однажды с продюсером, который напился и уснул в гримерке. Но с журналистом — никогда. — Рада, что расширила твой кругозор. — Ты не расширила. Ты его взломала. — Это комплимент? — Это констатация факта. Они замолчали. Темнота давила, но не так сильно, как минуту назад. Глаза начали привыкать — или это просто мозг дорисовывал картинку, которой не было. Гермиона представила, где стоит Беллатриса — у стены, рядом с портретом женщины в синем. Интересно, она все еще в этом дурацком музейном одеяле? Или скинула его? — Почему ты не извинилась? — вдруг спросила Гермиона. Слова вырвались сами, и она не стала их останавливать. — Тогда, полтора года назад. Почему ты просто не сказала «извините, я была неправа»? Этого было бы достаточно. Одно слово. — Потому что я не была неправа. — Что? — Я сказала то, что думала о твоей статье. Ты написала резкий текст. Я ответила резко. Это называется «дискуссия». То, что сделали мои подписчики, — это другое. Я их не просила. — Но ты их и не остановила. — А ты просила своих? — У меня не было «своих». У меня была сотня тысяч подписчиков, которые читали мои статьи, а не армия, готовая идти в атаку по щелчку пальцев. — Значит, тебе не повезло с аудиторией. Гермиона вскочила с табурета, хотя в темноте это было глупо — она чуть не врезалась во что-то опять, — но злость пересилила осторожность. — Не повезло? Ты серьезно? Твои люди угрожали мне. Они узнали мой адрес. Я боялась выходить из дома. Это не «не повезло», Блэк. Это последствия того, что ты ни разу не сказала им «хватит». В темноте было тихо. Потом голос Беллатрисы — холодный, ровный, как лезвие: — Ты думаешь, если бы я сказала «хватит», они бы остановились? — Я думаю, ты даже не попробовала. — Потому что это бесполезно. Люди, которые травят других, не слушают. Они ищут повод. Если бы я сказала «хватит», они бы решили, что меня взломали. Или что я слабая, и надо защищать меня еще яростнее. Ты не понимаешь, как это работает. — Я знаю, как это работает. Я была на другой стороне. — Значит, ты знаешь, что я не могла это контролировать. — Ты могла попытаться. — Может быть. — Пауза. — Может быть, ты права. Может быть, я должна была попытаться. Гермиона замерла. Этого она не ожидала. Не извинения — Блэк не извинилась, — но признания. Маленького, обернутого в колючую проволоку, но все же признания. Прежде чем она успела ответить, откуда-то издалека донесся крик. Приглушенный стенами, но узнаваемый: — Грейнджер!!! Грей!! Ты где?! Тео. Гермиона бросилась к двери — точнее, туда, где, по ее мнению, была дверь, — и заколотила по металлу ладонями. — Тео, я в запаснике, не кричи Крик становился ближе. Через минуту она услышала шаги в коридоре — несколько пар ног, — и голос Джинни: «Тут какая-то дверь!» — Грей! — Тео был уже за дверью. Она слышала, как он дергает ручку. — Ты там? С тобой все в порядке? — Я в порядке! Но тут замок электронный, и свет вырубило. Дверь не открывается! — Черт. — Пауза. — Там есть кто-то еще? Гермиона почувствовала, как где-то справа — она теперь знала, что справа, потому что ориентировалась на голос Беллатрисы, — наступила тишина. Такая плотная, что можно резать. — Да, — сказала она. — Здесь Блэк. За дверью повисла пауза. Потом голос Тео — осторожный, но с ноткой истерики: — Вы там друг друга не убили? — Пока нет. — Это хорошо. Это очень хорошо. Не убивайте. Мы сейчас позовем кого-нибудь. Тут должен быть охранник. Или администратор. Или кто-то с ключом. — Тут электронный замок, — повторила Гермиона. — Ключ не поможет. Нужно электричество. — Тогда я найду электрика. Или генератор. Или... Маркус! Ты архитектор! Ты знаешь, как открывать электронные двери? — Я архитектор, а не взломщик! — послышался приглушенный голос Маркуса. — Но ты же разбираешься в электронике замков? — Нет! — А в чем ты разбираешься? — В фасадах! И нагрузках на фундамент! — Бесполезно! — крикнул Тео обратно в дверь. — Грей, архитекторы бесполезны в кризисных ситуациях! — Я слышал! — возмутился Маркус. — Я хотел, чтобы ты слышал! Грей, мы идем за помощью. Луна уже нашла какого-то смотрителя. Ждите! Шаги удалились. Гермиона прислонилась лбом к двери и выдохнула. — Ну, — сказала Беллатриса из темноты, — теперь у нас есть два часа. Минимум. — Думаешь, за два часа справятся? — Думаю, за два часа мы успеем либо убить друг друга, либо придумать, как убить время. Начинай. — Что начинать? — Расскажи что-нибудь. Про друзей. Про свою работу. Про то, почему ты решила, что круиз — это хорошая идея. Пока темно, я могу притвориться, что мне интересно. Гермиона отлепилась от двери и на ощупь вернулась к своему табурету. В темноте она