among the pomegranate branches

* * *

      Южный континент Юнхва. Южное королевство Юнсар. Столица Саэрин.

      1618 год, конец второй декады мая.

Утро в Саэрине начиналось рано, ещё до того, как солнце поднималось над океаном. Чонгук привык просыпаться на первом свете — не по приказу, а по внутреннему чувству порядка, которое в нём взращивали с детства. Купальня встречала его тёплым паром и запахом травяных настоев; вода смывала сон, оставляя ясность, необходимую наследнику. Он не спешил, но и не позволял себе медлить: каждый жест был выверен, каждый шаг — на своём месте. После омовения следовали упражнения. Не показательные, не для чужих глаз — выносливость, дыхание, работа с собственным телом. Бег по террасам дворца, когда камень ещё холоден, а воздух прозрачен; стойки и шаги, чтобы уметь удержать дистанцию, если придётся; растяжка, чтобы тело не подводило разум. Его учили не быть воином — его учили не быть беспомощным. Это было важнее. День, как и любой другой, принадлежал учёбе. История Юнхвы, войны и союзы, имена королей, чьи решения либо спасали континент, либо вели его к краю. Законы и уставы, где каждое слово имело вес, а каждое исключение — цену. Экономика города: зернохранилища, пристань, корабельные пошлины, торговые пути, зависимые от ветров и сезона. Карты побережья и внутренних земель, отметки опасных течений и мест, откуда могла прийти беда. Чонгука учили не заучивать — понимать, связывать одно с другим, видеть, где мелкая трещина со временем становится разломом. Часть дня он проводил рядом с отцом. Сначала — молча, присутствуя на советах, слушая, запоминая, наблюдая, как решаются споры и как иногда решения откладываются намеренно. Позже ему позволяли задавать вопросы, делать короткие замечания — не чтобы показать ум, а чтобы научиться ответственности за слово. Он разбирал жалобы горожан, учился слышать за эмоциями суть проблемы и отличать частное горе от системной ошибки. Его брали на инспекции — на пристань, в караулы, к складам, — чтобы власть для него не была отвлечённым понятием. Протокол и этикет вплетались в жизнь незаметно. Как сидеть, когда молчать, как смотреть, не выдавая мыслей, и как задавать вопрос так, чтобы собеседник сам раскрылся. Его учили управлять не страхом, а вниманием, не давить — направлять. Для Юга это считалось истинной силой. Особое внимание уделялось тому, о чём не говорили вслух. Контроль собственного тела, приватность, безопасность — всё, что касалось омеги-наследника, держалось под строгим надзором. Чонгук с ранних лет понимал: его личное никогда не бывает только личным. Поэтому он учился быть аккуратным, сдержанным, закрытым там, где это было необходимо, и твёрдым там, где отступать нельзя. Вечера были тише. Он читал донесения и письма, иногда делал пометки — не для отчёта, а для себя, чтобы не терять нить мыслей. А когда ночь окончательно опускалась на дворец, он уходил к океану, зная, что на уступах скал дежурит караул, а недалеко находятся его фрейлины. Ночное плавание стало его привычкой, способом удерживать равновесие, отпускать напряжение, не позволяя боли — физической или иной — выходить наружу. В тёмной глади он находил то, чего не было ни в учебниках, ни в советах: ощущение, что он всё ещё живёт, а не просто готовится править. Король смотрел на сына и был уверен: перед ним — идеальный наследник. Спокойный, собранный, умеющий слушать и ждать. Тот, кто не станет бросаться решениями и не позволит себе слабость на виду. Никто тогда не сомневался, что этот порядок, эта размеренная, выверенная жизнь продлится ещё долго. Однако Чонгук не был ни первым, ни единственным сыном. Пусть он и находился в очевидном преимуществе и был любимцем короля, кровь Юнсар не ограничивалась одним ребёнком. История смерти Аурелии стала потрясением не только для дворца, но и для других континентов. О ней говорили как о светлом будущем Юнсар — мягкой, рассудительной омеге, чья простота лишь подчёркивала благородство. Мало кто знал, что за этой утратой скрывалась правда, куда более тёмная и запутанная, чем официальные хроники. Аурелия со своей сестрой Авророй были похожи, как две капли воды, и это сходство стало началом трагедии. Незадолго до собственной свадьбы Аврора решилась на поступок, который позже разрушил не одну жизнь. В один из вечеров, когда Аурелия предупредила мужа, что отправляется к знахарке — супруги тщетно пытались зачать ребёнка, — Аврора воспользовалась её отсутствием. Она вернулась во дворец раньше, выдав себя за сестру. Хванмён в ту ночь не заподозрил подмены. Девушка подмешала в вино настой трав — не яд, но достаточно сильный, чтобы притупить внимание и память. Разница между ними стёрлась, а к утру король не помнил ничего, кроме смутного ощущения близости с женой, да и то — счёл его за сон. Сама же Аурелия, задержавшись у знахарки из-за внезапной грозы, явилась во дворец под утро, когда любимый и ничего не подозревающий муж крепко спал в их постели. О случившемся знал только один человек — Аврора. Она забеременела от короля, но вышла замуж за другого, как и было запланировано. Традиции запрещали расторгать брак по договору, который уже подписан. Хванмён о ребёнке не знал, считая, что первым наследником станет рождённый от него Аурелией малыш. Лишь спустя годы, уже после рождения Кая и самого Чонгука, Аврора решилась открыть ему правду. Король, что и следовало ожидать, не поверил. Слишком невероятным казалось обвинение, слишком прочной — вера в собственную верность Аурелии, и слишком тяжёлый — мысль о том, что им — взрослым королём, воспользовались, словно тряпичной куклой в угоду своих порочных желаний. Это было унижение, от которого не отмываются ни водой, ни властью. И всё же время оказалось жестоким: сходство Кая с ним становилось всё более заметным, и сомнения, однажды посеянные, уже не исчезали. Аурелия правды так и не узнала. Хванмён долго не решался признаться, не зная, как сделать это, не разрушив доверия и не бросив тень на женщину, которую любил всем сердцем и душой. Когда Аврора поняла, что король всё же намерен рассказать всё супруге, она решилась на последний шаг. Боязнь змей Аурелии неизвестна была только подводным камням океана, да и нередко хищники заползали во дворцы и дома, что казалось отличным алиби. После смерти сестры Аврора была уверена, что теперь путь открыт. Она наивно рассчитывала, что король позволит ей развестись, признает сына и возьмёт её в жёны. Но Хванмён сделал иной выбор. Аврору казнили по высшей мере — без права на помилование. Кая — уже достаточно взрослого, чтобы понимать происходящее, — он не бросил. Мальчик остался во дворце, но между ним и королём навсегда пролегла холодная, непреодолимая дистанция. Признан наследником он не был. Взгляд мальчика напоминал о его жестокой матери, что так легко расправилась с той, чьё лицо видела в отражении зеркала, с кем жила бок о бок всю жизнь и разделяла одну кровь. О правде знали немногие. Чонгуку отец честно рассказал всё, когда тому исполнилось четырнадцать. Без приукрашивания и без попытки смягчить случившееся — не из жестокости, а из необходимости. Он считал, что наследник должен знать правду, прежде чем она настигнет его сама. Чонгук, уже взрослый для своих лет юноша, отнёсся к услышанному с пониманием. С лордом — старшим братом — они никогда не были близки: между ними существовали ровные отношения — без вражды, но и без тепла. Он видел, что Кай его не любит, не считает братом, и принимал это как данность, не пытаясь искать причины или оправдания. Но чего Чонгук не видел — так это той глубины ненависти, что давно пустила корни в душе другого. Мысли Кая были заняты отнюдь не безобидными вещами, и эти планы уже начали дышать — медленно, терпеливо, как змея под камнем.

* * *

Кромка леса находилась недалеко от дворцовых стен — там, где ухоженные дорожки обрывались, а трава становилась выше и гуще. Воздух здесь был иным: прохладнее, плотнее, пропитанным запахом хвои и сырой земли. Именно здесь наследников учили стрельбе — подальше от лишних глаз и шумных площадок, где каждый промах мог стать поводом для пересудов. Чонгук стоял ровно, слегка расставив ноги, босые ступни уверенно упирались в землю. Лук в его руках был простым, без украшений, потёртым от времени — таким, каким пользовались не ради красоты, а ради результата. Он медленно натянул тетиву, ощущая, как напряжение проходит от пальцев к плечу, выстраиваясь в одну чёткую линию. — Дышишь неправильно, — проворчал за его спиной Альвар. — Ты стреляешь не в зверя и не во врага. Ты стреляешь в точку. А точка не убегает. Тренер был стар, сухощав и слегка сутул, но двигался удивительно легко, будто годы не имели над ним власти. Когда-то он учил самого короля Хванмёна — ещё в те времена, когда тот был юн и ещё не опытен для трона. С тех пор прошло много лет, но Альвар не ушёл со службы. Его оставили за опыт и за язык, который никогда не знал лести. А ещё — за мастерство: он был одним из немногих в Юнсар, кого по праву называли воином, и редким весельчаком, когда позволяли обстоятельства. Несмотря на знатное происхождение, Альвар оставался, пожалуй, единственным, кто позволял себе неформальность и не боялся за это наказания. Будь перед ним король или наследник — он видел лишь ученика. А с учениками, как он считал, мягким быть не следовало. Именно эту прямоту и ценили в нём все. Чонгук чуть ослабил хватку и выдохнул. — Я дышу, как Вы учили, — спокойно возразил он. — Просто ветер сегодня упрямый. — Ветер всегда упрямый, — хмыкнул Альвар, обходя его по кругу. — Это ты слишком вежлив с ним. Лук любит уверенность, а не извинения, — он легко ткнул Чонгука пальцем между лопаток, поправляя стойку. — Вот так. Теперь не тяни — держи. Не спеши. Ты никуда не опаздываешь… в отличие от меня, — добавил он с усмешкой. — Я уже своё отстрелял. Чонгук едва заметно улыбнулся, снова натянул тетиву и задержал дыхание. На этот раз выстрел вышел чище: стрела вошла в мишень с глухим звуком, чуть левее центра. — Почти, — буркнул Альвар. — Для принца — слишком мягко. Для человека — вполне достойно. Он прищурился, оценивая мишень, затем перевёл взгляд в сторону леса, будто проверяя, нет ли лишних свидетелей, и только после этого вновь посмотрел на Чонгука. — Ещё раз. И не думай о том, что кто-то может смотреть. Лес любит тишину. Чонгук сдержанно кивнул, держа подбородок чуть выше обычного и не позволяя себе опускать его. Некоторые принимали это за слабость или неуверенность. Один из таких сейчас наблюдал за тренировкой, сидя на камне у дворцовой стены. Чонгук отчётливо чувствовал на спине скользкий взгляд всё это время, но старательно не обращал внимания. Возможно, именно из-за этого сегодня рука была не так тверда, а ветер бушевал не снаружи, а в мыслях. Очистить голову оказывалось непросто, когда старший брат смотрел на него так, словно оценивал добычу. Этот взгляд был неправильным. Он отмечал это спокойно — как факт, а не как обиду. Тяжёлым. Слишком… нечистым. Чуть обернувшись через плечо, краем глаза Чонгук всё-таки зацепил сидящего Кая. Тот устроился на камне у дворцовой стены, поставив одну ногу на твёрдую поверхность и свесив руку с колена. Между пальцами он медленно перекатывал тонкий зелёный стебель — молодой побег пшеницы, принесённый с осмотра посевов. Видимо, по приказу отца Кай недавно осматривал посевы после зимы — проверял всходы, как и полагалось тому, кто должен был показывать участие в делах дома, будучи лордом и сыном короля. — Чонгук, — строго предупредил Альвар. — Не отвлекаемся. Слегка дёрнувшись, Чонгук всё-таки вернулся к тренировке, упрямо вытесняя из мыслей ощущение чужого, липкого взгляда, который не сулил ничего доброго.

