Сладкая истерика

Юля проснулась от запаха. Не от будильника — он прозвенел ещё десять минут назад, но она привычно проигнорировала. А вот запах... запах был сладким, масляным, с ноткой ванили. Он пробивался сквозь закрытую дверь спальни, сквозь сон, сквозь всё. Она потянулась, и её тело — 130 килограммов упругого, округлого женского счастья — выгнулось в кошачьей позе. Каштановые волосы упали на лицо. Груди четвёртого размера тяжело качнулись, соски коснулись простыни. Живот — небольшой для такого веса, почти аккуратный — натянул ткань футболки. Юля спустила ноги на пол. Бёдра — огромные, мягкие, покрытые лёгкой рябью целлюлита — раздвинулись, освобождая место для живота. Она постояла минуту, привыкая к вертикали, и побрела в ванную. Через двадцать минут, одетая в форменную рубашку (на три размера больше, чем надо, но на груди всё равно расходилась) и чёрные брюки (которые врезались в бока), она вышла из дома. Пекарня при супермаркете находилась через дорогу — удобно, так еще и можно есть на рабочем месте. Запах свежего хлеба ударил в нос, когда она открыла дверь. Юля глубоко вдохнула, зажмурилась от удовольствия. — Юлия Андреевна, доброе утро! — крикнула из-за витрины продавщица Лена. — Доброе, — Юля махнула рукой и прошагала в служебное помещение. Её бёдра колыхнулись при каждом шаге, попа — две круглые, тяжёлые полусферы — ходила ходуном под брюками. В пекарне уже работала ночная смена, но Юля пришла пораньше. Сегодня у неё был новый ученик. Директор сказал: «Парень после учёбы, никуда не берут. Пусть у тебя учится. Ты же у нас мастер эклеров». Юля тогда фыркнула: «Мастер эклеров — звучит как приговор». Но в душе была польщена. Она вошла в цех. Белые стены, огромные столы, мешки с мукой, противни, духовки. И посреди всего этого — парень. Лет двадцати пяти. Светлые волосы, серые глаза, худой, немного сутулый. Он стоял у стола и беспомощно смотрел на мешок с мукой. — Ты, наверное, Слава? — спросила Юля, уперев руки в бока. Он обернулся. Посмотрел на неё. И замер. Юля привыкла к таким взглядам. Большая девушка — в пекарне, да ещё в форменной рубашке, которая еле сходится на груди — выглядела странно. Но этот взгляд был другим. Не брезгливым, не любопытным, а... тёплым. И каким-то голодным. — Я... да, — выдавил он. — Слава. А вы, наверное, Юлия Андреевна? — Юля. Просто Юля. Мне двадцать четыре только. — Простите. Юля. Она подошла к столу. Вблизи он был ещё моложе — почти мальчик. И очень нервный. — Директор сказал, ты ничего не умеешь. Слава покраснел. — Ну... я учился на повара, но специализация была общая. Выпечка — не моё. Но я научусь. — Научишься, — Юля сняла с вешалки фартук, надела через голову. Фартук еле завязался на её талии — поверх живота. — Пока будешь смотреть и запоминать. Сегодня делаем эклеры. — Эклеры? — глаза Славы загорелись. — Я их люблю. — Все их любят. Но мало кто умеет готовить правильно. Она подошла к холодильнику, достала масло, яйца, молоко. Движения у неё были уверенными, быстрыми — несмотря на вес. Тело не мешало, а помогало: тяжёлые бёдра давали устойчивость, широкие плечи — силу. — Сначала заварное тесто, — сказала она, ставя кастрюлю на плиту. — Смотри. Она работала молча, иногда комментируя. Слава стоял рядом, слишком близко. Его плечо касалось её плеча. Юля чувствовала его тепло, его дыхание, когда он наклонялся, чтобы лучше видеть. — Отойди, — сказала она резче, чем хотела. — Прости. Он отодвинулся. Но через минуту снова приблизился. — Что за мальчишка? — подумала Юля. — Точно хочет подлизаться. Но когда она взбивала яйца в тесто, их руки случайно встретились. Слава отдёрнул пальцы, как от огня. Юля покосилась на него — он смотрел на её грудь. Не