уже немного ориентировалась — помнила, что слева стена с картинами, справа постамент с бюстом, а прямо перед ней, где-то в двух шагах, стоит Беллатриса. Та, судя по звуку, тоже нашла себе место — что-то деревянное скрипнуло под ее весом. — Рассказать что-нибудь, — повторила Гермиона, пробуя фразу на вкус. — Ты серьезно? Мы заперты в темноте, и ты хочешь светскую беседу? — А что еще делать? — Голос Беллатрисы звучал все так же лениво, но без прежней враждебности. — Медитировать? Я не умею. Молиться? Не верю. Остается разговор. Ты журналистка — ты должна уметь говорить в любой ситуации. Это твой хлеб. — Мой хлеб — это вопросы. Не ответы. — Тогда задай вопрос. Гермиона задумалась. В темноте мысли текли иначе — медленнее, тяжелее, как патока. Она слышала, как дождь барабанит по крыше, и этот звук почему-то успокаивал. Как будто они были не в запаснике музея, а в каком-то подвешенном пространстве, где обычные правила не действуют. — Ладно, — сказала она. — Почему ты вообще поехала в этот круиз? Ты — топ-модель, у тебя наверняка есть яхта. Или частный остров. Или что там у вас, богатых, бывает. — У меня нет яхты. Яхты — это скучно. — А частный остров? — Был. Продала. — Зачем? — Там было слишком тихо. — Беллатриса помолчала. — Амелия сказала, что мне нужно отдохнуть. Что я выгляжу уставшей. Что съемки в Милане меня вымотали, а неделя в Лондоне только усугубила. Она купила билеты. Я согласилась, потому что спорить с ней дольше, чем согласиться. Амелия очень настойчивая. — Это я заметила. Она похожа на человека, который может организовать что угодно. — Она может. Однажды она достала вертолет посреди пустыни, когда у нас сломалась машина. Просто кому-то позвонила, и через час прилетел вертолет. Я до сих пор не знаю, как она это сделала. — Может, она ведьма. — Может. Но она хотя бы полезная ведьма. Гермиона усмехнулась. Темнота скрывала ее лицо, и это было странно освобождающе — можно было улыбаться, хмуриться, закатывать глаза, и никто не видел. — А ты? — спросила Беллатриса. — Почему круиз? Ты не похожа на человека, который любит круизы. — Меня заставили друзья. Буквально. Они купили билеты и поставили перед фактом. Сказали, что я выгляжу как смерть, и если я не отдохну, они вызовут врача. — Ты действительно выглядела как смерть? — Я не спала нормально полгода. Ела на бегу. Пила слишком много кофе и слишком мало воды. — Гермиона помолчала. — Это из-за того, что случилось. Полтора года назад. После твоего интервью. В темноте что-то изменилось. Не звук, не движение — атмосфера. Как будто воздух стал плотнее. — Ты хочешь поговорить об этом? — спросила Беллатриса. Ее голос звучал ровно, почти равнодушно. — Не знаю. Может быть. — Тогда говори. Гермиона глубоко вдохнула и начала. Сначала медленно, подбирая слова, потом быстрее — слова будто сами вырывались наружу, как вода из прорванной трубы. — После твоего интервью и моего поста... все взорвалось. Сначала были комментарии. Потом мне начали писать в личку. Потом кто-то слил мои данные — не весь адрес, но достаточно, чтобы понять, где я живу. Я сменила кофейню, потом другую, потом перестала пить кофе вне дома. Я ходила на работу разными маршрутами. Я купила новую дверь с электронным замком. Я просыпалась от каждого звука. Мне казалось, что кто-то стоит за дверью. Она замолчала, перевела дыхание, продолжила: — Одна женщина написала, что знает, где я покупаю продукты. Другая — что видела меня в парке и «было бы обидно, если бы что-то случилось». Я удалила все соцсети. Даже личные, старые, с фотографиями из универа. Я перестала выходить из дома по вечерам. Я вызывала полицию дважды, и оба раза полицейские смотрели на меня с жалостью, которую я ненавидела. — Почему ты не рассказывала друзьям? — спросила Беллатриса. В ее голосе не было сочувствия — только любопытство, холодное, острое. — Они были далеко. У Джинни — соревнования в Японии. Тео запускал книжную серию. Луна и Невилл только переехали в Штаты, у них был свой ад с переездом. Я не хотела их грузить. Думала, справлюсь сама. — Но не справилась. — Нет. — Гермиона выдохнула. — Не справилась. В темноте повисла пауза. Дождь за стенами все так же барабанил, но теперь к нему прибавился ветер — он завывал где-то над крышей, как голодный зверь. — Я не знала, — сказала Беллатриса. — Про угрозы. Про полицию. Про то, что ты не спала. Амелия сказала мне, что был какой-то шум в интернете, но я не вникала. — Не вникала? — Гермиона почувствовала, как в груди поднимается старая злость. — У тебя двадцать миллионов подписчиков. Твои фанаты травили человека полтора года, а ты «не вникала»? — Ты думаешь, я