* * *

Утро, как и любое другое, встретило Чонгука мягким светом, просачивавшимся сквозь высокие окна. Он стоял перед зеркалом неподвижно, словно проверяя не столько отражение, сколько собственное состояние. Сон после купальни окончательно сошёл, оставив после себя ясность и редкое спокойствие. Белая рубаха лежала на нём безупречно — тонкая ткань, аккуратные манжеты, запах свежести и травяного настоя. Он привычным движением взялся за длинную ленту на шее, неторопливо завязывая её — не слишком туго, но и не небрежно. Узел лёг ровно, как и должен был: Чонгук не любил ни суеты, ни показной вольности. Всё имело своё место. Перед зеркалом он собрал волосы — тёмные, с излюбленной изюминкой, уже опускавшиеся чуть ниже плеч, — и стянул их в аккуратный хвост. Пряди, выбившиеся у висков, он чуть больше выпустил и небрежно заправил за уши, задержавшись на мгновение, будто проверяя, не осталось ли в лице следов вчерашних мыслей. Отражение смотрело спокойно, даже отстранённо. Таким его и должны были видеть. Сегодняшний день после завтрака он не собирался проводить во дворце. Хотелось немного отдыха от вечных тренировок и учёбы. Погода пока благоволила: утренний воздух был свеж и неподвижен, солнце поднималось ровно, обещая тёплый, ясный день. И всё же на самом горизонте уже темнела полоса — тяжёлая, едва заметная, словно предвестник грядущей грозы, что, вероятно, нагрянет ближе к вечеру. Однако до него ещё далеко, и сейчас было самое время прогуляться в лесу верхом. Его скакун, Лейф, давно стал не просто частью конюшен — скорее продолжением его самого. Чёрный как уголь, спокойный, выносливый, с упрямым характером и редкой преданностью. Лейфа ему подарила матушка Соран — женщина, что заменила ему мать и вот уже почти пятнадцать лет была супругой отца. Подарок был сделан неслучайно: в день, когда у Чонгука случилась первая течка, окончательно отделившая детство от взрослой жизни. Тогда Соран сказала, что каждому омеге, будь он принцем или простым человеком, нужен кто-то, кто понесёт его вперёд, когда ноги дрогнут. Лейф стал именно таким — молчаливым, надёжным и верным ему одному другом. Чонгук отвёл взгляд от зеркала в сторону окна, за которым шумел всеми любимый океан, и в этот момент в тяжёлую дверь покоев постучали. — Войдите, — спокойно произнёс он, зная, что его услышат по ту сторону. Дверь приоткрылась, и аккуратно, почти неслышно, внутрь заглянул один из его фрейлинов — Лино. Остальные двое — Арика и Даниэль — гостили у своих семей. Лино был старше Чонгука всего на три года, в то время как другие — являлись ровесниками. Как и полагалось наследникам, ещё с детства к ним приставляли несколько омег, которые находятся рядом постоянно — не как охрана и не как слуга в привычном смысле, а как тень, память и порядок в одном лице. Фрейлины знали распорядок дня лучше самого принца, следили за письмами, одеждой, встречами, лекарствами и настроением, умели вовремя о чём-то напомнить и столь же вовремя промолчать. Им доверяли то, что нельзя было выносить за пределы покоев: усталость, слабость, сомнения. Для омеги-наследника такая близость была особенно важна. Фрейлины отвечали не только за внешние мелочи, но и за безопасность Чонгука — следили, кто входит, кто задерживается слишком долго, кто задаёт лишние вопросы. Они знали, когда стоит позвать лекаря, а когда — просто подать воды и закрыть двери. Лино, как и полагается старшему, никогда не позволял себе фамильярности, но и холодным его назвать было нельзя. Он был тих, собран и внимателен, словно привык существовать на полшага позади, не привлекая к себе взгляды. Пожалуй, именно это делало его незаменимым. И все они были не только его фрейлинами, но и близкими друзьями. — Доброе утро, Ваше Высочество, — Лино, как и полагалось, приветственно поклонился, сложив ладони на пояснице. — Доброе. Завтрак готов? — спокойно уточнил Чонгук, уже отводя взгляд от окна. — Разумеется. И ещё… Его Величество просил передать, что вместе с госпожой Пак им срочно пришлось отправиться в путь, в Тарвес. — С чего такая срочность? — Чонгук нахмурился. Это было непривычно. Родители редко уезжали без предупреждения, и это, вопреки его привычке к порядку, не укладывалось в привычную схему. — К сожалению, этой информацией я не располагаю. Прошу прощения. — Ладно… пустяки, — после короткой паузы отозвался Чонгук. — Просто неожиданно. — Также спешу сообщить, что Лорд Кай изъявил желание присоединиться к прогулке на лошадях. Слова Лино прозвучали ровно, без намёка на подтекст, но Чонгук заметно напрягся. В груди неприятно кольнуло — реакция слишком быстрая для простой новости. Кай почти всегда отказывался от верховых прогулок, несмотря на то что собственный конь по кличке Гранд у него имелся. Сам Чонгук никогда не настаивал и не звал — подобные выезды были скорее желанием отца, который любил редкие моменты семейной езды. Он заставил себя вдохнуть глубже и тут же отмахнулся от этого чувства. Ничего необычного, всего лишь непривычно. Возможно, брат решил проявить усердие, показать участие — особенно теперь, когда короля не было во дворце. Чонгук не позволил себе задержаться на этом дольше нужного. Он привык доверять порядку вещей и не искать тени там, где их, возможно, не существовало. — Хорошо, — наконец произнёс он и, улыбнувшись, добавил, глядя на Лино: — Перед поездкой стоит сытно позавтракать, верно? Тот отзеркалил улыбку и сдержанно кивнул, открывая перед принцем дверь. Впереди ожидался насыщенный день — и Чонгук ещё не знал, насколько.

* * *

Rachel Hardy — The Misty Mountains Cold

После завтрака Чонгук чувствовал приятную тяжесть в теле. Повара, как всегда, расстарались — настолько, что казалось, он наелся на два дня вперёд. Впрочем, он прекрасно знал: к вечеру голод всё равно напомнит о себе. Аппетиты у взрослеющего юноши были крепкие, почти не знающие меры, и это давно перестало его удивлять. Лес встретил их прохладой и тишиной, иной, чем во дворце. Здесь воздух был гуще, насыщеннее — пах хвоей, влажной землёй и молодой листвой. Дорога постепенно вела в гору, мягко поднимаясь среди высоких деревьев, чьи кроны смыкались над головами, пропуская солнечный свет лишь редкими пятнами. В таких местах шаги коней звучали приглушённо, будто сам лес не любил резких звуков. Сначала они ехали верхом, не спеша, позволяя лошадям идти ровным, уверенным шагом. Лейф двигался спокойно, послушно реагируя на малейшее движение поводьев. Чонгук привычно держался прямо, но без напряжения, позволяя себе редкую роскошь — просто смотреть по сторонам, не думая о времени и обязанностях. Рядом, чуть позади и сбоку, держался Лино. Он шёл пешком, ведя под уздцы своего коня по кличке Сатурн, который давно привык слушаться его без лишних команд. Лино почти не отходил от принца ни на шаг — не навязчиво, но надёжно, как тень, существование которой замечаешь лишь в тот момент, когда она вдруг исчезает. Четверо стражников сопровождали их сдержанно и молчаливо. Двое шли впереди, проверяя тропу, ещё двое держались позади, не теряя дистанции. Их присутствие не давило, но ощущалось — спокойное, привычное, необходимое. Через какое-то время они спешились, давая лошадям отдохнуть. Поводья легли на ладони, шаг стал медленнее. Лес здесь был гуще, поднимался выше, и тени между деревьями становились глубже. Где-то вдалеке слышалось пение птиц, иногда — треск веток под чьими-то лапами. Всё это складывалось в единый, живой шум, от которого мысли постепенно становились проще, чище. Чонгук ловил себя на том, что временами поглядывает на Кая. Старший брат выглядел непривычно расслабленным — шёл легко, без обычной холодной отстранённости, иногда даже что-то негромко говорил одному из стражников. В его движениях не было напряжения, и это понемногу усыпляло бдительность. Ни один жест не давал повода насторожиться. Постепенно тревога, зародившаяся утром, растворялась в ритме шагов, в дыхании леса, в ровном движении рядом идущих людей. Он убеждал себя, что всё происходящее — лишь редкий, почти мирный момент, которым стоит позволить себе насладиться. Лес тянул их выше, всё дальше от дворцовых стен. Деревья становились старше, толще, их корни выходили на поверхность, переплетаясь, словно живые. Здесь было легко забыть о том, кто ты и зачем пришёл — лес не признавал титулов, он принимал всех одинаково. С горы они поскачут вниз галопом, чтобы растормошить коней и себя заодно. Чонгук позволил себе расслабиться, и в этом было что-то лёгкое. Лейф фыркнул, тихо переступая копытами, Лино был рядом, стражники держали строй, а Кай казался такой же частью этой прогулки, как и всё остальное. В какой-то момент старший брат оказался рядом, ведя за поводья Гранда. Конь временами недовольно фыркал, порывался свернуть с тропы, будто чуял что-то своё, лесное, или же неладное, но всякий раз был удержан твёрдой рукой Кая. Чонгук невольно отметил это — брат умел держать коня, пусть и не любил долгих прогулок. Он удивился, когда Кай заговорил первым. — Знаю, мы не особо дружны, — начал альфа, будто между прочим. — Но тебе не кажется, что это стоило бы исправить? — Я никогда не был против нашего общения, — спокойно ответил Чонгук, не поворачивая головы и глядя вперёд. — Но ты не изъявлял желания. — Как и ты, — усмехнулся Кай и на мгновение обернулся, проверяя, что стражники держатся на нужном расстоянии. Взгляд его скользнул и по Лино. Фрейлин выглядел спокойным, но внимательным, отмечающим каждую мелочь. Чонгук не сразу нашёлся с ответом. Дело было не в отсутствии желания. Он просто слишком рано понял, что между ними не может быть ни простой дружбы, ни искреннего сближения. Всё, что могло бы возникнуть между ними, неизбежно было бы окрашено обстоятельствами, происхождением, молчаливым знанием того, кто есть кто. А притворяться он не умел и не хотел. В их положении любое «ближе» рисковало стать либо лицемерием, либо пустой формальностью. — В общем, — Кай негромко прокашлялся, — думаю, стоит узнать друг друга лучше. Нам всё равно служить одному престолу. Хотя… — он сделал короткую паузу, — я подумываю отправиться в Валкэр. Само название прозвучало тяжело, словно камень, брошенный в воду. Валкэр находился на самом дальнем полуострове — суровый, продуваемый ветрами город, где не учили красиво держать клинок, а ломали и собирали заново. Там готовили воинов: через изнурительные тренировки, боль и холод, без поблажек на происхождение и титулы. Кто-то после обучения уходил служить на пограничные земли, где постоянно требовались солдаты; кто-то вступал в королевскую стражу; самые выдержанные и умные становились военными советниками — теми, чьё слово на войне порой весило не меньше, чем королевский приказ. Валкэр не щадил никого. И не всякий альфа выдерживал до конца. Желание брата удивило Чонгука. На южных землях немногие решались отправиться туда добровольно. Обучение в Валкэре считалось жестоким — и это было не преувеличением. — Неужто ты изъявил желание стать военным советником отца? — с сомнением спросил он, всё ещё не до конца веря услышанному. — Почему бы и нет? — отозвался Кай. — Только не говори, что в будущем тебе бы не пригодился такой. — Но у нас уже есть Алан, — спокойно, как очевидный факт, ответил Чонгук. Алан служил военным советником и начальником стражи уже без малого тридцать лет, сменив на этом посту собственного отца, который был при короле до него. Он заметил, как брату не понравился этот ответ, — во взгляде мелькнула тень, короткая и резкая. Возвращать слова было поздно, да и не в его привычке, но Чонгук всё же добавил: — Твоё решение благородно, как ни погляди. Не каждый согласится на такой шаг. Валкэр жесток. — Рад, что ты это понимаешь, — коротко отозвался Кай. На мгновение его взгляд смягчился — или Чонгуку так показалось. Дальше они неспешно говорили о другом: о землях Юнхвы, о дорогах, о погоде, о делах, не касающихся лично ни одного из них. Разговор шёл ровно, без острых углов. Чонгук не чувствовал напряжения, но и по-настоящему расслабленным себя назвать не мог. Это было состояние зыбкого равновесия — когда ты внимателен к мелочам, держишь слух и взгляд настороже, но всё же позволяешь себе идти дальше, не ожидая удара в следующую секунду. В какой-то момент Кай остановился и поднял взгляд к небу. Солнце уже начинало прятаться за редкими, пока ещё разрозненными тучами, и Чонгук как раз собирался отдать приказ возвращаться галопом — взбодриться и успеть к дворцу, как они и условились прежде, — когда брат вдруг заговорил: — Мне знакомы эти места, — он огляделся вокруг. — Здесь неподалёку есть земляничная поляна. В это время года ягод уже немало. Чонгук заметил, как по-детски загорелись глаза Лино, хотя тот и попытался тут же взять себя в руки. Это было неудивительно: ягоды, да ещё и любимые, даже при тёплом климате появлялись строго по сезону, и зимой свежих не бывало вовсе. Разум подсказывал, что благоразумнее всего — повернуть назад сейчас, пока гроза не настигла их в пути. Здесь, на юге, она редко бывала мягкой: тьма накрывала город почти как ночь, а за плотной стеной ливня исчезало всё — и силуэты, и птицы в небе. — Но… — продолжил Кай, подставив ладонь к небу и поймав первую каплю дождя. — Похоже, времени у нас уже нет, — произнёс он слишком ровно. Чонгук был готов согласиться, но взгляд сам собой скользнул к фрейлину. Лино выглядел откровенно расстроенным и уже разворачивался, чтобы оседлать Сатурна. Подняв глаза, Чонгук снова посмотрел на небо: тучи пока оставались редкими, дождь начинался мелкий, неуверенный. Гроза ещё не набрала силу. Он глубоко вздохнул и, чуть улыбнувшись, посмотрел на Лино. Баловать близких — а тот давно был для него именно таким — казалось правильным. Да и сам Чонгук не отказался бы от свежей ягоды. — Если задержимся ненадолго, ничего страшного не случится, — сказал он спокойно, увидев искреннюю улыбку. — Верхом мы быстро доберёмся до дворца, ещё до того, как ливень встанет стеной. Чонгук не заметил выражения лица брата. Он уже садился на Лейфа, привычно перехватывая поводья и устраиваясь в седле так, будто делал это сотни раз — без суеты, без лишних движений. Конь под ним фыркнул тихо, но послушно двинулся вперёд, стоило Каю тронуться первым. Дорога к поляне оказалась недолгой. Лес постепенно менялся: деревья расступались, свет проникал глубже, трава под копытами становилась мягче. Дождь действительно был редким — мелкие капли лениво срывались с неба, почти не тревожа листву. Они падали на плечи, на гривы коней, на землю, не создавая шума, лишь оставляя тёмные точки на ткани и коже. Воздух наполнился свежестью, густой и чистой, как бывает только перед настоящей грозой. Стражники следовали молча, держась на расстоянии, но не теряя бдительности. Их взгляды скользили по стволам, по тропе, по каждому движению в подлеске. Лино шёл рядом с Чонгуком, ведя коня под уздцы, время от времени поднимая голову к небу и тут же снова опуская взгляд, будто сверяясь с собственными мыслями. Поляна открылась неожиданно — светлым пятном среди зелени. Здесь лес отступал, позволяя солнцу, даже сквозь тучи, согревать землю. У самой кромки тропы действительно алели ягоды: не в изобилии, но достаточно, чтобы взгляд зацепился. Земляника уже поспела — мелкая, яркая, с тёмными семечками на глянцевой поверхности. Они сошли с коней, привязав их чуть в стороне. Кто-то присел, кто-то остался стоять, собирая ягоды прямо с куста. Чонгук сорвал несколько штук, осторожно, не торопясь, будто не хотел нарушить хрупкое равновесие этого места. Вкус оказался именно таким, каким он его помнил с прошлого лета: сладким, с лёгкой кислинкой, свежим. Лино не скрывал удовольствия — улыбался, благодарно кивая, словно этот короткий отрезок времени был подарком, который хотелось сохранить. Даже стражники позволили себе расслабиться ровно настолько, чтобы не выглядеть каменными изваяниями, хотя и не выпускали из виду лес. Дождь тем временем стал ощутимее. Капли участились, листва зашептала громче, а тени под деревьями сгустились. Небо темнело заметно быстрее, чем прежде, и свежесть в воздухе постепенно сменялась тяжестью. — Пора, — прозвучало негромко, но единогласно. Никто не спорил. Ягоды были собраны — немного, ровно столько, сколько следовало. Решение уходить пришло само собой, почти одновременно, словно лес дал понять, что задерживаться дольше не стоит. Они снова двинулись в путь, разворачиваясь обратно. Дождь уже не казался таким безобидным, но пока ещё оставлял им пространство для движения. Чонгук поднялся в седло, бросив последний взгляд на поляну, и не заметил — или не придал значения — тому, как уверенно Кай направился вперёд, словно знал дорогу куда лучше, чем показывал прежде. Пока что всё шло именно так, как и должно было. Галоп был коротким, собранным — не тем, что рвёт ветер и выворачивает дыхание, а управляемым, почти сдержанным, каким ездят те, кто привык держать коня под собой, а не цепляться за него. Лейф шёл послушно, переходя с рыси на лёгкий галоп на более открытых участках тропы; уши настороженно подрагивали, копыта мягко били по влажной земле. Дождь всё ещё был редким, почти обманчивым, и только по потемневшим пятнам на дороге можно было понять, что он усиливается.