нагло, а как заворожённый. — Глаза в тесто, — рявкнула она. — Не на меня. Он снова покраснел. Отвернулся. Юля почувствовала, как внутри поднимается раздражение — и какая-то другая, странная теплота. Она её подавила. Через три дня стало ясно, что Слава — безнадёжен. В смысле, в выпечке. Он путал муку, пересаливал, не умел пользоваться кондитерским мешком. Но он был старательным и милым. И он постоянно смотрел на Юлю. Когда она месила тесто — смотрел на её руки. Когда наклонялась к духовке — на её попу. Когда пробовала крем, облизывая ложку — на её губы. Юля делала вид, что не замечает. Но замечала. И внутри неё что-то тлело. — Слава, — сказала она на четвёртый день, когда он опять уставился на её грудь, пока она объясняла технологию. — Если ты не начнёшь смотреть на тесто, я тебя уволю. — Я смотрю, — соврал он. — На тесто? — И на тесто тоже. Она закатила глаза. Но сердце билось чаще. В пятницу Слава испортил партию эклеров. Полностью. Тесто получилось жидким, крем — комковатым, глазурь — горькой. Юля смотрела на результат его трудов и чувствовала, как внутри закипает. Но это была не настоящая злость. Это было что-то другое. Ей хотелось накричать на него, чтобы... чтобы он посмотрел на неё. Чтобы её груди затряслись, чтобы он увидел, какая она большая, сердитая, живая. И она закатила истерику. Наигранную, театральную, с топотом ног и размахиванием руками. — Ты идиот! — заорала она, тыча пальцем в противень. — Я тебе говорила: яйца комнатной температуры! Комнатной! А ты из холодильника достал! — Я забыл, — виновато сказал Слава. — Забыл?! — Юля топнула ногой. Её груди подпрыгнули. Живот колыхнулся. — Как можно забыть про яйца?! Яйца — это основа! Основа, Слава! Она размахивала руками, её бёдра тряслись, даже второй подбородок — маленький, почти незаметный — дрожал от негодования. Слава смотрел на неё и... улыбался. — Ты чего улыбаешься? — взвизгнула Юля. — Ты красивая, когда злишься. Она замерла. Щёки вспыхнули. Она хотела сказать что-то едкое, но в горле пересохло. — Не смей, — прошептала она. — Что не сметь? — Смотреть на меня так. Она отвернулась, схватила противень, выбросила эклеры в мусор. Руки дрожали. «Что со мной? — подумала она. — Он же просто мальчишка. Ученик. А я...» — Юль, — сказал он тихо. — Можно я останусь сегодня после работы? Попробую ещё раз. — Делай что хочешь, — бросила она и вышла из цеха. В подсобке она прислонилась к стене, прижала ладони к щекам. Они были горячими. Между ног стало влажно. «Нет, — сказала она себе. — Нет, нет, нет». Но искра уже разгорелась. Следующая неделя была пыткой. Слава учился, но медленно. Юля учила его, но постоянно срывалась на крик. И каждый раз, когда она орала, он смотрел на неё так, будто она была единственной женщиной в мире. Она начала провоцировать его. Сама не понимая зачем. Когда они готовили крем, она макала палец в массу, облизывала его медленно, со вкусом, глядя ему в глаза. Он краснел, отводил взгляд, но через секунду смотрел снова. Она наклонялась низко, чтобы достать противень, демонстрируя свою попу в обтягивающих брюках. Он замирал, как кролик перед удавом. Она ела эклеры при нём — целыми, не откусывая, а засовывая в рот, облизывая крем с губ. Он сглатывал. — Юль, — сказал он однажды, когда они остались вдвоём после закрытия. — Ты это специально делаешь? — Что именно? — невинно спросила она. — Ешь. При мне. Так... — Так как? — Сексуально. Юля замерла. Внутри всё оборвалось. А потом она засмеялась — громко, нервно. — Сексуально? Я просто ем. Я всегда так ем. У меня зависимость от еды, Слава. В шутку, конечно. Но ем я много. Она взяла ещё один эклер — на этот раз не глядя, просто чтобы чем-то занять руки. Крем вытек на