читаю все, что происходит в моих соцсетях? — В голосе Беллатрисы появилась резкость, металлическая нотка. — У меня есть команда для этого. Они фильтруют. Они сказали: «конфликт с журналисткой, она ответила на ваше интервью, все уже утихло». Я поверила. — И не проверила. — Не проверила. — Пауза. — Это было ошибкой. Гермиона открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но вдруг остановилась. Потому что Беллатриса только что признала ошибку. Не извинилась — нет. Но признала. И это было больше, чем она ожидала. — Ты... — она запнулась, подбирая слово. — Ты правда не знала? — Я правда не знала. — Голос Беллатрисы звучал устало. — Я не слежу за каждой истерикой в интернете. Если бы я следила, я бы сошла с ума через неделю. Мне пишут гадости каждый день. Мне угрожают. Мне желают смерти. Я научилась не читать. Это защитный механизм. Но иногда из-за него я пропускаю важное. — Например, то, что твои фанаты уничтожают людей. — Например, это. Да. Гермиона замолчала. Она сидела на своем табурете, обхватив колени руками, и думала. Думала о том, как странно устроена жизнь. Полтора года она ненавидела Беллатрису Блэк — за равнодушие, за высокомерие, за то, что та ни разу не попыталась остановить травлю. А теперь выясняется, что Блэк просто... не знала. Это не оправдывало. Не отменяло того, что случилось. Но это меняло картину. Делало ее сложнее. И от этого становилось почти больно — потому что ненавидеть проще, когда враг однозначен. Когда он знает и все равно ничего не делает. — Твои друзья, — вдруг сказала Беллатриса. — Они знают? — Знают. Я рассказала им вчера. Вернее, сегодня. В автобусе. — И что они? — Тео хотел тебя убить. Джинни сказала, что ты сука. Луна... Луна просто обняла меня. Она всегда знает, что нужно. — А Невилл? — Невилл предложил написать заявление. Он очень практичный. Работа с растениями делает людей практичными. — Или орхидеи. — Или орхидеи. Они замолчали. Гермиона слышала, как Беллатриса пошевелилась — кажется, пересела повыше, на что-то вроде подоконника или комода. Шелест одежды, легкий стук каблука о дерево. — Почему ты не уволилась? — спросила Беллатриса. — После всего. Почему не бросила журналистику? — Потому что я люблю свою работу. — Гермиона пожала плечами, хотя знала, что Блэк этого не видит. — Я люблю копаться в документах, находить факты, писать тексты, от которых людям становится неудобно. Я хороша в этом. Может, даже лучшая. Если бы я бросила, они бы победили. — Они? — Твои фанаты. Все, кто писал мне угрозы. Все, кто хотел, чтобы я заткнулась. Если бы я бросила, они бы поняли, что это работает. Что можно заставить замолчать любого, если достаточно долго его травить. Я не могла им этого дать. — Даже когда боялась выходить из дома? — Даже тогда. — Гермиона усмехнулась в темноте. — Я писала статьи из спальни. Брала интервью по зуму. Редактор думал, что у меня хронический бронхит. На самом деле я просто не могла заставить себя выйти за дверь. — Это... впечатляет. — Ты издеваешься? — Нет. — Голос Беллатрисы стал серьезнее. — Ты боялась, но продолжала работать. Это требует характера. У большинства людей такого нет. — Ты сейчас сделала мне комплимент? — Я констатировала факт, Грейнджер. Не путай. Гермиона фыркнула. Это было так в духе Блэк — обернуть почти-похвалу в колючую проволоку, чтобы не выглядеть мягкой. И все же что-то в их разговоре изменилось. Напряжение никуда не ушло, но стало другим — не таким острым, не таким режущим. Как будто они обе поняли, что противник не совсем такой, каким казался. — А ты? — спросила Гермиона. — Почему ты не бросила? Модельный бизнес — это же ад. Диеты, съемки, вечная критика. — Ад, — согласилась Беллатриса. — Но это мой ад. Я в нем выросла. Начала работать в пятнадцать. Сначала реклама зубной пасты, потом подиумы, потом контракты. К двадцати годам я заработала достаточно, чтобы купить квартиру в Лондоне и больше никогда не думать о деньгах. Но я не остановилась. Потому что без работы я не знаю, кто я. — У тебя есть хобби? — Нет. — Совсем? — Совсем. — Беллатриса помолчала. — Однажды я попробовала вязать. Амелия сказала, что это успокаивает. Я связала половину шарфа и бросила. Слишком скучно. — Половина шарфа — это почти шарф. — Это половина неудачи. — Ты слишком строга к себе. — Я реалистична. Гермиона вдруг поняла, что улыбается. Это было странно — улыбаться в темноте, сидя в запертом запаснике с женщиной, которую она ненавидела полтора года. Но что-то в этом разговоре — в этой странной смеси уколов и почти-откровений — заставляло ее чувствовать себя живой. — Знаешь, — сказала она, — я думала, ты окажешься