alex from space — apocalypse

Чонгук держался в седле уверенно, чуть наклонившись вперёд, позволяя коню выбирать ритм там, где тропа оставалась широкой. Но лес постепенно сжимался: деревья стояли ближе, корни выпирали из земли, а дорога делалась ýже и неровнее. Он уже собирался подать знак замедлиться, когда почувствовал это. Лейф дёрнулся. Не резко — сперва едва заметно, будто споткнулся или услышал что-то, чего человек уловить не мог. Затем — сильнее. Конь фыркнул, резко мотнул головой, и прежде чем Чонгук успел среагировать, встал на дыбы. Мир в одно мгновение перевернулся. Руки скользнули по мокрой коже поводьев, тело потеряло опору, и воздух ударил в грудь, выбивая дыхание. Он успел подумать лишь одно — слишком высоко — прежде чем всё оборвалось. Удар пришёлся на голову и боком. Глухой, тупой, такой, от которого не кричат — из которого вырывается весь воздух сразу. Камень под ним был холодным и твёрдым, и боль вспыхнула мгновенно, острой, ослепляющей волной, разливаясь от рёбер вниз, будто кто-то с силой вонзил раскалённый клинок под кожу и провернул. Чонгук попытался вдохнуть — и не смог. Горло сжалось, грудь отказалась подчиняться, в глазах потемнело. Он слышал крики — чужие, далёкие, словно из-под воды. Чувствовал, как дождь касается лица, как грязь липнет к ладоням, но тело не слушалось. Лейф, взвившись от собственного испуга, сорвался с места. Копыта гулко ударили по земле, мелькнула тёмная грива — и конь исчез между деревьев, унося с собой всё, что ещё секунду назад казалось устойчивым и надёжным. Боль накрыла снова — глубже, сильнее. Она не была поверхностной, не той, что режет кожу. Эта уходила внутрь, ломая, скручивая, заставляя тело инстинктивно сжиматься. Чонгук попытался перевернуться — и едва не потерял сознание, когда движение отозвалось вспышкой в боку, такой, что перед глазами рассыпались белые точки, а дыхание буквально спёрло. — Не двигайся! Чьи-то руки появились в поле зрения, осторожные, но растерянные. Его имя звучало где-то рядом, но он не мог ответить. Любая попытка вдохнуть отдавалась новой волной боли, и он лишь судорожно хватал воздух ртом, не чувствуя, как тот наполняет лёгкие. В этот момент Чонгук понял главное. Он не сможет сесть на коня. Не сейчас. Возможно — не скоро. И с этой мыслью пришло другое, куда более тревожное осознание: он оказался беспомощен — посреди леса, под надвигающейся грозой, без своего скакуна. — Ваше Высочество! — голос кинувшегося к нему Лино сорвался, потеряв привычную сдержанность, и это было первым, что Чонгук отметил сквозь боль. Омега побледнел, будто сам получил удар, и мгновенно вспотел, ладони задрожали. — Не двигайтесь, прошу… не двигайтесь! Чонгук бы и рад, но тело не слушалось вовсе. Даже мысль о движении отзывалась новой вспышкой боли — глубокой, рвущей, будто что-то внутри было смещено и теперь отказывалось вставать на место. Он смог лишь медленно, урывками втянуть воздух, но каждый вдох обжигал бок, заставляя зубы сжиматься до боли в челюсти. Сказать что-то было невозможно: голос застрял где-то в груди, так и не дойдя до горла. Сквозь пульсирующий шум в ушах он слышал обрывки голосов. Кай говорил чётко, коротко, так, как отдают приказы в тревожной обстановке. Двух стражников он отправил во дворец за помощью — быстро, без колебаний. Остальные остались. Чонгук видел это краем глаза, не поворачивая головы: Лино заметно терял привычную собранность, явно впервые оказавшись в подобной ситуации, и не знал, куда деть руки — то тянулся к принцу, то отдёргивал их, боясь причинить ещё больший вред. Дождь тем временем усиливался. Мелкие капли сменились плотными, тяжёлыми, и лес вокруг словно потемнел разом, будто кто-то накрыл его влажным серым пологом. Земля под ними быстро раскисала, воздух становился густым, холодным. — Здесь недалеко есть пещеры, — сказал Кай после короткой паузы. — Переждём там. На открытом месте его нельзя оставлять. Дождь быстро охладит его, а он уже потерял много сил. Возражений не последовало. Решение было единственным возможным. Стражники действовали осторожно, слаженно. Постелив рядом на землю длинный плащ, один встал у головы Чонгука, другой — у ног. Перед тем как поднять, они переглянулись, будто без слов понимая, что любое неверное движение может сделать хуже. Подняли его медленно, по счёту, стараясь держать тело ровно, не давая ему прогибаться, и аккуратно положили на плащ. Крепко держась за края плаща, несли его осторожно, почти волоком, делая частые остановки, чтобы не трясти и не усиливать боль. Чонгук сжимал периодически зубы, чувствуя, как мокрая ткань прилипает к коже, как вода стекает по вискам, смешиваясь с холодным потом. Лино шёл рядом, почти прижимаясь, придерживая его плечо, шепча что-то сбивчивое и успокаивающее. Путь до пещер оказался коротким, но для Чонгука он растянулся в бесконечность — шаг за шагом, вдох за вдохом. Большой вход в пещеру встретил их сыростью и прохладой. Здесь дождь звучал иначе — глухо, приглушённо, будто оставался снаружи, за каменными стенами. Его осторожно опустили на землю, подложив под затылок свёрнутый второй плащ, и только тогда Чонгук позволил себе закрыть глаза, стараясь удержать сознание, не дать ему ускользнуть вслед за болью. — Помощь скоро будет, крепитесь, мой принц, — взволнованно, почти дрожащим голосом произнёс Лино, заломив брови. Он накрыл Чонгука своим одеянием, защищая от холода и сырости, после чего опустился рядом на колени и осторожно положил свою ладонь поверх чужой — будто хотел удержать не только руку, но и самого наследника здесь, в сознании. Леса Юнхвы были щедры не только плодородием, но и опасностями. Ядовитые змеи водились здесь в изобилии, и Лино знал это слишком хорошо, чтобы позволить себе расслабиться. Он старался следить сразу за всем: за дыханием Чонгука, за выражением его лица, за землёй у входа в пещеру и за стенами, где в трещинах могла скрываться любая тварь. Его взгляд скользил по влажному мху и тёмным углам, пока пальцы всё ещё сжимали ладонь принца. — Два стража остались снаружи, — Кай вошёл в пещеру, отряхивая с плаща воду, и подошёл ближе к брату. — Как себя чувствуешь? Помимо адской боли Чонгук ощущал что-то ещё. Боль затмевала мысли, давила, лишала воздуха, но под ней пряталось иное — холодное, настойчивое чувство, не дававшее покоя. И главным было то, что на лице брата не было ничего — ни страха, ни сожаления. Ни тени тревоги. Ни спешки. Ни того беспокойства, которого ожидал увидеть. Чонгук промолчал. Он лишь медленно прикрыл глаза — не в знак отказа отвечать, а показывая, что пытается совладать с собой и не может. Голос действительно будто исчез, словно его вырвали вместе с дыханием при падении. Каждый вдох отзывался болью, каждый выдох давался с трудом. — Ждать придётся до утра. — Но ему нужна срочная помощь… — прошептал Лино, склоняя голову. В его голосе прозвучало не только беспокойство, но и вина. Он должен был защищать принца. Он был рядом. И всё же это случилось. — Гроза на подходе, — ровно ответил Кай. — Ничего не поделать. Даже если лекарь доберётся быстро, придётся переждать ливень. А затем наступит тьма. В темноте в лесу куда опаснее. Главное — чтобы лекарь прибыл до ночи. С этим не спорили. Да и спорить, по сути, было не с чем. Время тянулось мучительно медленно, вязко, будто густой мёд, растянутый по камню. Чонгук то проваливался в поверхностный, рваный сон, то вновь выныривал в реальность, где боль никуда не исчезала, лишь притуплялась, затаившись где-то внутри. Тело само требовало отдыха — отчаянно, настойчиво, — но разум не отпускал полностью, цепляясь за редкие звуки и голоса. Лино всё время был рядом. Он говорил негромко, почти шёпотом, о пустяках — о дворце, о конях, о том, что всё будет хорошо, — лишь бы Чонгук не уходил слишком глубоко в сон. Временами он осторожно касался его плеча, впервые за всю жизнь звал по имени, прислушивался к дыханию, считая вдохи и выдохи, словно от этого зависело больше, чем от любых молитв. Страх не отпускал: если внутри что-то повреждено, если кровь льётся там, где её не видно, — нельзя позволить ему потерять сознание надолго. Снаружи гроза набирала силу. Дождь лупил по камням у входа в пещеру так, будто пытался прорваться внутрь, гром перекатывался где-то в вышине, глухой и тяжёлый. Влажный воздух становился холоднее, насыщался запахом мокрой земли и камня. От резких раскатов Чонгук каждый раз вздрагивал, даже не открывая глаз — тело реагировало быстрее мыслей. По приказу Кая стражники, не выдержав ливня, зашли под свод пещеры, оставаясь у входа. Они молчали, переглядывались, стряхивали воду с плащей, прислушивались к лесу, который за стеной дождя казался чужим и враждебным. Кай же почти не говорил. Он ходил взад и вперёд, останавливался, всматривался в темноту, снова отходил, будто что-то обдумывая. Его шаги были спокойны, размеренны — слишком ровные для ситуации, в которой каждый вдох наследника давался с трудом. Чонгук чувствовал это даже сквозь боль и полусон: присутствие брата, его молчание, его движение по кругу. Это не давало покоя, но пока он не мог облечь тревогу в чёткую мысль. Со временем дождь стал слабеть. Сначала это было почти незаметно — капли редели, удары по камням становились тише. Гром отдалился, словно гроза медленно отползала прочь, оставляя после себя тяжёлую, влажную тишину. Стражники переглянулись, и, получив короткий знак, вновь вышли наружу, занимая свои места у входа. Лес всё ещё шумел, но уже не яростно. И именно в этой притихшей паузе что-то внутри Чонгука сжалось сильнее прежнего — будто настоящая опасность была не в грозе. Лино не решался дать ему пить. Он знал: сейчас это может только навредить. Вместо этого он осторожно смачивал край ткани дождевой водой и касался ею пересохших губ Чонгука, едва заметно, чтобы не тревожить лишний раз. Иногда проводил по уголкам рта, по языку, позволяя лишь почувствовать влагу — ровно настолько, чтобы стало легче дышать. Он поправлял плащ, следил, чтобы тело принца не остывало, снова и снова прислушивался к дыханию, наклоняясь ближе, будто боялся упустить момент, когда что-то изменится. Кай тем временем присел у каменной стены. Он выглядел спокойным, даже отрешённым, будто буря и боль брата больше не требовали его участия. В какой-то момент Лино заметил, что его голова склонилась, плечи опустились, и альфа, кажется, задремал — сидя, с опорой на холодный камень. И именно тогда снаружи донёсся шум. Лино насторожился не сразу. Сначала это было что-то неуловимое — не крик, не голос. Снаружи, сквозь остатки дождя и шорох листвы, донёсся короткий, глухой звук, будто что-то тяжёлое упало на землю, а следом — приглушённый лязг металла, слишком резкий и чужой для леса. Снова звук падения. После — тишина. Неправильная, давящая. Та, в которой не слышно ни шагов, ни голосов стражи, ни привычного движения. — Я выйду посмотрю, — тихо сказал Лино, наклоняясь к Чонгуку. — Ненадолго. Вдруг что-то случилось… Он говорил это почти шёпотом, словно не хотел тревожить лишний раз. Осторожно сжал ладонь принца напоследок и поднялся, направляясь к выходу пещеры, стараясь ступать как можно тише. Чонгук открыл глаза. Не полностью — лишь настолько, чтобы видеть происходящее сквозь ресницы. Боль всё ещё пульсировала в боку, глухо и тяжело, но внезапно отступила на второй план. Он перевёл взгляд на Кая у стены и в этот момент понял: брат не спал. Его дыхание было ровным, плечи — напряжёнными, а взгляд, когда Кай поднял голову, оказался ясным и сосредоточенным. Слишком ясным для человека, только что задремавшего. Брат медленно встал, не делая резких движений. Его взгляд был направлен туда же, куда ушёл Лино, и это спокойствие — выверенное, холодное — заставило внутри Чонгука сжаться что-то сильнее любой боли. Он попытался пошевелиться, предупредить, издать хотя бы звук, но тело не ответило. Из груди вырвался лишь неровный вдох. Через несколько мгновений Лино вбежал обратно. Он был бледен, будто с него разом схлынула вся кровь, глаза широко распахнуты, дыхание сбивчивое. Он подбежал прямо к Каю — быстро, не оглядываясь, не ожидая угрозы. — Лорд Кай, на нас напали… — выдохнул он. — Стража… они мертвы… Он говорил это тому, кому доверял. Тому, кого считал защитой. — Я знаю, — спокойно ответил Кай. Чонгук видел, как рука альфы уже двигалась. Не поспешно, не нервно — уверенно и точно. Из-за пояса позади скользнул нож, короткий и тёмный. Лино не успел ни отступить, ни осознать происходящее. Удар был быстрым. Глухим. Кровь из перерезанного горла брызнула на камень, тяжёлая и тёмная, быстро залила ворот его рубахи. Лино издал странный, захлёбывающийся звук и осел, хватаясь за горло, будто всё ещё не верил в происходящее. Его взгляд на мгновение встретился с глазами Чонгука — полными ужаса и немого вопроса, на который ответа уже не было. Чонгук попытался закричать. Из груди вырвался лишь хрип — рваный, беспомощный. Тело дёрнулось, боль вспыхнула с новой силой, но он почти не чувствовал её. Всё внимание, всё сознание было приковано к фигуре брата. Кай стоял спокойно, с ножом в руке и кровью на пальцах. И в этот момент Чонгук понял, что не было ни несчастного случая, ни случайной грозы, ни цепочки ошибок. Всё было выверено. Его заманили — и теперь он остался один, обездвиженный, в пещере, лицом к лицу с тем, кто только что убил единственного человека, стоявшего между ним и смертью. Адреналин хлынул в кровь резко, почти болезненно, стоило мысли оформиться до конца — простой и самой страшной: он следующий. Сердце заколотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Чонгук собрал всё, что у него осталось, каждую кроху сил, накопившихся за долгие часы, проведённые в пещере. Он опёрся ладонью о шершавую, холодную землю и попытался подтянуться, намеренно отодвигая боль в рёбрах куда-то на задний план, словно та была чем-то второстепенным. Тело дрогнуло — и отказалось слушаться дальше. Он не успел ни подняться, ни даже повернуть голову. Кай оказался рядом в одно мгновение — слишком быстро, слишком близко. Чонгук лишь успел уловить движение, прежде чем мир рванулся в сторону, а затылок с глухим, оглушающим ударом встретился с каменной стеной. В глазах вспыхнул белый свет, дыхание сорвалось, и всё вокруг на секунду исчезло, оставив лишь звон в ушах и тянущую, вязкую боль, разливающуюся по черепу.

