Братик

Прошли дни. Потом недели. GLS не возвращался домой. Он ночевал на случайных парковках — у забытых трасс, возле круглосуточных заправок, на пустырях на окраинах города. Иногда, когда усталость становилась невыносимой, он забирался в лес — подальше от дорог, подальше от фар, подальше от всего, что напоминало о доме. Приехать домой было очень плохой идеей. Даже не потому, что CLS ждал его там. А потому, что GLS знал — если он вернётся, если снова окажется в той комнате, с тем запахом, с теми прикосновениями — он сломается. Окончательно. И тогда уже ничего нельзя будет изменить. А он боялся этого больше всего на свете. --- Ночью, когда вокруг ни души, тентакли выползали сами. Они щупали землю — холодную, мокрую от росы, неровную. Они искали камни. Находили. Сжимали. Ломали. С каждым днём камней вокруг становилось всё больше — будто GLS подсознательно собирал их, создавая себе защитный круг из осколков и пыли. — Ты просто устал, — говорил он себе. — Тебе нужно отдохнуть. Выспаться. Прийти в себя. А потом всё наладится. Но ничего не налаживалось. С каждым днём он чувствовал себя слабее. Не физически — морально. Сопротивление таяло, как утренний туман под солнцем. Мысли о CLS становились навязчивыми, почти болезненными. Ему снился младший — каждую ночь. Снилась открытая дверь, снились стоны, снились тентакли, тянущиеся к нему. GLS просыпался в холодном поту охлаждающей жидкости и долго не мог понять, где он и почему вокруг лес, а не гараж. — Я не вернусь, — шептал он в темноту. — Я не могу. Если я вернусь, то... Он не заканчивал фразу. Потому что боялся даже думать о том, что будет «потом». --- CLS чувствовал. Он не знал, где конкретно находится брат — без трекера найти GLS стало почти невозможно. Старший был слишком осторожен, слишком опытен, слишком хорошо знал, как заметать следы. Но CLS чувствовал его состояние. Тонкая, почти нематериальная нить связывала их двоих — нить, которую не порвать расстоянием. И по этой нити передавались не слова и не образы, а ощущения. Усталость брата. Его страх. Его отчаянное, из последних сил, сопротивление. — Он слабеет, — сказал CLS однажды ночью, стоя на холме, где они никогда больше не встречались. — Ещё немного — и его сопротивление сломается. Но следом, по той же нити, приходило другое. Страх. Не просто тревога или беспокойство. Настоящий, животный страх. Тот, что заставляет даже самого сильного зверя бежать без оглядки. CLS понял. — Ты боишься не меня, братик, — прошептал он в темноту. — Ты боишься того, что будет, когда ты сдашься. Что ничего уже нельзя будет вернуть. Что ты изменишься. Что станешь другим. Он закрыл фары, позволяя темноте обнять себя. — Но ты не понимаешь главного. Изменения — это не страшно. Страшно — так и не узнать, какими мы могли бы быть. Вместе. Он стоял на холме до рассвета, глядя в сторону лесов, где, возможно, сейчас спал или делал вид, что спит, его огромный, глупый, напуганный брат. — Я подожду, — сказал CLS. — Столько, сколько нужно. Но ты вернёшься. Потому что мы — одно. И ты это знаешь. Утро пришло серое, дождливое. Где-то в лесу GLS проснулся от того, что тентакли сломали последний камень. Рядом больше ничего не было. Только земля, и листья, и чувство, что где-то далеко младший брат думает о нём. — Почему ты не сдаёшься? — прошептал GLS, глядя на мокрые ветки над головой. — Почему ты просто не оставишь меня в покое? Ответа не было. Было только тихое, настойчивое чувство, которое он не мог заглушить ни бегством, ни камнями, ни ложью самому себе. Чувство, которое говорило: «Скоро. Скоро всё кончится. И ты перестанешь бояться».