хуже. — В каком смысле? — Я думала, ты — пустая. Как кукла. Красивая оболочка без содержимого. Думала, что единственное, что тебя волнует, — это твоя внешность и твои деньги. — И что теперь? — Теперь я думаю, что ты — сложный человек. Не хороший. Но сложный. — Я приму это как комплимент. — Это не комплимент. Это наблюдение. — Тем лучше. Наблюдения я ценю больше. Дождь за стенами, кажется, начал стихать — его шум стал не таким оглушительным, и сквозь него теперь пробивались другие звуки: далекие голоса, шаги, скрип дверей. Кто-то шел по коридору. Гермиона насторожилась, но голоса прошли мимо. — Твои друзья вернутся? — спросила Беллатриса. — Вернутся. У них сейчас есть время только на то, чтобы найти электрика. Или смотрителя. Или... не знаю. Взорвать дверь. — Твой Тео способен взорвать дверь? — Мой Тео способен на все. Особенно если ему скучно. Однажды он разобрал кофемашину в офисе, потому что ему показалось, что она работает недостаточно быстро. Он не инженер. Он просто решил, что справится. — И что? — Кофемашина перестала работать совсем. Они месяц пили растворимый кофе. Беллатриса издала короткий смешок — на этот раз настоящий, не тот скептический выдох носом, а полноценный смех. Низкий, с хрипотцой, неожиданно приятный. — Ты смеешься, — заметила Гермиона. — Иногда это случается. Не привыкай. — Не буду. Я все еще тебя ненавижу. — Я тоже все еще тебя ненавижу. — Отлично. — Отлично. Они снова замолчали. Но теперь это молчание было другим — не враждебным, а скорее усталым. Как будто они обе выдохнули после долгого боя и поняли, что бой окончен. Ничья. Или, может, перемирие. — Если нас не найдут через час, — сказала Беллатриса, — я начну есть музейные экспонаты. — Там есть чучела? — Кажется, нет. Но есть бюст. Мраморный. В нем, наверное, много кальция. — Ты не сможешь съесть мраморный бюст. — Ты меня недооцениваешь. Гермиона рассмеялась — не сдержалась, смех вырвался сам, громкий, немного истеричный. Она смеялась, сидя в темноте, в запертом запаснике, с Беллатрисой Блэк, которая только что пообещала съесть статую. Абсурд. Полный абсурд. — Ты странная, — сказала она, отсмеявшись. — Я знаю. Мне это часто говорят. Но обычно не со смехом. — Может, они просто не понимают твой юмор. — У меня нет юмора. У меня сарказм. Это другое. — Сарказм — это юмор для тех, кто устал. Беллатриса не ответила, но Гермиона почти физически чувствовала, как та обдумывает ее слова. В темноте это ощущалось острее — когда не видишь лица, начинаешь замечать другое: ритм дыхания, едва уловимые движения, паузы между словами. — Ты не такая, как я думала, — вдруг сказала Беллатриса. — Ты не ханжа. Не зануда. Не моралистка, которая считает себя лучше всех. — Спасибо, наверное. — Это не комплимент. Я просто думала, что ты будешь читать мне лекции о морали. А ты вместо этого рассказала, как боялась выходить из дома. И как твой друг сломал кофемашину. — Ты хотела бы лекцию о морали? — Нет. Я их ненавижу. Мне их читали всю жизнь. Родители, агенты, журналисты, бывшие. Все знают, как мне жить. Никто не спрашивает, хочу ли я это слушать. — А что ты хочешь? Беллатриса замолчала. Надолго — так, что Гермиона уже подумала, что та не ответит. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — наконец сказала она. — Хотя бы иногда. Хотя бы на час. Чтобы никто не говорил мне, что я должна быть милой, или доступной, или примером для подражания. Чтобы я могла быть просто человеком, которому плевать на всех. Без последствий. — Это невозможно. — Знаю. Поэтому я плачу Амелии. Она берет на себя последствия. — И как, помогает? — Иногда. В коридоре снова послышались шаги — на этот раз более громкие, целенаправленные. Кто-то шел прямо к двери. Гермиона выпрямилась на своем табурете. — Грейнджер! — Голос Тео раздался совсем близко. — Мы нашли смотрителя! У него есть ключ от аварийного размыкания замка! Но он говорит, что это может занять время! — Сколько времени?! — крикнула Гермиона, поворачиваясь к двери. — Он сказал: «Немало»! Что значит «немало»?! Я спросил, это час или два?! Он пожал плечами! Он пожал плечами, Грей! Я ненавижу, когда люди пожимают плечами! — Тео, успокойся! — Это уже был голос Луны, спокойный, как всегда. — Гермиона, вы в порядке? Там есть вода? — Нет! Но мы пока не умираем! — Хорошо. Не умирайте. Мы вернемся. Шаги удалились. Гермиона снова прислонилась спиной к стене и вздохнула. — Кажется, мы здесь застряли надолго, — сказала она. — Кажется, да. — Беллатриса пошевелилась в своем углу. — У тебя есть еще истории про друзей? Раз уж время все равно убивать. — Есть. Например, как Луна однажды решила, что хочет