* * *

Cat Power — Keep On Runnin' (Crawlin' Black Spider)

Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто его вытаскивали из глубины за волосы. Сначала пришла боль — не резкая, не вспышкой, а густая, вязкая, разлитая по телу. Она давила, не позволяя ни резко вдохнуть, ни провалиться обратно в темноту. Чонгук тихо застонал, и этот звук отдался внутри черепа глухим толчком, словно что-то сместилось и не спешило вставать на место. В висках шумело, в ушах стоял неровный гул, похожий на далёкий прибой, слышимый сквозь толстую стену. Он не сразу открыл глаза. Когда всё же разлепил веки, свет оказался тусклым, серым, будто просеянным через грязное стекло. Несколько мгновений он просто смотрел, не понимая, что именно видит: низкий потолок из потемневших досок, трещины, тонкую паутину в углах. Под спиной чувствовалась жёсткая поверхность, накрытая грубой тканью, пахнущей сыростью и старым деревом. Кровать. Узкая. Неровная. Совсем не дворцовая. Чонгук попробовал пошевелиться — и резко вдохнул, сдерживая крик. Рёбра отозвались тянущей, глубокой болью. Она уже не резала, как тогда, в пещере, но ныла настойчиво, напоминая о каждом вдохе, о каждом неосторожном движении. Тело за эти часы — или дни — явно пыталось восстановиться, но делало это неохотно, оставляя боль как предупреждение. Когда Чонгук повернул голову, холод на запястьях насторожил раньше, чем взгляд. Пальцы дёрнулись рефлекторно, и в тишине сухо звякнул металл. Он опустил глаза и увидел железные обручи, сжимающие запястья, короткие цепи, уходящие в кольца, вбитые глубоко в камень стены. Звук цепи оказался слишком отчётливым — будто помещение ждало именно его. Воспоминания накрыли следом, не образами, а цепочкой, почти механически складывающейся в голове: лес, тяжёлый воздух перед грозой, земляничная поляна — слишком тихая, галоп, резкий толчок, камень под боком, Лейф, исчезающий между деревьями. Пещера. Холод. Лино — бледный, сосредоточенный, его руки, влажная ткань на губах. Кай — спокойный, слишком спокойный. Кровь. Много крови. Мёртвый Лино. Чонгук медленно выдохнул и закрыл увлажнённые слезами глаза, позволяя воспоминанию схлынуть. Сердце билось неровно, но без паники — скорее с тяжёлым, холодным принятием. Его друг мёртв. И он ничем не смог ему помочь. Омега снова открыл глаза и, превозмогая жгучую боль, стал аккуратно осматриваться, стараясь резко не двигаться. Помещение было маленьким, тесным: каменные стены, потемневшие от влаги, неровный пол, местами присыпанный землёй. В углу стоял грубый стол с перекошенной столешницей, рядом — табурет с треснувшей ножкой и чуть далее — косой шкаф. Узкое окно под потолком, забранное деревянной решёткой, пропускало тот самый серый свет и струйку холодного воздуха. Пахло сыростью, плесенью, деревом и чем-то застоявшимся, давно не тревожимым людьми. Лачуга. Заброшенная, старая, скорее всего, частично ушедшая в землю после старого оползня, судя по холоду. Не тюрьма и не каземат — слишком небрежно, слишком временно. Такое место не охраняют стражники и не отмечают на картах. Чонгук перевёл взгляд к двери с лестницей — высокой, деревянной, перекошенной, явно с грубым засовом снаружи. Сквозь щели между досками пробивались полосы света и ветра. Тихо. Он всё ещё был в лесу. Он не знал, сколько времени прошло, внутренний счётчик молчал. Тело словно прожило почти сутки без его участия, позволив боли отступить ровно настолько, чтобы он мог думать, но не забывать, где находится и почему. Цепи на запястьях тянули кожу при каждом движении. Время текло вязко и бесформенно, теряя очертания. Чонгук несколько раз пробовал освободиться — осторожно, затем с упрямым усилием, — но цепи не поддавались. Железо врезалось в кожу, холодило запястья, оставляя после себя тупую боль и саднящее жжение. Каждый рывок отзывался в рёбрах тянущей тяжестью, напоминая, что тело ещё не оправилось до конца и платить за упрямство придётся сразу. Жажда пришла раньше голода. Горло пересохло, язык словно распух и тяжело ворочался во рту, каждый вдох царапал изнутри. Он ловил себя на том, что считает глотки воздуха, будто надеясь, что их хватит вместо воды. Позже, когда боль притупилась и стала частью фона, пришёл голод — тихий, но настойчивый, с пустотой под рёбрами и слабостью в руках. Усталость накатывала волнами; временами он проваливался в сон, тяжёлый и неровный, а просыпался с тем же вкусом металла во рту и тем же холодом на запястьях, не зная, сколько прошло времени — часов или половины дня. Свет за окном менялся, серел, бледнел, снова тускнел, но для него это означало лишь одно: его оставили здесь нарочно и надолго. Не для поспешного разговора, не для вспышки ярости. Для ожидания. Для ожидания смерти. В какой-то момент сон вновь одолел его, а проснулся он уже от влаги на губах. Не сразу понял, что именно разбудило: сначала было лишь прохладное прикосновение и редкая, почти забытая мысль о воде. Чонгук машинально приоткрыл рот и сделал глоток, второй — медленно, неосознанно, как во сне, принимая это ощущение за обман усталого разума. Вода скользнула по пересохшему горлу, и тело отозвалось благодарной слабостью. Мысль пришла внезапно и резко, будто ножом по стеклу: он не один. Чонгук дёрнулся, отпрянув, насколько позволяли цепи. Боль вспыхнула в рёбрах, но уже не затмила сознание. Он окончательно проснулся и понял, что не лежит — он полусидел, опираясь спиной о каменную стену, голова была чуть наклонена, будто его удерживали в этом положении намеренно. Перед лицом мелькнула чья-то рука, убирающая сосуд с водой. Он поднял взгляд. Кай сидел напротив — на низком табурете, наклонившись вперёд, с локтями на коленях, будто это была не заброшенная лачуга, а место долгожданной беседы. На его губах играла лёгкая ухмылка — не злая, не торжествующая, а спокойная, уверенная, словно всё происходящее было именно таким, каким и должно было быть. — Проснулся, — произнёс он негромко, почти мягко. Цепи тихо звякнули, когда Чонгук инстинктивно напрягся. Теперь он знал точно: ожидание закончилось. — Почему… не убил? — хрипло спросил он, из-под полуприкрытых век глядя на брата. Голос дался с трудом, будто каждое слово приходилось вытаскивать сквозь сухость и боль. — И даже не спросишь, зачем я это сделал? — Кай скользнул по нему взглядом и усмехнулся. — Хотя… нет. Ты не глуп. Догадался. Он неторопливо закрутил крышку на глиняном кувшине с водой и поставил его на пол, словно завершал простое бытовое дело. Взгляд его снова вернулся к Чонгуку — внимательный, оценивающий, лишённый сочувствия. Глядя на него, Кай всякий раз испытывал одно и то же раздражённое недоумение: почему именно он должен взойти на трон. Омега. Наследник. В его голове эти два слова никогда не складывались в одно. В его представлении омеги были слабы — слишком ведомы чувствами, слишком хрупки для власти. Даже собственная мать казалась ему тому подтверждением: не сумев совладать с собой, она сама приблизила свою гибель. Рано или поздно отец поймёт, какую ошибку совершил, избрав наследником престола омегу. И когда это осознание придёт, исправлять будет уже поздно. — Ты ведь понимаешь, — Чонгук незаметно вдохнул, чувствуя, как в груди отзывается тупым покалыванием, — что меня будут искать дни и ночи. Отец не сдастся. Кай не ответил сразу. Он скользнул по нему взглядом — медленно, откровенно, без стеснения, словно оценивал не пленника, а вещь, оставленную в его полном распоряжении. — Ты даже не представляешь, где находишься, — сказал он наконец. — И не имеешь ни малейшего понятия, насколько удачно я выбрал время. Слова были произнесены спокойно, почти буднично, но в этом спокойствии чувствовалась уверенность, от которой у Чонгука внутри всё сжалось. Кай знал, о чём говорил. Он был уверен в этом — и не пытался скрыть. Именно это и пугало сильнее всего. Скользкий смешок сорвался с его губ, и взгляд снова задержался на теле Чонгука — дольше, чем следовало. Не как на брате. Не как на наследнике. Совсем иначе. Чонгук почувствовал, как по спине пробежал холод. Он вдруг ясно понял: смерть — не худшее, что его здесь ждёт. Смерти он никогда не боялся. Куда страшнее было то, что могло предшествовать ей. Он знал. Слишком хорошо знал. С детства его учили понимать своё тело, его циклы, его уязвимость. Он уже не раз переживал периоды омеги и знал, как коварно в это время тело предаёт разум, как притупляется граница между тем, что дозволено, и тем, что отвратительно. Тело не спрашивает — оно подчиняется природе, созданной для зачатия, а не для выбора. Матушка всегда говорила ему одно и то же, снова и снова: не позволяй никому прикасаться к тебе. Только по согласию. Только мужу. Только тогда, когда это будет твоим решением. Чонгук помнил, как изменился взгляд Кая, когда прошла его первая течка. Как в нём исчезло что-то детское и появилось новое — оценивающее, тяжёлое. Кай, которого не раз обслуживали омеги из публичных домов — и об этом знали все, — перестал смотреть на него как на ребёнка задолго до сегодняшнего дня. И сейчас, скованный цепями, с телом, предающим усталостью и ноющей болью, Чонгук понял: Кай рассчитывал не на его волю. Он рассчитывал на время — на тот период слабости, что должен был начаться совсем скоро, когда тело омеги перестаёт различать, где желание, а где насилие. Тронутый до брака наследник перестаёт быть наследником, будет опозорен до конца своей жизни и никому не будет дела до того, каким образом он лишился невинности. Чонгук не хотел показывать, насколько ему претили взгляды брата, насколько пугает сама мысль о прикосновении. Он держался из последних сил, стараясь сохранить лицо, но всё же не сумел удержать дрожь в голосе. — Лучше убей, — вырвалось у него тихо. Кай ответил не сразу. Он медленно поднялся с табурета, даже не взглянув больше на Чонгука. Кувшин с водой остался стоять на полу, будто нарочно — напоминанием. Уже у лестницы, ведущей наверх, к выходу, Кай остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — С днём рождения, братец. Шаги его затихли. Сегодня Чонгуку исполнилось восемнадцать.