пальцы. Она облизала их. — Ты издеваешься, — прошептал он. — Ничуть. Она хотела добавить что-то колкое, но Слава шагнул к ней. Близко. Очень близко. — Юля. — Что? — Я больше не могу. — Что — не можешь? Он взял её за руку. Той самой, в креме. Поднёс к своим губам. И облизал её пальцы. Один за другим. Юля не дышала. — Ты... — начала она. — Я знаю, — сказал он. — Я ученик. Я ничего не умею. Но я хочу тебя. С первого дня. Она должна была оттолкнуть его. Должна была сказать, что это неправильно. Но вместо этого она прошептала: — Слава, уйди. Пожалуйста. — Не уйду. — Тогда... тогда я закачу истерику. — Закатывай. Мне нравится, когда ты истеришь. Она замерла. Посмотрела в его серые глаза — в них не было насмешки. Было желание. Чистое, горячее, настоящее. — Ты ненормальный, — сказала она. — Твой ненормальный. И он поцеловал её. Она ответила на поцелуй. Не сразу — секунду сопротивлялась, упираясь руками в его грудь. Но он не отпускал. Его губы были мягкими, горячими, пахли шоколадом — он пробовал глазурь. Юля сдалась. Открыла рот, впустила его язык. Застонала — тихо, почти неслышно. — Не здесь, — прошептала она, отрываясь. — В подсобку. Там нас никто не увидит. Он взял её за руку — пухлую, мягкую руку с короткими ногтями — и повёл. Юля шла за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Бёдра тряслись — от волнения, от желания, от того, что она делала то, о чём боялась даже думать. Подсобка была маленькой, тесной, заставленной мешками с мукой и сахаром. Пахло дрожжами и ванилью. Слава закрыл дверь, повернулся к ней. — Ты уверена? — спросил он. — Нет, — честно ответила Юля. — Но делай что-нибудь, а то я передумаю. Он шагнул к ней, прижал к стеллажу. Его худое тело вжалось в её мягкое, тёплое, огромное. Он запустил руки под её рубашку, провёл по животу — небольшому, упругому, с тонкими растяжками. — Какая ты, — прошептал он. — Толстая, — ответила Юля. — Очень. Ты видел. — Я видел. И хочу. Он расстегнул пуговицы на её рубашке. Груди освободились, тяжело упали, соски затвердели от прохладного воздуха подсобки. Слава наклонился, поцеловал одну, потом другую. — Слава... — простонала Юля. Он расстегнул её брюки, стянул их вместе с трусами. Её огромные бёдра открылись, целлюлит заиграл ямочками при свете лампы. Она прикрылась руками, но он убрал их. — Не прячься. — Я не прячусь, я... — Ты красивая. Он встал на колени, поцеловал её живот, потом опустился ниже. Юля вцепилась в мешок с мукой, чтобы не упасть. Его язык нашёл её клитор, и она закричала — негромко, в голос, забыв, что они на работе. Она кончила быстро, судорожно, чувствуя, как её внутренности сжимаются. Ноги подкосились, и она повисла на нём. — Я не могу стоять, — прошептала она. — А ты не стой. Он помог ей опуститься на мешки с мукой. Белая пыль облепила её груди, живот, бёдра. Она лежала на спине, раскинув руки, голая, огромная, перепачканная мукой. А сверху нависал он — худой, бледный, с горящими глазами. Он вошёл в неё. Медленно, глубоко. Юля застонала, обхватила его ногами — толстыми, тяжёлыми ногами, которые сомкнулись у него за спиной. — Ты такая... большая, — прошептал он. — Ты уже говорил. — Я повторю. Ты большая. И мягкая. И горячая. Он двигался ровно, не торопясь. Её живот колыхался, груди прыгали, мука поднималась в воздух и оседала на них. Юля закрыла глаза, чувствуя, как внутри нарастает волна. — Слава... — прошептала она. — Что? — Ещё. Не останавливайся. Она кончила второй раз, когда он кончил. И они лежали так, перепачканные мукой, потные, счастливые, среди мешков с сахаром. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты меня не знаешь, — ответила она. — Я знаю достаточно. Она хотела возразить, но вместо этого поцеловала его в лоб. Они лежали на мешках, Юля — на спине, живот вздымался. Слава — на боку, голова у неё на плече. Он гладил её живот, чертил пальцем по растяжкам. — Юль, — сказал он тихо. — Ммм? — Я хочу тебе кое-что сказать. Только не пугайся. — Ты меня уже напугал сексом на работе. Дальше — только легче. Он помолчал. Потом его голос стал серьёзным: — Мне нравится, когда ты ешь. Нравится, как твоё тело становится больше. Я не хочу, чтобы ты худела. Я хочу, чтобы ты... становилась ещё больше. Для меня. Юля замерла. Сердце пропустило удар. — Что? — переспросила она. — Я хочу, чтобы ты набирала вес. Чтобы твой живот стал ещё больше, чтобы бёдра стали шире, чтобы грудь... — он запнулся. — Я знаю, это странно. Но я не могу без этого. Она молчала. Долго. Слава уже пожалел, что сказал, и приготовился к тому, что она сейчас встанет и уйдёт. Но Юля улыбнулась. — Дурак, — сказала она. — Я и так толстая. Ты хочешь, чтобы я дверью не проходила? — Я расширю дверь, — выпалил он. — А лифт? — Будем жить на первом этаже. Она засмеялась — громко, басовито, и её живот заколыхался. — Ты ненормальный. — Твой ненормальный, — повторил он. — Ладно, — сказала она. — Но сначала ты научишься печь мои эклеры. Идеально. Три раза подряд. Без косяков. — А если не научусь? — Будешь меня кормить до конца жизни. Он прижался к ней, уткнулся лицом в её мягкий бок. — Договорились.

***

Прошло три недели. Слава учился. Падал, ошибался, обжигался, сжигал противни. Но он упорно шёл к цели. Каждый вечер после работы они оставались в пекарне вдвоём. Он пёк эклеры, она сидела на столе — её бёдра свешивались, груди покоились на животе — и командовала. — Меньше муки. Яйца взбивай дольше. Крем должен быть гладким, комочки — это провал. Он слушался. Переделывал. Иногда она закатывала истерики — уже не наигранные, а почти настоящие, потому что устала ждать. Но он целовал её, и она затихала. И вот однажды — в пятницу вечером — он поставил перед ней противень. Десять эклеров. Золотистых, ровных, с блестящей шоколадной глазурью. Юля взяла один, надкусила. Заварной крем — нежный, воздушный, с ноткой ванили — потек по пальцам. — Господи, — прошептала она. — Это... это идеально. — Правда? — Слава стоял рядом, затаив дыхание. — Правда. Ты сделал это. Она доела эклер, облизала пальцы. Потом взяла второй, третий. Съела почти все. — Теперь ты настоящий пекарь, — сказала она, вытирая рот. — Я твой пекарь, — ответил он. — А ты моя... большая девочка. Она улыбнулась, погладила свой живот — он немного увеличился за эти недели, потому что они вместе ели после работы, и Слава подкармливал её остатками. — Пойдём домой? — спросила она. — Пойдём. Только сначала... можно я тебя ещё раз... на мешках? Она засмеялась, взяла его за руку и повела в подсобку. Через месяц они жили вместе. Слава уволился из пекарни — его взяли на работу по специальности. Но по вечерам он всё равно пёк эклеры. Для Юли. Она сидела на кухне, в одном фартуке поверх нижнего белья, и ела их один за другим. Живот её заметно вырос — Слава старался. Бёдра стали шире, грудь тяжелее. Она чувствовала каждый новый килограмм и не стеснялась. — Ты делаешь меня огромной, — сказала она однажды, облизывая ложку. — Я делаю тебя счастливой, — ответил он, целуя её в живот. Она посмотрела на него, на свои руки в креме, на эклеры, которые он испёк с любовью. И подумала: «Какая же я дура, что боялась». Она взяла последний эклер, надкусила. Крем вытек на грудь. Слава наклонился и слизал. — Завтра испечёшь ещё? — спросила она. — Каждый день, — пообещал он. — Тогда иди сюда. Она потянула его на диван. Эклеры остывали на столе. За окном падал снег. А внутри было тепло, сытно и очень, очень сладко.