научиться играть на терменвоксе. — На чем? — Терменвокс. Это такой музыкальный инструмент, на котором играют, не прикасаясь к нему. Движениями рук в воздухе. Звучит как привидение. — И что? — Она купила его на eBay. Привезла домой. Невилл сказал, что это худший звук, который он слышал в жизни. Собака выла. Соседи вызвали полицию, потому что думали, что кто-то мучает кота. — Полицию? — Да. Два офицера стояли на пороге и слушали, как Луна играет «Happy Birthday» на терменвоксе. Один из них сказал: «Мэм, это незаконно?» Она ответила: «Технически нет». Он сказал: «Тогда продолжайте, но, пожалуйста, закройте окна». Беллатриса фыркнула. — Твои друзья — психи. — Как и твои, я уверена. — У меня нет друзей. У меня есть Амелия и люди, которые хотят со мной сфотографироваться. Это разные категории. — Амелия — твой друг. — Амелия — мой ассистент. Она получает зарплату. — Это не мешает ей быть другом. Тео однажды платил мне за то, чтобы я вычитала его рукопись. Мы до сих пор друзья. — Это другое. — Почему? — Потому что ты не боишься, что Тео тебя предаст. А я... — Беллатриса замолчала на полуслове. — Неважно. Гермиона не стала настаивать. Она слышала, как что-то в голосе Блэк дрогнуло — почти незаметно, но достаточно, чтобы понять: дальше лезть не стоит. — Ладно, — сказала она вместо этого. — Твоя очередь. Расскажи что-нибудь. Что угодно. Где ты была самая дурацкая фотосессия? Беллатриса задумалась. Потом сказала: — В Исландии. На леднике. В купальнике. — Что? — Они хотели «контраст стихий». Лед и красота. Я стояла босиком на льду в купальнике за десять тысяч долларов, а вокруг был ветер, который сдувал ассистентов. Визажист плакал, потому что тушь замерзала прямо на ресницах. Фотограф кричал: «Беллатриса, больше страсти!» А я думала только о том, что мои соски могут отвалиться. — И что в итоге? — Фотографии вышли отличные. Меня всюду публиковали. Никто не знал, что я потом три дня лежала с температурой. — Это ужасно. — Это работа. — Беллатриса помолчала. — Ты хотела дурацкую историю — я рассказала. — Это не дурацкая. Это грустная. — В моей профессии это одно и то же. Гермиона покачала головой в темноте. Она представила Беллатрису на леднике — босую, в купальнике, с замерзающими ресницами, — и что-то в ее восприятии этой женщины окончательно сдвинулось. Не в сторону симпатии — нет. Но в сторону понимания. Блэк была продуктом своей среды — жестокой, требовательной, беспощадной. И она выжила в ней, став такой же. Это не оправдывало. Но объясняло. — Ты не отвечаешь за все, — вдруг сказала Гермиона. — Что? — За травлю. За угрозы. За мои бессонные ночи. Ты отвечаешь только за то, что не попыталась остановить. Но не за все. Люди, которые мне угрожали, — это отдельные люди. Они сделали свой выбор. Ты не держала их за руку. В темноте повисла тишина — долгая, тяжелая, как бархат. — Ты странная, Грейнджер, — наконец сказала Беллатриса. — Я думала, ты хочешь моей крови. — Хотела. Еще вчера. Но сейчас... — Гермиона вздохнула. — Сейчас я просто хочу выбраться отсюда и выпить чаю. И, может быть, никогда больше не видеть музей колониальной мебели. — Это я могу поддержать. — Серьезно? — Серьезно. Ненавижу колониальную мебель. Гермиона рассмеялась — на этот раз тихо, устало, но искренне. — Знаешь, Блэк, — сказала она, — мы, наверное, никогда не станем подругами. — Определенно нет. — Но, возможно, мы можем перестать быть врагами. — Возможно. — Пауза. — Я подумаю. — Это все, о чем я прошу. Дождь за стенами почти стих, превратился в легкую морось, едва слышную за толстыми стенами. Где-то далеко гудели генераторы, и время от времени доносились приглушенные голоса — туристы в холле все еще ждали, когда шторм закончится. А в темном запаснике две женщины сидели каждая в своем углу, разделенные несколькими метрами и полутора годами вражды, и молчали. И это молчание было самым мирным, что случилось между ними за все это время. Темнота больше не давила. Она стала почти уютной — настолько, насколько может быть уютным запертый запасник музея без окон и с мраморным бюстом в качестве третьего компаньона. Гермиона сидела на своем табурете, обхватив колени руками, и слушала, как где-то в углу Беллатриса тихо напевает что-то без слов — мелодию, которую Гермиона не узнавала. — Что это? — спросила она. — Понятия не имею, — отозвалась Беллатриса. — Застряло в голове после какой-то рекламы. Кажется, шампуня. Или духов. Я не помню. — У тебя хороший голос. — Я знаю. Мне предлагали записать альбом. Я отказалась. — Почему? — Потому что петь в студии — это работа. А я не хочу, чтобы мое хобби становилось работой. У меня уже есть одна