* * *

Jung Se Rin — The Land Father Than The Sky

Дни тянулись вязко, словно размокшая ткань, и Чонгук быстро потерял точный счёт. Он старался не засыпать — держал глаза открытыми, пока они не начинали слезиться от боли и напряжения, а мысли не расползались, как дым. Сон пугал сильнее цепей. В полусне тело становилось чужим, непослушным, и мысль о том, что Кай может подойти к нему именно тогда, когда разум ослабнет, вызывала липкий, почти животный страх. Он засыпал урывками, проваливался ненадолго и каждый раз просыпался резко, с учащённым дыханием, проверяя взглядом: один ли он. По узкому окну под потолком он научился определять время. Свет менялся — холодный, блеклый по утрам, мутно-жёлтый днём, сереющий к вечеру. По этим сменам он понял: прошло не меньше четырёх, а может, и пяти дней. Мысль об этом была странно отстранённой, будто речь шла не о нём самом, а о ком-то другом, застрявшем в чужой истории. Кай приходил раз-два в сутки, что дало понять — Чонгук действительно в лесу, примерно на отшибе. Всегда спокойно, без спешки. Он приносил еду — ломоть хлеба, чуть подсохшего за время дороги, миску жидкой похлёбки, иногда кусок вяленого мяса — и воду. В углу стояло ведро — без слов обозначая его место. Кай опустошал его без слов, без брезгливости, будто исполнял обычную обязанность. В этом было что-то особенно унизительное — не насмешка, а полное принятие происходящего как нормы. Чонгук видел и понимал: брат не хотел, чтобы он умер. Ни от жажды, ни от голода. Ему было важно, чтобы тело оставалось живым, чтобы сознание не гасло окончательно. Полностью обессиленное, почти мёртвое тело было бы бесполезно. Это осознание холодило сильнее, чем цепи. Первые два дня Чонгук не ел. Он отворачивался, позволяя еде застывать и портиться, делал лишь несколько глотков воды — ровно столько, чтобы не потерять сознание и смочить горло, что при каждом глотке слюны ощущалось как наждачная бумага. Голод сводил желудок, но он упрямо терпел, будто отказ от пищи был последним, что ещё принадлежало ему. Всё остальное время он искал. Смотрел, щупал, прислушивался. Любую слабину в цепях, любой острый край, любой шанс. Не только выбраться — уйти из жизни тоже казалось выходом. Он всерьёз думал об этом. Мысль о том, чтобы не увидеть и не пережить того, на что так откровенно намекал его брат, казалась почти спасительной. Смерти он не боялся. Он боялся остаться живым после. Но цепи не оставляли выбора. Чонгук знал достаточно, чтобы понимать: даже сломай он себе большие пальцы, выверни суставы — этого всё равно будет недостаточно. Камень был тесным, кольца — вбиты глубоко. Он думал и о стене. Каменная поверхность была рядом, всегда рядом, и мысль о том, чтобы удариться о неё, возвращалась снова и снова. Но он понимал и другое: даже разбив себе череп, можно выжить. Проснуться в крови, в боли, но всё ещё здесь. Эта мысль останавливала. Он не пытался. Не из-за отсутствия решимости — из-за нежелания ошибиться. Со временем страх стал тише, но глубже. Он перестал дёргать цепи и начал наблюдать, начал есть. Считать дни, часы, шаги. Отмечать, сколько времени Кай проводит в лачуге, как долго задерживает взгляд, в какой момент отворачивается. Он понял: быстрого выхода нет. Оставался только путь через ожидание. Он решил подловить момент. Но время было не на его стороне. Кай слишком точно подобрал момент — тот, когда тело омеги начинает предавать раньше, чем это признаёт разум. Сначала Чонгук списал всё на усталость. На голод. На цепи, стягивающие запястья. Но вскоре понял: дело не только в этом. Тепло в теле стало иным — не равномерным, а очагами, будто под кожей медленно разгорался огонь. Воздух в лачуге казался гуще, тяжелее, дыхание сбивалось без причины, и от собственного запаха вдруг становилось неловко, словно он был слишком заметен, слишком явен для чужого восприятия. Впрочем, так оно и было. Он поймал себя на том, что старается держаться тише, ровнее, будто кто-то мог услышать его дыхание сквозь камень и дерево. Кожа отзывалась иначе: прикосновение грубой ткани под спиной ощущалось слишком отчётливо, холод цепей — слишком долго, будто тело не желало отпускать ни одно ощущение, цепляясь за него вопреки воле. Чонгук сжал зубы и отвернулся к стене. Сейчас ему было мерзко от самого факта этих изменений. Он пытался удержаться — считал вдохи, сосредотачивался на боли в рёбрах, что ещё была при нём, на холоде камня, на грубой поверхности стены под щекой. Боль помогала. Она заземляла, напоминала, кто он и где находится. Но даже она уже не перекрывала ощущение, что тело живёт по собственному счёту, отмеряя дни до того момента, когда сопротивление станет труднее. Вскоре усталость всё-таки взяла своё. Чонгук держался дольше, чем мог бы любой другой, но тело не спрашивало разрешения. Сознание мутнело, мысли путались, и в какой-то момент он понял, что больше не в силах отличить явь от полусна. Глаза закрылись сами, будто их накрыли тяжёлой ладонью. Он проснулся от прикосновения. Не от боли — от чужого тепла, что накрыло его тело. Чонгук дёрнулся, инстинктивно пытаясь отпрянуть, но натянутые до предела цепи не дали ни сантиметра. Сердце ударило в груди резко, почти болезненно, дыхание сбилось. Он хотел сказать хоть что-то, но язык словно не слушался. Кай был рядом. Чонгук почувствовал это прежде, чем увидел — по запаху, по чужому дыханию у виска, по тому, как воздух вокруг вдруг стал густым и вязким. Он ясно понял: если начнёт сопротивляться сейчас, это будет не борьба, а агония — бесполезная, унизительная, оставляющая после себя лишь ещё больше боли. Он не хотел кричать. Не хотел, чтобы Кай слышал это. Не хотел давать ему ни этого. Пальцы сжались сами собой, до боли в суставах. Он отвернул лицо к стене и закрыл глаза. Он не соглашался. Он просто перестал сопротивляться.

* * *

Чонгук сидел, привалившись спиной к холодной стене. Жёсткое одеяло было накинуто поверх плеч, но не согревало — лишь отягощало, будто напоминало о собственном теле, которое теперь ощущалось чужим. Цепи были ослаблены ровно настолько, чтобы он мог сидеть — редкая, почти издевательская милость. От этого становилось только хуже: свободы в ней не было, лишь напоминание о том, что всё произошедшее — осознанно позволено не ему. Горло саднило. Он чувствовал это особенно отчётливо — каждый глоток воздуха отзывался тупым жжением, памятью о чужих пальцах, сжимавших его слишком крепко. Губа была рассечена; во рту стоял металлический привкус крови. Удар был быстрым, точным — наказанием за дерзость, за то, что он посмел укусить альфу за палец, когда тот попытался наклониться к его лицу. Чонгук не мог позволить забрать и это. Губы для него были священнее, чем первая близость. Их он берег не для страсти — для согласия. Для человека, который будет достоин. Даже теперь, когда всё остальное оказалось втоптано в грязь, он цеплялся за это с отчаянным упрямством, словно за последнюю черту, за которой он перестанет быть собой. На Кая он не смотрел. Лицо оставалось неподвижным, почти безжизненным, взгляд — холодным, стеклянным, устремлённым в никуда. Только внутри всё рвалось и кричало. Слёзы подступали, жгли глаза, сдавливали грудь, но он не позволял им пролиться. Не сейчас. Не при нём. Он не отдаст ему и этого. Тело болело целиком — не отдельной точкой, а сплошной, изматывающей тяжестью. Но сильнее боли было другое: осознание. Тихое, неотступное. То, что на нём теперь — клеймо. Позор, который не смыть ни водой, ни временем. Если он, конечно, выживет. Мысль об этом ударила неожиданно остро, заставив сердце болезненно сжаться. Кай же смотрел на него открыто, не скрывая удовольствия. В его взгляде было удовлетворение человека, который не просто победил — он лишил другого будущего. Он знал, что сделал. Знал цену невинности для омеги. Знал, что, отняв её, перечеркнул для Чонгука возможность брака, а вместе с ней — и право на трон. Незамужний наследник королём быть не может. Он застегнул последнюю пуговицу на жилете, привёл себя в порядок с той же неторопливой тщательностью, с какой до этого всё разрушал. Затем бросил на кровать свёрток — тёплую рубаху и штаны, принесённые из дворца. Ткань мягко коснулась одеяла, но Чонгук даже не шелохнулся, не удостоил её взглядом. — Можешь не одеваться, — произнёс Кай холодно. — Чем быстрее тебя заберёт хворь, тем быстрее избавишь меня от необходимости терпеть тебя. Чонгук медленно выдохнул. Он всё ещё сидел неподвижно, прижавшись к стене, и только пальцы, скрытые под жёстким одеялом, дрожали — едва заметно, почти предательски. Внутри было пусто и непривычно тихо, словно что-то окончательно оборвалось и упало в бездонную глубину. Но даже в этой тишине он знал одно: он жив. И пока жив — он будет помнить. — Ах да… чуть не забыл, — произнёс Кай, вновь подходя к кровати. Он наклонился, поднял с пола разорванный, испачканный грязью платок Чонгука и задержал его между пальцами, рассматривая с кривой, ленивой ухмылкой. — Сегодня утром отец отозвал твои поиски, — добавил он небрежно. — Видимо, не так уж ты ему и дорог. Эти слова должны были ударить сильнее пощёчины. Кай рассчитывал именно на это. Он уже повернулся, собираясь уйти, уверенный, что сказал достаточно. Но Чонгук заговорил. — Именно поэтому ты забираешь мою вещь? — голос был хриплым, но удивительно ровным. — Чтобы увести поиски отсюда и направить их в другую сторону? Или чтобы убедить отца, будто меня растерзали волки, оставив лишь клочок ткани — достаточное оправдание, чтобы отозвать отряды? Кай обернулся. Чонгук медленно поднял взгляд. В глазах стояла влага, но он не позволил ей пролиться. В этой влаге не было мольбы — только усталое презрение. — Как глупо, — продолжил он тише. — Он всё равно не признает тебя наследником. Ты слишком похож на ту, что погубила его любовь. Последние слова дались труднее. Горло сжалось, сердце болезненно дрогнуло, но он не отвёл взгляда. — Ты жалок. Удар был резким и точным. Пощёчина хлестнула так, что на мгновение из лёгких выбило воздух. Чонгук повалился на бок, тяжело втянул дыхание, грудь вздымалась, как после долгого бега. Кожа горела, в ушах звенело, но он не вскрикнул. Он лишь лежал, сжав зубы, позволяя боли растечься и стать частью себя — ещё одной. — Ты жив лишь потому, что пока представляешь ценность, — произнёс Кай холодно. — Когда я вдоволь наиграюсь тобой, отцу придётся сделать выбор: либо он признаёт меня наследником — и ты возвращаешься домой живым, либо я верну ему твоё бездыханное тело. И поверь, я нисколько не сомневаюсь в том, что он не станет рисковать тобой, — он сделал короткую паузу и добавил, уже мягче — оттого ещё страшнее: — Особенно если узнает, что его мальчик больше не невинен. Ты и сам понимаешь, почему. Кай развёл руки в стороны, словно объяснял очевидное. — Юнсар нужен наследник, способный вступить в брак. А этого тебе с этой ночи уже не дано. Последние слова ударили, как под дых. Кай ушёл, уверенный в своей победе. И самым страшным было то, что Чонгук понимал: в этом расчёте брат, возможно, не ошибался.

* * *

Дни, наполненные нескончаемой болью, тянулись безжалостно и глухо. Мучило не только то, что одной ночи Каю оказалось мало, но и осознание, как с каждым днём менялся собственный рассудок. Получив желаемое, брат уходил, не придавая значения тому, какой след оставляет не только на теле, но и глубже, там, где невозможно перевязать рану. Чонгук никогда прежде не думал, что душа способна чувствовать — как она медленно стынет, черствеет, теряет отклик на всё вокруг. Казалось, Кай забирал с собой всё тёплое, что ещё жило в нём, оставляя после лишь пустоту и холод. С каждым днём желание отомстить крепло, становилось настойчивым и тяжёлым. Мысли темнели, обрастали острыми краями, и Чонгук всё яснее понимал: прежним он уже не будет. Одиночество становилось невыносимым. Стены давили всё сильнее, сжимая пространство и мысли, и порой Чонгука удерживала от отчаяния лишь одна упрямая мысль — он может вернуться ко двору живым. Но какой ценой? Согласись отец на условия Кая и подай он прошение на признание его наследником, исход всё равно будет предрешён. Рано или поздно брат либо избавится от него окончательно, либо выдаст замуж за союз, в котором его сломают без свидетелей. Сделает это нарочно. Кай был способен на это — Чонгук знал. Если он решился преступить закон, кровь и саму природу родства, то не остановится и перед убийством, пусть даже совершённым чужими руками. Обратиться к Великому Конклаву мог лишь король. Только отец имел право вынести вопрос о признании наследника на суд тех, чьё слово стояло выше королевской воли. И если отец сделает этот шаг, отступать будет уже некуда — Конклав либо узаконит притязания Кая, либо навсегда запечатает правду. Чонгук понял: ему нельзя позволить этому случиться. Нельзя вернуться ко двору как заложнику сделки, нельзя дать отцу сделать выбор под давлением. Единственный шанс — сбежать и рассказать всю правду прежде, чем решение будет принято. Сорвать саму возможность обращения. Лишить Кая времени и рычага давления. Это был путь без гарантий и без защиты. Но другого у него больше не оставалось. Выждать подходящий момент оказалось куда труднее, чем он предполагал. Самым тяжёлым было осознание того, что Чонгук всё ещё слишком слаб даже для того, чтобы просто подняться с постели, не говоря уже о побеге. Если судьба и благоволит ему, то лишь при одном условии — у него должны быть силы. А значит, время требовалось переждать. Парадоксально, но в этом ему сопутствовала своеобразная удача. Кай, приходя ради своих плотских утех, стал приносить больше еды. Он был не дурак и понимал: в определённый цикл омеги тело может просто угаснуть, если его не поддерживать. Какой прок от плоти, что не откликается и не подчиняется? Кай знал это слишком хорошо. А Чонгук, переступив через гордость, ел всё, что ему давали. Без выбора. Без отвращения. Не ради вкуса — ради жизни. Прошли дни, и силы понемногу начали возвращаться. Он чувствовал это в теле, в дыхании, в том, как пальцы снова слушались его. Но внешне Чонгук упрямо продолжал выглядеть сломленным — вялым, беспомощным, неспособным ни на что. Он играл эту роль тщательно и терпеливо. И Кай верил. А это работало Чонгуку на руку. К вечеру дверь снова скрипнула, и в лачугу вошёл Кай. Он двигался неторопливо, уверенно, словно это место принадлежало ему так же, как и всё происходящее в нём. В руках он держал глиняный кувшин — на этот раз от него тянуло тёплым, тяжёлым запахом свежего молока. Следом он поставил на стол миску с едой, более щедрую, чем прежде, будто делал одолжение, в котором не было ни милости, ни заботы. Чонгук поднял взгляд не сразу. Горло саднило, пересохшее до боли, и жажда оказалась сильнее отвращения. Когда Кай поднёс кувшин ближе, он не стал отказываться. Сделал глоток — медленно, осторожно, словно проверяя, не обман ли это, — а затем ещё один. Молоко было на удивление тёплым, густым, оставляло на губах липкий след, и Чонгук чувствовал на себе взгляд брата, цепкий и внимательный, будто тот отмечал каждое движение, каждый вдох. Он пил при нём, позволяя жажде взять верх. В этом не было ни покорности, ни просьбы — лишь необходимость. Когда он опустил кувшин, ладони дрожали едва заметно, но Кай, похоже, принял это за слабость, за подтверждение собственной власти. Чонгук молчал. Он знал: сейчас важно именно это — выглядеть тем, кем его считают. Слабым. Зависимым. Живым ровно настолько, насколько нужно брату. — Отец в отчаянии, — говорил Кай с откровенным, плохо скрытым наслаждением. — Видя твоё состояние, полагаю, настало время выдвинуть ему условия. Чонгук не сразу нашёл ответ. Он отвёл взгляд к узкому окну, через которое пробивались последние лучи уходящего солнца. Свет ложился на камень тускло, будто и сам был здесь пленником. В груди стало тесно — не от страха, от усталости. — Я хочу выйти, — произнёс он вдруг. Слова сорвались неожиданно даже для него самого, словно что-то внутри подтолкнуло именно сейчас. Кай прищурился и усмехнулся криво, с насмешливым недоверием. — А я хочу трон. — Ты его и так получишь, — спокойно ответил Чонгук. Он откинул голову к холодной каменной стене, прикрыв глаза на мгновение. — Мне тяжело сидеть взаперти. Руки устали — они всё время в цепях. Отец будет размышлять над твоим предложением, и не факт, что ты сразу меня освободишь. Я лишь прошу выйти и вдохнуть воздуха. Кай смотрел на него внимательно, не отводя взгляда. — Ты думаешь, я так просто в это поверю? Чонгук медленно открыл глаза. — Я думаю, ты не глуп, — сказал он тихо. — И понимаешь, что в таком состоянии я едва держусь на ногах. Это ведь твоя заслуга. Он не просил. Он констатировал. И именно это делало его слова опасно убедительными. Кай не ответил сразу. Он стоял, скрестив руки на груди, и разглядывал Чонгука так, словно пытался разобрать его по частям: втянувшиеся щёки, тень под глазами, ослабшую линию плеч, запястья, истончённые цепями. Этот взгляд был цепким и неприятным — взгляд человека, который привык определять правду не по словам, а по телу. Молчание затянулось. Чонгук не торопил его, не отводил взгляда, позволял рассматривать себя, зная, что именно этого от него и ждут. Он дышал ровно, с усилием подавляя желание напрячься раньше времени. Наконец Кай шагнул ближе. — Ладно, — сказал он после паузы. — Руки. Он нагнулся к цепям и не спеша ослабил обручи, сняв их с запястий. Железо с тихим звоном упало на постель. Кровь тут же прилила к пальцам, и боль оказалась резкой, почти ослепляющей. Чонгук стиснул зубы, чтобы не выдать себя, и медленно опустил руки, давая им повиснуть вдоль тела. Запястья дрожали — худые, истончённые, покрытые следами ссадин и потёртостей. Он осторожно размял их пальцами, сжал и разжал ладони, будто проверяя, слушаются ли они вообще. Движения были неторопливыми, почти вялыми. Он даже позволил себе короткий выдох, словно устал больше от самой возможности двигаться, чем от прежней скованности. Кай наблюдал, не вмешиваясь. Чонгук сел на край кровати и, не поднимая взгляда, взял еду. Ел медленно, без жадности, будто это было частью привычного распорядка. Делал паузы, запивал, снова отламывал кусок хлеба. Всё в его поведении говорило о смирении, о том самом состоянии, которое Кай хотел видеть: пустота, усталость, отсутствие намерений. Прошло несколько мгновений. — Всё-таки я свяжу тебе руки, — произнёс Кай, будто между делом. — На всякий случай. Он отвернулся и направился к узкому шкафу у стены, где хранились разные мелочи — верёвки, обрывки ткани, инструменты, оставленные здесь когда-то. Потянулся рукой, склонившись вперёд.

Jean-Pierre Taïeb — One Way To Life

Чонгук поднялся, аккуратно взяв пустой, но по своему тяжёлый кувшин. Он, словно ставший призраком за эти недели, сделал шаг почти бесшумно, затем ещё один. Сердце билось ровно, странно спокойно — словно всё внутри уже решило за него. Он не думал о последствиях, не сомневался. Просто подошёл сзади и со всей силы ударил его по голове. Удар получился глухим и тяжёлым. Кай пошатнулся, тело дёрнулось, пальцы судорожно сжались — и он рухнул на пол. Чонгук замер на мгновение, вслушиваясь. Тишина. Он не стал проверять дольше. Резко развернулся и выбежал наружу. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, заставив вдохнуть глубже, чем за все прошедшие дни. Он захлопнул дверь и сразу же увидел засов — грубый, тяжёлый, но надёжный. Руки дрожали, но он всё же задвинул его до упора и дёрнул дверь, проверяя. Она не поддалась. Чонгук отступил на шаг, переводя прерывистое тяжёлое дыхание. Впервые за долгое время между ним и Каем была не цепь — а дверь. Мысль о свободе не пришла сразу. Чонгук понимал: пока он не доберётся до дворца, о ней не может быть и речи. Кай не из тех, кто сдаётся. Он выломает эту дверь собственными руками, разнесёт её в щепки — и выйдет. А если это случится, отцу он принесёт уже не ультиматум, а его голову. Поэтому Чонгук не стал размышлять. Он рванул вперёд, не разбирая дороги, лишь бы дальше — прочь от лачуги, от двери, от того, кто остался за ней. Лес был велик; если затеряться и идти тихо, оставался шанс, что Кай не найдёт его сразу. Он бежал, пока в груди не вспыхнуло жжение, пока ноги не начали подкашиваться, и только тогда позволил себе остановиться и перевести дыхание. И именно в этот момент пришло осознание. Если раньше он был уверен, что находится где-то на окраине — у опушки или на отшибе, откуда дорога к дворцу всё ещё возможна, — то теперь, оглядываясь, он понял: это иная сторона. Не та, что была ему знакома. Не та, по которой ездили охотничьи отряды или проходили торговые тропы. Лес здесь был другим. Деревья стояли слишком близко друг к другу, их стволы переплетались корнями, словно нарочно смыкая проходы. Под ногами хлюпала влажная земля, скрытая прошлогодней листвой, в которой легко было не заметить ямы или острый камень. В воздухе стоял тяжёлый, густой запах — сырость, гниль, прелая трава и что-то ещё, животное. Здесь было много жизни, но не той, что приветствует человека. Чонгук заметил следы — не человеческие. Узкие, извилистые полосы на влажной земле, скользкие отблески среди корней. Змеи. Их здесь было много. Слишком много. Где-то в стороне треснула ветка — не громко, но достаточно, чтобы он замер. Лес отвечал звуками: шорохи, редкие вскрики птиц, далёкое рычание, словно напоминание, что он здесь не хозяин. Это было место, куда не ходят без нужды. Не потому, что оно далеко от людей — напротив, где-то за этими зарослями начинались земли, которые можно было назвать обжитыми. Но здесь слишком легко было исчезнуть. Слишком густо и опасно. Старые ловушки, оставленные охотниками или егерями, могли прятаться под листвой; ямы, колья, петли — всё то, что не отличает зверя от человека. Чонгук медленно вдохнул, стараясь не поддаться панике. Он понял: он не просто бежит. Он забрёл туда, где лес живёт по своим правилам — и не спешит отпускать тех, кто вошёл без приглашения. Но пути назад уже не было. Тело напоминало о себе с каждым шагом. Травма, полученная ещё тогда, в лесу, за эти долгие дни притупилась, но не исчезла — боль просто сменила характер. Она больше не резала, не вспыхивала резко, выдавливая воздух из лёгких, а тянулась глубоко внутри, ноющей тяжестью под рёбрами, отдаваясь при каждом вдохе и каждом неосторожном движении. Казалось, что внутри всё срослось кое-как, на живую нить, и стоило ускориться или споткнуться — и эта хрупкая связка могла разойтись вновь. Ноги слушались плохо. Мышцы ослабли, дрожали от непривычной нагрузки, от долгих дней неподвижности и голода. Иногда Чонгук оступался, хватаясь за стволы деревьев, чтобы не упасть, и тогда ладони обжигало грубой корой, а дыхание сбивалось так, будто он бежал гораздо дольше и дальше, чем на самом деле. Сердце билось тяжело, неровно, но в этом ритме было что-то упрямое — оно не позволяло остановиться. Голова оставалась ясной, но внутри всё словно затянуло мутной пеленой. Мысли приходили обрывками, без прежней чёткости. Временами он ловил себя на том, что забывает, куда именно собирался, и тогда приходилось останавливаться, упираться ладонями в колени и напоминать себе — не вслух, только внутри, — зачем он здесь и почему не имеет права сесть на землю и больше не подниматься. Его мутило. Не от бега — от всего сразу. От запахов леса, слишком густых и резких после затхлой лачуги. От собственного тела, которое отзывалось на прикосновения веток и травы болезненной, чужой чувствительностью. От воспоминаний, которые накатывали волнами, стоило замедлиться. Он гнал их прочь, снова и снова, потому что знал: если дать им подняться сейчас, ноги подкосятся окончательно. Иногда он ловил себя на том, что идёт слишком тихо, почти крадётся, как зверь, — плечи напряжены, слух обострён до боли. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждый треск ветки отзывался внутри холодным уколом. Это было не просто осторожностью. Это было состояние загнанного существа, которое знает: если его настигнут, второго шанса не будет. Чонгук чувствовал, как тело предаёт его постепенно, но не сразу. Оно всё ещё двигалось, всё ещё позволяло идти вперёд — словно по инерции, накопленной за эти дни выживания. Он не знал, сколько ещё выдержит, но знал точно: остановиться сейчас означало вернуться. А возвращение было хуже любой боли. Он шёл дальше, держась не за силу — её почти не осталось, — а за упрямство и злую, выжженную ясность внутри. Пока он мог идти, он был жив. А значит, у него всё ещё оставался шанс. Тьма сгустилась быстро. Лес, ещё недавно казавшийся просто густым, теперь сомкнулся окончательно, наполнившись холодом и влажной тишиной. Чонгук остановился, позволив себе опуститься на корень поваленного дерева. Ноги дрожали, дыхание сбилось, во рту стоял горький привкус усталости и как будто совсем недавно выпитого молока. Он сидел неподвижно, прислушиваясь, стараясь слиться с темнотой, стать ещё одной тенью среди теней. И тогда он услышал это. Сначала — едва уловимо. Не треск ветки под лапой зверя и не торопливый шорох мелкой живности. Звук был другим. Сдержанным и ровным, явно человеческим. В нём не было беспорядка — шаги ложились слишком выверенно, с одинаковыми паузами, будто тот, кто шёл, знал, куда ступать, и не боялся шума. Зверь всегда колеблется. Человек — нет. По спине пробежал холод, а сердце в груди словно замерло. Чонгук понял это раньше, чем успел осмыслить: это не охотники. Охотники переговариваются, смеются, ломают тишину. Здесь же лес словно затаил дыхание, подчиняясь тем, кто в него вошёл. Шаги не метались — они приближались, медленно, уверенно, с разных сторон. Он не успел подняться. Землю рядом с тем местом, где он сидел, с сухим, глухим звуком пронзила стрела. Древко дрогнуло, уходя глубоко в почву, словно предупреждение, а не промах. Сердце ухнуло вниз, дыхание на мгновение пропало совсем. Чонгук вскочил резко, слишком резко, боль под рёбрами вспыхнула, но страх оказался сильнее. Стрела была слишком точной. И место — слишком глухим. Это были не те, кто стреляет ради дичи. Он рванул с места, не разбирая дороги, ныряя между деревьями, цепляясь плечами за ветки, чувствуя, как они рвут ткань и кожу. За спиной раздавались звуки — не крики, не команды, а быстрые, короткие сигналы, понятные только тем, кто привык работать вместе. Их было несколько. И они знали, как двигаться в лесу ночью. Чонгук петлял, менял направление, замирал на секунды, чтобы сорваться снова. Лёгкие горели, в ушах стучала кровь, но он слышал — расстояние сокращается. Слишком уверенно. Слишком спокойно. В какой-то миг боль вспыхнула ослепительно. Что-то с силой ударило в ногу, подломив её, и Чонгук рухнул на землю, не успев даже вскрикнуть. Воздух выбило из груди, ладони врезались в влажную листву. Он перевернулся на бок, уже зная, ещё до того как увидел: стрела. В правом бедре, чуть выше колена сбоку. Глубоко. Боль накрыла волной, горячей и густой, заставляя сжать зубы до скрипа. Нога не слушалась, тело отказывалось подниматься. В темноте леса раздавались шаги — теперь уже совсем близко. Чонгук лежал, тяжело дыша, чувствуя, как холод земли пробирается под кожу, и понимал одно: это был не конец погони. Это был момент, когда его догнали. Тяжело дыша, он всё ещё не сдавался. Полз вперёд, цепляясь пальцами за корни, вгрызаясь в влажную землю. Даже смертельно раненый зверь пытается уйти от своего палача — не потому, что верит в спасение, а потому, что так велит сама жизнь. Но по листве уже за спиной раздались тяжёлые шаги. — Признаю, я тебя недооценил, — голос Кая прозвучал с кривой, злой усмешкой, разрезая тишину, в которой даже вороны не смели каркнуть. — Но и ты — меня. Он подошёл ближе, не торопясь, и присел на корточки. — Я не глуп, братец. Каждую ночь к лачуге бесшумно подходили лесные егеря. Они сторожили твой сон. Сегодняшняя ночь не стала исключением — и меня услышали, — Кай наклонился чуть ближе. — Лучше бы ты мне сразу глотку перерезал. Чонгук с трудом повернул голову, чувствуя, как земля холодит щёку. Боль от стрелы, казалось, проникала во всё тело от головы до пят. — Я никогда не уподоблюсь тебе, — прорычал он. Не от боли — от ярости. Кай усмехнулся. — Тогда какой из тебя вышел бы король? — он присел на корточки у его ног и крепко ухватился за древко стрелы, пробившей правую ногу, но вытаскивать не стал. Крик вырвался из груди Чонгука глухо, сквозь стиснутые зубы, без мольбы — лишь боль, чистая и обнажённая. — Невозможно править государством, не запятнав рук кровью, — продолжил Кай спокойно, будто читал урок. — Трон один, а желающих всегда больше. Тебе ещё повезло: у тебя всего один старший брат, — он поднялся, глядя сверху. — В других королевских домах за право дышать борются каждый день. Такова судьба детей короля. Кай окинул его тёмным, внимательным взглядом, словно осматривал добычу перед последним ударом. Юношеское тело, истощённое, сломанное им самим, больше не сопротивлялось — лишь дышало тяжело, судорожно. Он протянул руку и с силой сжал загривок омеги, пальцы легли точно туда, где кожа была тоньше и чувствительнее, где запах выдаёт жизнь. — Твоя тяга к выживанию поражает, — произнёс он негромко, почти с уважением. — Я знаю, ты и в этот раз попытаешься. Кай наклонился ниже, прижавшись вплотную. Его дыхание коснулось затылка Чонгука, и в этом прикосновении не было спешки — лишь холодное наслаждение моментом. Он вдохнул глубоко, жадно, вбирая в себя всё ещё живой, остаточный аромат течки — терпкий, сладкий, с горьковатой гранатовой нотой, слишком явный даже сейчас. — Но посмотрим, — добавил он тише, — как ты сумеешь спастись от лихорадки, когда метка будет поставлена без соития. Смысл слов дошёл не сразу — сначала пришёл страх. Густой, ледяной, мгновенно разлившийся по телу. Он оказался сильнее боли от стрелы, сильнее жжения в ноге, сильнее всего, что Чонгук уже пережил за эти дни. Это был страх не смерти — страх процесса, растянутого во времени, неотвратимого. Он знал. Знал, что значит такая метка. Чонгук попытался дёрнуться, отпрянуть, но тело отозвалось слишком медленно, будто уже не принадлежало ему. Разум отчаянно кричал, требовал сопротивляться, но он понимал — это бесполезно. Даже если бы силы нашлись, они бы ничего не изменили. Зубы вонзились в плоть резко, без предупреждения. Боль вспыхнула ослепительно, горячо, будто в тело впрыснули огонь. Она не была похожа на укус зверя — в ней было что-то иное, глубже, будто саму жизнь вырывали изнутри. Чонгук вскрикнул и тут же захлебнулся собственным дыханием, сжимая зубы, чтобы не закричать снова. В ушах зашумело, мир качнулся, потерял чёткость. Он чувствовал, как по телу расходится не просто боль — чужая воля. Как будто что-то в нём ломали и переписывали заново, навязывая ритм, которому он не хотел подчиняться. Холод сменялся жаром, жар — слабостью, и всё это накатывало волнами, не давая ни вдохнуть спокойно, ни ухватиться за мысль. Метка, поставленная вне близости, без партнёра рядом, была приговором. Чонгук знал это так же ясно, как знал своё имя. В ближайшие дни тело омеги начинало бороться само с собой: лихорадка, спутанность сознания, боль, истощение. Организм, созданный для связи и отклика, получал лишь знак — пустой, разорванный, лишённый ответа. И это медленно убивало. Когда Кай отстранился, Чонгук обмяк, едва удерживаясь в сознании. Сердце билось слишком быстро, дыхание рвалось, тело дрожало, будто его бросили в ледяную воду после жара. Он лежал на влажной земле, чувствуя, как в затылке пульсирует огненная точка, и понимал: это не конец. Это начало. Кай подхватил его без усилия, будто нёс не живого человека, а обмякшее тело, уже наполовину лишённое веса. Руки альфы были крепкими, уверенными, и от этого становилось особенно страшно — в них не было ни колебания, ни спешки. Чонгук чувствовал, как его прижимают к груди, как чужое тепло обволакивает, и с трудом удерживал себя в сознании, цепляясь за каждую мысль, за каждый обрывок ощущения. Мир плыл. Деревья над головой расплывались тёмными силуэтами, небо между кронами казалось слишком далёким, будто он уже проваливался куда-то вниз. Но глаза Кая он видел ясно — ледяные, тёмные, сосредоточенные. В них не было ярости. Только решение, принятое давно. Кай остановился. Под ногами хрустнули ветки, сухие, нарочно сваленные в беспорядке. Запах земли здесь был иным — тяжёлым, тёплым, с примесью сырости и чего-то живого, скользкого. На краткое мгновение в его сознании вспыхнула мысль — не сомнение, нет, а скорее завершение круга. Он должен был закончить то, что когда-то начала его мать. Тогда, много лет назад, двухгодовалый Чонгук должен был погибнуть от укуса змеи — так было задумано, так должно было случиться. Но тварь не тронула его. Ошиблась. Или испугалась. Теперь же ошибка будет исправлена. Чонгук застонал тихо, почти неслышно. Слова путались, язык едва слушался. — Пожалуйста… — шептал он, не осознавая до конца, к кому обращается. — Хватит… не надо… Голос был слабым, чужим, словно не его. Он говорил в бреду, цепляясь за надежду, которой уже не существовало. Кай не ответил. Он лишь перехватил его удобнее, подойдя ближе к краю. И тогда Чонгук понял. Понял по холодному воздуху, поднимающемуся снизу. По пустоте под телом. По запаху, который невозможно было спутать ни с чем. Кай замер лишь на миг. Затем разжал руки. Силы вдруг нашлись — последние, отчаянные. Он резко вдохнул, будто захлебнувшись, и закричал: — Кай! Имя вырвалось хрипло, надрывно, почти криком боли, а не просьбы. В нём было всё — страх, отчаяние, память о том, кем они были когда-то, и понимание, кем стали теперь. Но тело Чонгука исчезло в темноте, и звук падения утонул в глубине ямы, будто лес сам проглотил его. Кай постоял ещё мгновение, глядя вниз, слушая, как шорохи и шипение медленно возвращаются на свои места. Он даже не стал закидывать яму ветками. Не было нужды. Отсюда не выбираются. Развернувшись, он ушёл, растворяясь между деревьями, уверенный в том, что сделал всё до конца.