работа, которая съедает всю жизнь. Хватит. — А пение — это хобби? — Нет. Просто иногда я открываю рот, и оттуда выходит звук. Это не хобби, это физиология. Гермиона усмехнулась, покачала головой. Ей вдруг захотелось пить — не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать сухость во рту. Она облизнула губы и подумала, что если их не откроют в ближайший час, придется пить из вазы с дельфинами. Или из бюста. Интересно, в бюсте есть полость для воды? Вряд ли. — Как думаешь, который сейчас час? — спросила она. — Не знаю. Телефона нет. — У меня есть, но он разрядился. — Значит, мы обе бесполезны. — Выходит, так. Они снова замолчали. Гермиона слышала, как Беллатриса меняет позу — что-то скрипнуло, кажется, она пересела на пол, прислонившись спиной к стене. Гермиона представила ее там, в темноте: длинные ноги вытянуты, голова запрокинута, одеяло сползло с плеч. А потом она вдруг поняла, что слышит еще кое-что. Стук. Ритмичный, повторяющийся — не дождь, не ветер. Зубы. — Ты дрожишь, — сказала она. — Я не дрожу. — Я слышу твои зубы. — Это твои зубы. — Мои зубы не стучат. Я сижу спокойно. В темноте повисла пауза. Потом Беллатриса процедила сквозь зубы — в прямом смысле, потому что челюсть у нее явно была сжата: — Здесь холодно. Аварийное отопление не работает. И на мне мокрая одежда под плащом. Довольна? Гермиона задумалась. В запаснике действительно было холодно — она сама чувствовала, как озноб пробегает по рукам, но ее футболка и джинсы были сухими, а вот Беллатриса, судя по всему, попала под дождь до того, как нашла музейное одеяло. Одеяло — это хорошо, но под ним мокрая одежда. Мокрая одежда — это гарантированный холод. Она встала с табурета. В темноте это было рискованно — она чуть не врезалась коленом во что-то твердое, но удержалась. — Что ты делаешь? — спросила Беллатриса. — Иду к тебе. — Зачем? — Тепло. Она сделала два шага в направлении голоса, вытянув руки перед собой, как в детской игре «жмурки». Пальцы коснулись чего-то — плечо. Беллатриса дернулась от прикосновения, но не отодвинулась. — Я не просила тебя меня греть, — сказала она. — А я не спрашивала. Гермиона опустилась на пол рядом с ней. Пол был холодным — мрамор или что-то вроде того, — но это было неважно. Она села плечом к плечу с Беллатрисой, чувствуя, как та напряжена, как вибрирует мелкая дрожь в ее мышцах. — Ты мокрая, — сказала Гермиона, коснувшись рукава плаща. — Плащ не помогает. — Я в курсе. Спасибо за наблюдение. — Я хотела сказать, что у меня есть кофта. Кардиган. Он сухой. — И? — И ты можешь его надеть. — Я не ношу чужие кофты. — Тогда замерзай. Мне-то что. Беллатриса фыркнула, но спустя несколько секунд Гермиона почувствовала, как та поворачивается к ней. — Ладно. Давай свою кофту. — Скажи «пожалуйста». — Ты издеваешься? — Да. Держи. Гермиона стянула кардиган и протянула его в темноту. Их пальцы встретились на секунду — холодные пальцы Беллатрисы коснулись ее ладони, и от этого прикосновения по коже пробежал электрический разряд. Легкий, почти незаметный. Беллатриса забрала кардиган, и Гермиона услышала, как та натягивает его, как шелестит ткань. — Он пахнет стиральным порошком, — заметила Беллатриса. — Это Джинни. Она всегда берет с собой свой порошок. Говорит, что гостиничный раздражает ей кожу. — У твоей подруги аллергия на гостиничный порошок? — У моей подруги аллергия на все. На пыльцу, на молоко, на духи, на несправедливость. — Аллергия на несправедливость — это не аллергия. — Ты не знаешь Джинни. Они сидели рядом, плечом к плечу, и Гермиона чувствовала, как дрожь Беллатрисы постепенно утихает. Не из-за кардигана — тот был тонким и вряд ли сильно грел. Из-за близости. Два тела в темноте — это всегда теплее, чем одно. — Спасибо, — вдруг сказала Беллатриса. Коротко, сухо, будто выдавила из себя. — Не за что. — Я не буду повторять. — Я и не жду. Прошло еще несколько минут. Может, десять, может, двадцать — в темноте время текло по-другому. Гермиона уже начала клевать носом, когда Беллатриса вдруг заговорила снова. — Знаешь, что самое смешное? — Что? — Я завидую тебе. Гермиона повернула голову — хотя в темноте это было бесполезно, она сделала это автоматически. — Чему? — Твоим друзьям. Тому, как они за тебя волнуются. Как они бегают по музею и ищут электрика. Как кричат твое имя в коридоре. — Беллатриса помолчала. — У меня никогда такого не было. Даже в детстве. — У тебя есть Амелия. — Амелия — это другое. Она хорошая, но она работает на меня. Это не дружба. Это контракт. — Может, для нее это не просто контракт. — Может. Но я никогда не узнаю. Потому что если я начну спрашивать, это будет