* * *

Mark Isham — The Trial of Solomon Grundy

Чонгук с детства ценил любую жизнь. Охота с отцом не приносила ему удовольствия, но он принимал её как необходимость — как часть воспитания наследника. Это было обучение стрельбе, выносливости, терпению; умению идти по следу, ждать, находить прячущегося зверя. Он соглашался неохотно, без азарта, и никогда не испытывал радости от самого момента убийства. Но он понимал: мир устроен так. Зверь убивает зверя, чтобы жить. Человек делает то же — ради пропитания, ради выживания. В этом была логика. В этом был порядок. Чего он не понимал — так это убийства человека человеком. Не из нужды, не ради пищи, а ради власти. Эта мысль была ему чужда, словно из иного мира. Он знал о войнах, о казнях, о дворцовых интригах — знал умом, но не принимал сердцем. Матушка Соран растила его иначе. Она говорила, что будущий король обязан думать не только о себе, но и о своём народе; что власть без заботы превращается в пустоту. Что любая жизнь дорога, а в их время человеческая — особенно, потому что её и без того слишком легко отнять. С этой мыслью он и жил. И потому, когда Кай попытался лишить его жизни — хладнокровно, расчётливо, словно исправляя чью-то давнюю ошибку, — Чонгук не мог этого до конца понять. Он знал, что всё это — ради трона. Понимал умом, принимал как факт. Но внутри оставалось глухое, тягучее недоумение: как можно так легко переступить через кровь, через родство, через саму ценность жизни — и считать это оправданным. Это непонимание не делало его слабым. Оно делало его другим. И, возможно, именно поэтому он всё ещё был жив. Падение не стало концом — лишь началом долгого, вязкого небытия. Чонгук очнулся на дне ямы, прижатый к холодной, влажной земле. Тело отзывалось болью на сам факт дыхания, словно каждый вдох приходилось вырывать из груди силой. Сознание возвращалось урывками: тьма, запах глины и прелых листьев, тяжёлая, давящая сырость. Он не сразу понял, где находится — лишь спустя время осознал, что пространство вокруг неровное, обширное, будто выеденное землёй и зверьём. Яма была широкой, глубокой, с осыпающимися стенами. Земля под пальцами рыхлая, влажная, местами липкая. Из стен торчали корни — толстые, переплетённые, узловатые, уходящие в темноту. По ним, по гладким полосам на почве, по сброшенной чешуе было ясно: здесь давно жили змеи. Шипение стало фоном — не постоянным, но возвращающимся. Иногда оно звучало ближе, иногда уходило глубже, под корни и камни. Чонгук почти не двигался, и, возможно, именно это спасало его: змеи чувствовали жизнь, но не видели в нём угрозы или добычи. Холод был первым и самым постоянным врагом. Он подбирался медленно, проникал под кожу, оседал в костях. Иногда его сменял жар — резкий, изматывающий. Лихорадка приходила волнами, накрывала полностью, лишая ориентира. В такие моменты Чонгук терял счёт времени, шептал что-то бессвязное, сам не понимая слов. Его трясло, потом бросало в жар, дыхание становилось поверхностным, рваным. Он знал причину. Метка, поставленная без партнёра, была не просто болью — она была разрывом. Омежье тело создано для отклика: запах альфы, его присутствие, прикосновения, забота — всё это должно сопровождать заживление. Метка — это присвоение и связь, и когда она оставалась пустой, без ответа, тело начинало метаться, не понимая, к кому тянуться. Отсюда — лихорадка, истощение, спутанность сознания, приступы жара и холода, сменяющие друг друга без ритма. Иногда Чонгуку казалось, что он чувствует чужой запах — призрачный, обманчивый. Тогда он тянулся к пустоте, и каждый раз это заканчивалось новым приступом боли. Нога болела иначе — глухо, тяжело, постоянно. Чуть надломанная от падения стрела всё ещё была в ней. Он чувствовал её каждый раз, когда пытался сдвинуться: глубоко застрявший наконечник, пульсирующее воспаление, жар под кожей. Даже в полумраке было видно, как рана темнеет, наливается, как кожа вокруг становится горячей. Чонгук знал: вытаскивать стрелу нельзя. Это убьёт его быстрее лихорадки. Поэтому он почти не тревожил ногу, передвигался медленно, волоча её за собой, опираясь на локти и здоровую сторону тела. Когда пошёл дождь, он нашёл в себе силы действовать. Вода капала с корней и листьев нависающих над ямой деревьев. Он подставил раненую ногу под холодные струйки, позволяя безжалостному, но такому необходимому ливню смывать грязь и засохшую кровь. Это жгло изнутри и снаружи, но он терпел. Потом, дрожащими руками, он разорвал ткань штанов, превратив её в грубые полосы, и туго перевязал бедро выше раны, стараясь удержать стрелу неподвижной и остановить пульсацию. Повязка получилась неровной, жалкой — но она держала. Этого было достаточно. Жажда была страшнее голода. Голод ощущался глухо, будто тело решило отложить его на потом. Когда дождь возвращался, он становился спасением. Чонгук ловил капли губами, собирал ладонями накопившуюся влагу с собственноручно сделанной ямы. Иногда дождь был холодным и тяжёлым, иногда — тёплым, почти мягким, и в такие моменты он почти плакал — не от боли, а от облегчения. Когда лихорадка ненадолго отступала, он заставлял себя двигаться. Полз по яме, изучая её, вырывал корни, разжёвывал их медленно, терпеливо, несмотря на горечь и привкус земли. Иногда сверху падали листья, мелкие плоды — жёсткие, но безопасные для приёма внутрь. Он ел всё, что мог проглотить. Это не было питанием — это было упрямством, желанием выжить. Если не умер при падении, если не укусила змея, значит, судьба сжалилась. Необходимо было использовать данный шанс и приложить силы. Он не знал, сколько времени прошло. Не считал ночи и дни, лишь угадывал их по холоду и звукам сверху. Но где-то внутри знал: прошло не меньше двух суток. Может, больше. Время перестало быть линией и стало состоянием. Тело боролось — яростно, упрямо. Лихорадка отступала и возвращалась, боль в ноге не исчезала, но он оставался жив. Мысли о Кае не давали ему сдаться. Не вспышкой ярости — холодным, ровным знанием. Он не умрёт здесь. Не сейчас. Не так. Чонгук выживал молча, в яме, полной яда и тьмы. И с каждым прожитым часом становилось яснее: если он выберется отсюда, он уже не будет тем, кого можно сломать снова.