выглядеть как слабость. — Спрашивать — это не слабость, — сказала Гермиона. — Слабость — это когда ты боишься спросить. Беллатриса не ответила. Гермиона почувствовала, как та чуть повернулась — их плечи теперь соприкасались плотнее. Не специально — просто два человека в темноте, пытающиеся согреться. А потом случилось сразу две вещи. Во-первых, Беллатриса сказала — тихо, задумчиво, с той особенной интонацией, которая появляется, когда человек говорит в темноте то, что никогда бы не сказал при свете: — Знаешь, Грейнджер, если бы мы встретились в другой жизни, я бы, наверное, попыталась тебя соблазнить. Гермиона поперхнулась воздухом. Буквально. Она вдохнула и забыла выдохнуть, а когда вспомнила, получился какой-то полузадушенный звук. — Я... что? — Не напрягайся. Это не предложение. Просто наблюдение. — Это... это очень странное наблюдение. — Я странный человек. Ты уже должна была это понять. Во-вторых, в замке что-то громко щелкнуло. Гермиона дернулась — и в этот момент их руки соприкоснулись в темноте. Не специально. Просто она хотела опереться о пол, чтобы встать, а Беллатриса, кажется, тоже потянулась к двери, и их пальцы встретились на холодном полу. На секунду. На долю секунды. Но этого хватило, чтобы Гермиона почувствовала, какие у Беллатрисы пальцы — длинные, холодные, с коротко остриженными ногтями. Не такие, как она ожидала. Она думала, у моделей обязательно длинный маникюр. Замок щелкнул еще раз, и дверь с тихим шипением приоткрылась. В щель пробился свет — тусклый, желтоватый, аварийный, — но после кромешной темноты он показался ослепительным. Гермиона зажмурилась. — Грей! — Голос Тео ворвался в запасник, как сирена. — Грей, мы открыли! Мы нашли электрика! Точнее, Луна его нашла! Точнее, она сказала, что если он не откроет дверь, она подаст на музей в суд за незаконное лишение свободы, и он как-то очень быстро... — Тео, — перебила его Джинни, маячившая где-то за его плечом, — дай ей выйти. Беллатриса поднялась первой — Гермиона услышала, как она отряхивает одежду. Потом, прежде чем выйти, она наклонилась к Гермионе и сказала — тихо, так, чтобы слышала только она: — Кардиган я тебе верну. Когда перестану пахнуть, как твоя подруга. И вышла. Просто вышла в коридор, высокая, прямая, с музейным одеялом на плечах поверх кардигана, и прошла мимо Тео и Джинни, как будто они были мебелью. — Это... что сейчас было? — спросил Тео, глядя ей вслед. — Почему на ней твоя кофта, Грейнджер? — Долгая история, — ответила Гермиона, поднимаясь с пола и чувствуя, как затекли ноги. — Расскажу позже. — Ты в порядке? — Джинни шагнула вперед и схватила ее за плечи, оглядывая с ног до головы, как делала всегда, когда волновалась. — Ты цела? Она тебя не тронула? — Нет. Все нормально. Даже... лучше, чем нормально. Джинни прищурилась, явно не поверив, но не стала допрашивать при всех. Вместо этого она обняла Гермиону — крепко, по-медвежьи, так, что ребра хрустнули. — Больше никогда так не пропадай, — сказала она. — Мы тут с ума сходили. Тео хотел взламывать дверь ломом. — Где он собирался взять лом? — Он пытался оторвать ножку от комода губернатора. Маркус его остановил. — Маркус — хороший человек. — Маркус — единственный взрослый среди нас. Они вышли в коридор. Гермиона щурилась от света, хотя он был тусклым, и чувствовала, как в груди разливается странное тепло — не от кардигана, который она так и не надела обратно, а от того, что друзья рядом. Тео шел слева и что-то безостановочно рассказывал — про электрика, про Луну, про то, как они чуть не разбили витрину с картами, — а Джинни держала ее под руку, как будто боялась, что она снова исчезнет. — Кстати, — сказала она, когда они вернулись в холл, — Луна и Невилл нашли кофе. Настоящий. В служебной комнате для персонала. Невилл сказал, что это незаконно, а Луна сказала, что шторм отменяет законы. — Это... не совсем так, — заметил Маркус, который ждал их у диванов. — Но я не стал спорить. Она очень убедительная. — Я знаю, — улыбнулась Гермиона. Луна, которая сидела на диване с чашкой кофе в руке и выглядела так, будто шторм, запертые двери и отсутствие электричества — это просто вторник, подняла чашку в приветственном жесте. — Ты жива, — сказала она. — И на тебе нет следов крови. Это хороший знак. — Почему все думают, что мы с Блэк должны были друг друга убить? — Потому что это логично, — пожала плечами Луна. — Вы враги. Ты заперта с врагом в темной комнате. Враг выходит в твоей одежде. Это либо убийство, либо романтическая комедия. — Определенно не второе, — быстро сказала Гермиона. — Я этого не говорила. — Луна отпила кофе и посмотрела на нее поверх чашки своим обычным взглядом — спокойным, изучающим, как будто она видела что-то, чего не видели другие. — Но если это второе, я хочу быть подружкой невесты. — Луна! — Что? У меня никогда не было шанса быть подружкой невесты. У всех моих подруг скучные свадьбы. Тео, который до этого молчал, переводя взгляд с Гермионы на Луну и обратно, вдруг воскликнул: — Стоп. Стоп-стоп-стоп. Я что-то пропустил? Грейнджер, ты провела с Блэк в темной комнате два часа, и теперь Луна говорит о свадьбе? Что там произошло? — Ничего, — отрезала Гермиона. — Мы просто разговаривали. И там было холодно, поэтому я дала ей кардиган. Это не романтика, это элементарное сочувствие. — Сочувствие к Беллатрисе Блэк, — медленно произнес Тео, пробуя фразу на вкус. — Это новый уровень. Раньше ты хотела ее убить. Теперь ты даешь ей свою одежду. Какой следующий шаг? Совместный завтрак? Парные браслеты? — Заткнись, Тео. — Молчу. Но я все запомнил. Невилл, который до этого сидел тихо и пил кофе из пластикового стаканчика, вдруг сказал: — Может, это и к лучшему. Разговаривать лучше, чем ненавидеть. Растения тоже не растут в агрессивной среде. — Невилл, — сказала Джинни, — ты только что сравнил Гермиону с растением? — Это был комплимент. Растения очень выносливые. Все рассмеялись — кроме Гермионы, которая закатила глаза, но уголки ее губ все равно дернулись вверх. Она взяла чашку кофе, которую ей протянул Маркус, и села на диван, чувствуя, как усталость последних часов наваливается свинцовой тяжестью. Шторм за окнами почти стих. Ветер еще гудел где-то вдалеке, но дождь превратился в мелкую морось, и сквозь тучи начал пробиваться серый предзакатный свет. Гермиона смотрела на этот свет и думала о том, что сегодня случилось что-то важное. Что-то, что она еще не до конца осознала. Что-то, что изменило угол, под которым она смотрела на мир. Или, может быть, просто изменило угол, под которым она смотрела на Беллатрису Блэк. — Кстати, — сказал Тео, который устроился на соседнем диване и положил ноги Маркусу на колени (Маркус сделал вид, что не заметил), — пока ты была в заточении, мы придумали план. — Какой план? — насторожилась Гермиона. — Если шторм кончится к утру, мы возвращаемся на корабль и устраиваем ужин. С нас — еда, с Маркуса — истории про архитектуру, с Невилла — ботанические факты. Луна обещала нарисовать карикатуры на всех присутствующих. — Я не обещала, — сказала Луна. — Я предупредила, что это может случиться. — Это одно и то же. — И ты, Грейнджер, — Тео ткнул в нее пальцем, — приглашаешь Блэк. Гермиона подавилась кофе. — Что?! — Ты приглашаешь Блэк. В качестве жеста доброй воли. Или перемирия. Или просто чтобы посмотреть, как она будет сидеть за столом с нами и пытаться делать вид, что ей не скучно. — Ты сумасшедший. — Я гений. Это разные вещи. — Тео улыбнулся своей самой широкой улыбкой. — Подумай об этом. Два часа в темноте изменили твое мнение о ней. Может, ужин изменит еще что-то. — Что, например? — Например, ты перестанешь вздрагивать, когда слышишь ее имя. Гермиона замолчала. Слова Тео попали в цель — она действительно вздрагивала. И сейчас, думая о Беллатрисе, она не чувствовала привычной волны гнева. Что-то другое — сложное, запутанное, еще не оформившееся в слова. — Я подумаю, — сказала она наконец. — Это все, о чем я прошу. Джинни села рядом с ней и положила голову ей на плечо. Волосы у нее все еще были влажными после дождя, и пахли они каким-то фруктовым шампунем из музейного туалета. — Ты молодец, Грей, — сказала она тихо. — Правда. Не знаю, что там у вас произошло, но ты выглядишь... легче. — Я чувствую себя легче, — призналась Гермиона. — Как будто сняла рюкзак, который носила полтора года. — Тяжелый рюкзак? — Килограмм двадцать. Минимум. — Тогда хорошо, что ты его сняла. А то у тебя уже спина болела. Гермиона рассмеялась и обняла Джинни. Она смотрела, как ее друзья — странные, шумные, слегка безумные — спорят о том, кто будет готовить на прощальном ужине (Тео утверждал, что его тосты с авокадо — это высокое искусство; Луна говорила, что тост с авокадо — это просто тост с авокадо, а Тео отвечал, что она ничего не понимает в гастрономии), и чувствовала, как внутри разливается что-то, похожее на покой. Неполный, хрупкий, но все же покой. Может быть, завтра все вернется на круги своя. Может быть, Беллатриса снова скажет что-то ядовитое, и война вспыхнет с новой силой. Может быть, перемирие продлится только до конца шторма. Но сейчас, здесь, в полумраке музейного холла, в окружении друзей и с привкусом кофе на губах, Гермиона чувствовала, что что-то изменилось. И это изменение ей нравилось.