* * *

Tommee Profitt — Champion (feat. Nicole Serrano)

Дни тянулись, и с каждым из них Чонгук всё яснее понимал: времени почти не осталось. Возможно, гонец с вестью о признании Кая наследником уже был отправлен в Великий Конклав — а может, решение и вовсе успело вернуться с положительным ответом. Эта мысль холодила сильнее ночного воздуха в яме и ранила сильнее, чем стрела в ноге: после признания Чонгук больше не будет наследником престола. И всё же он знал отца достаточно хорошо, чтобы понимать: тот не пошлёт гонца без доказательств. Ему понадобится подтверждение смерти наследника — не слух, не догадка, а факт. Тело. Но Кай тоже был не глуп. Он либо найдёт способ предъявить такие доказательства, либо выждет ещё немного и, уверенный в его смерти, явится сюда сам — за его трупом. Чонгук чувствовал это нутром. Не абстрактную угрозу, а приближение — как шаги в темноте, которые ещё не слышны, но уже неизбежны. Оставаться здесь значило ждать, пока всё решат за него. Пока его смерть станет удобной, своевременной, окончательной. Это означало лишь одно: больше тянуть нельзя. Пришло время действовать. Он попробовал выбраться почти сразу — и почти сразу понял, что это бесполезно. Чонгук вцепился в корни, торчащие из стены, подтянулся, стиснув зубы, и в тот же миг земля под ладонями поехала, осыпаясь тяжёлым, влажным потоком. Корни не выдержали его веса, глина посыпалась в лицо, в рот, в глаза, и он сорвался вниз, ударившись боком и плечом о неровное дно. Боль в ноге вспыхнула мгновенно, выбив дыхание. Он пролежал так долго, прижавшись щекой к холодной земле, пока мир перестал плыть. Второй раз был не лучше. Третий — хуже. Каждая попытка забраться вверх заканчивалась одинаково: стена крошилась, осыпалась, не держала веса истощённого тела. Яма не отпускала. Она была слишком старой, слишком живой, будто сама земля не желала возвращать того, кого в неё бросили. После очередного падения Чонгук больше не пытался вставать сразу. Он лежал, глядя в темноту над собой, и впервые за всё это время позволил себе подумать не о выходе — а о причине неудачи. Лезть вверх было ошибкой. Он понял это не умом — телом. Каждый раз, когда он тянулся вверх, земля отвечала сопротивлением. Но когда он, ползая, разгребал её у основания стены, она поддавалась. Неохотно, медленно — но поддавалась. С этого момента он перестал спешить. Начал работать вширь. Он разгребал землю руками, корнями, всем, чем мог, углубляя дно у одной из стен. Не выкапывая яму глубже — наоборот, создавая пологий скос. Земля осыпалась, но теперь — вниз, туда, где она ему не мешала. Он утрамбовывал её телом, локтями, коленями, осторожно, стараясь не задеть раненую ногу. Каждый сантиметр давался с трудом, каждый требовал времени. Иногда лихорадка возвращалась, накрывала жаром, и тогда он замирал, прижимаясь к земле, позволяя телу пережить приступ. В такие часы он почти не понимал, что делает, лишь инстинктивно продолжал одно и то же движение — разгребать, тянуть, отбрасывать. Когда жар спадал, он видел результат: едва заметный, но существующий наклон там, где раньше была отвесная стена. Дождь был верным союзником не только в моменты прилива жажды. Когда вода начинала стекать по стенам, земля становилась мягче, податливее. Чонгук использовал это, разгребая глину, пока она не схватилась снова. Он ждал, когда осыпавшиеся комья улягутся, когда склон перестанет двигаться под ладонями. Он научился чувствовать момент — когда можно продолжать, а когда лучше замереть. Корни он больше не тянул. Он вплетал их в землю, утрамбовывал вокруг, делал из них опору, а не верёвку. Иногда корень рвался, и тогда он замирал, пережидая боль и страх обвала. Иногда выдерживал — и это было маленькой победой. Дни сливались. Он не знал, сколько прошло времени. Только чувствовал, как меняется воздух над ямой, как по звукам угадывал рассветы и сумерки. Тело худело, силы уходили, но движение — пусть медленное, пусть почти незаметное — продолжалось. Настал момент, когда он рискнул. Скос был ещё далёк от выхода, но теперь по нему можно было ползти, не срываясь сразу вниз. Чонгук двигался осторожно, почти не дыша. Ладони скользили по влажной земле, пальцы цеплялись за корни, колени жгло от напряжения. Раненая нога тянула, ныла, но он держал её, не давая телу рухнуть. Земля снова поехала — но не обрушилась. Он замер. Подождал. Продолжил. Наверху стало светлее. Он понял это не сразу — лишь когда заметил, что тьма над ним больше не такая плотная. Где-то там, за краем, был лес. Воздух стал иным — прохладнее, чище. Это придало сил, но он не ускорился. Знал: поспешишь — сорвёшься. Последние шаги были самыми тяжёлыми. Скос закончился слишком резко. Руки дрожали, пальцы не слушались, земля снова крошилась под весом тела. Чонгук вцепился в корень, подтянулся, почти потерял опору — и в какой-то момент просто с криком перевалился через край, вывалившись на влажную лесную подстилку. Он не встал. Лёг, уткнувшись лицом в землю, хватая воздух жадно, как утопающий. Грудь ходила судорожно, в ушах шумело, тело не слушалось вовсе. Он выбрался. Не победив. Не сбежав красиво. А выжив. И лес, равнодушный и тёмный, принял его обратно — истощённого, грязного, но живого. Он пролежал на влажной земле долго, не различая времени, позволяя телу прийти в себя — если вообще можно было назвать это приходом. Его трясло. Лихорадка ещё не отступила окончательно, боль в ноге напоминала о себе тупыми, настойчивыми толчками, а голова кружилась так, будто лес вращался вокруг него. Он лежал, уткнувшись лицом в прелую листву, и слушал собственное дыхание — рваное, неровное, но всё ещё живое. Постепенно пришло понимание — простое и беспощадное: если он не поест, он не сможет уйти отсюда. Ни сегодня, ни завтра. Выживание не закончилось выходом из ямы — оно всё ещё продолжалось. От этой мысли ему хотелось выплеснуть эмоции через слёзы, но он не мог. Нужно было выбраться. С усилием перевернувшись на левый бок, Чонгук начал осматриваться, не торопясь, заставляя себя смотреть так, как учили: не глазами отчаяния, а памятью. Лес в этой части не был щедр, но он был живым. У влажной земли, под спутанными корнями, он нашёл молодую крапиву и сочные побеги лопуха — жёсткие, горьковатые, но съедобные. Чуть дальше, на редком светлом участке, тянулся куст земляники; ягоды были ещё мелкими, но спелыми. Чонгук долго смотрел на них, прежде чем рискнуть. Подползя, он съел одну, выждал, прислушиваясь к телу, и лишь затем позволил себе ещё несколько. Ел медленно, почти осторожно, словно боялся спугнуть саму возможность пищи. Листья сминал пальцами, промывал дождевой водой, собранной из углублений, корни очищал от земли и жевал долго, заставляя себя глотать. Вкус не имел значения — важно было лишь то, как тепло понемногу возвращалось в тело, как переставали дрожать пальцы, как в голове, сквозь усталость и боль, начинали выстраиваться мысли. Когда он наконец решился подняться, сделал это не сразу: сперва сел, переждал накатившее головокружение, затем, опираясь на ствол ближайшего дерева, встал. Мир качнулся, но не рухнул. Это было больше, чем он смел ожидать. Солнце уже клонилось к закату, свет становился мягче, тени — длиннее, и Чонгук понял, что далеко сегодня не уйдёт. Ночь в лесу, в его состоянии, означала бы смерть. Он начал искать укрытие — не спеша, внимательно, как ищут не удобство, а безопасность. Небольшая пещера нашлась ближе к склону: скорее углубление в камне, скрытое корнями и папоротником. Там было тесно, сухо и темно, но именно это и делало её пригодной. Он заполз внутрь, подтянув раненую ногу, прикрыл вход валяющимися ветками и устроился так, чтобы спина была защищена камнем. Сон накрыл его тяжёлой волной — без сновидений, без образов, словно он просто провалился в темноту. Проснулся он от птиц. Первые утренние звуки были тонкими, осторожными. Лучи солнца проникли в пещеру, коснулись лица, и Чонгук зажмурился, ощущая, как свет режет глаза. Утро. Он был жив. Это значило — пора идти дальше. Перед выходом он снова поел, сколько смог, выпил воды, собранной в каменном углублении, проверил повязку на ноге. Она держалась. Боль оставалась, но была терпимой Только тогда он позволил себе подумать о пути. Его учили ориентироваться не по картам, а по земле, по воде, по звуку и свету. Он вспоминал уроки обрывками, цепляясь за них, как за спасительную нить: вода ведёт к людям, звериная тропа отличается от человеческой, где лес редеет — там вырубки, где слышен металл — там жизнь. Мысли путались от усталости и голода, но он заставлял себя возвращаться к ним снова и снова. Дабы идти чуть быстрее и не сильно при этом травмируя ногу, какое-то время ушло на поиск хорошей палки, что заменила бы ему трость. И после необходимой находки Чонгук двинулся в путь. Хромая, он шёл осторожно, слишком осторожно для обычного путника — постоянно оглядываясь и прислушиваясь к человеческим звукам, не к звериным даже. Теперь любой человек мог оказаться врагом. Егерь, крестьянин, купец — любой мог быть подкуплен Каем или просто испугаться. Чонгук не искал помощи и не искал людей — они сейчас его враги. Его путь лежал только ко дворцу. Не к спасению — к правде. Он прислушивался к каждому звуку, останавливался, когда казалось, что за спиной что-то шевельнулось, и лишь убедившись, что это лес, продолжал путь. Иногда страх накрывал его так сильно, что хотелось сесть и больше не вставать. Тогда он заставлял себя сделать ещё шаг, и ещё один, повторяя это почти беззвучно, как клятву, как приказ собственному телу. Он шёл не на силе — её почти не осталось. Он шёл на знании, на упрямстве и на понимании того, что если он упадёт здесь, никто никогда не узнает, какой человек взойдёт на трон после его смерти.

Michael Maas & Alina Lesnik — Belle Epoque

Когда небо начало темнеть и лес постепенно терял очертания, Чонгук услышал звук, который невозможно спутать ни с чем — тяжёлый, гулкий топот лошадиных копыт. Он замер прежде, чем успел подумать. Сердце ударилось о рёбра так резко, будто хотело вырваться наружу, и он мгновенно нырнул в ближайшие заросли, прижимаясь к влажной листве всем телом, не обращая внимания на боль. Лопухи сомкнулись над ним, широкие листья закрыли лицо и плечи, и он застыл, стараясь не дышать слишком глубоко. Сквозь зелёную завесу он разглядел троих всадников. Дворцовая стража — их плащи, их посадка в седле, даже то, как они держали копья, были узнаваемы. Лошади ступали медленно, будто прочёсывая местность, и Чонгук почувствовал, как в груди сжалось что-то болезненное и упрямое одновременно. Они искали. Вопрос был лишь в том — кого. Он не вышел. Не окликнул. Не пошевелился. Каждый мускул протестовал против этого решения, но разум удержал его на месте. Он не знал, чьи это люди — отца или уже Кая. Он не знал, сколько времени прошло с его исчезновения, не знал, какое решение мог принять Хванмён. Если это стража брата — он погибнет прежде, чем успеет назвать своё имя. Если это люди отца — всё равно нельзя быть уверенным, что среди них нет подкупленных. Слишком многое теперь зависело от того, кто услышит его первым. На мгновение мелькнула мысль: если стража Кая здесь, значит, брат обнаружил пустую яму. Значит, поиски начались. Но трое — слишком мало для настоящей облавы. Скорее, разведка. Или прочёсывание дальних границ. Это было похоже на людей отца, действующих осторожно и расчётливо. И всё же он не двинулся. Он позволил им проехать мимо, слушая, как звук копыт постепенно растворяется в лесной глубине, пока ночь не сомкнулась вновь плотной тишиной. Только тогда Чонгук медленно выбрался из кустов, ощущая, как от напряжения дрожат руки. Лес уже почти поглотила темнота, но это играло ему на руку. Он двинулся дальше, ступая осторожно, почти бесшумно. За недели истощения он стал легче, чем когда-либо прежде; ветви под его ногами не ломались, листья едва шуршали. Он сам удивился этой невесомости — она казалась странным, жестоким даром. Голод сводил живот болезненно, несмотря на то что по пути ему попадались дикие кусты малины, и он жадно срывал ягоды, почти не чувствуя их вкуса. Этого было мало — тело требовало больше, но времени не было. Останавливаться означало позволить страху догнать его. В эту ночь он не стал искать укрытия. Тьма скрывала его лучше любой пещеры, и под покровом ночи легче идти, чем лежать в ожидании рассвета. Он шёл, не позволяя себе думать о боли в ноге, о слабости, о том, как близко могла быть смерть всего несколькими днями ранее. До дворца оставалось не так много — если он правильно чувствовал направление. На востоке лес начал светлеть и редеть постепенно, будто нехотя отпускал его. Деревья становились ниже, между стволами появлялись просветы, и наконец впереди проступила линия стены — высокая, каменная, знакомая до боли. Башни дворца поднимались над утренним светом, холодные и величественные, словно и не было всех этих дней, ямы, крови, лихорадки и змей. Чонгук остановился на мгновение, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он добрался. Почти. Каждый следующий шаг давался тяжелее предыдущего. Раненая нога горела, повязка вновь пропиталась влагой и сукровицей, дыхание сбивалось, но он упрямо двигался вперёд, выходя из последних зарослей к дороге, ведущей к главным воротам. Стража стояла по обе стороны массивных створок. Копья — вертикально, щиты — при боку. Чуть поодаль начальник стражи о чём-то говорил с поваром, вышедшим, вероятно, по своим делам к внешним постройкам. Это был момент — редкий, живой, когда у ворот было больше, чем просто вооружённые лица. Один из стражников заметил движение первым. Его взгляд сузился, рука легла на древко копья. Начальник стражи Алан обернулся, увидел фигуру, ковыляющую из леса, и мгновенно потянулся к мечу. Чонгук шёл прямо к ним, не ускоряясь, но и не останавливаясь, упрямо опираясь на палку. Его одежда была изодрана, лицо осунулось, волосы спутались, даже всеми узнаваемая белая прядь была чёрной от грязи, а кожа казалась слишком бледной для живого человека. Он знал, как выглядит со стороны — не принц, а призрак. — Стой! — рявкнул Алан, уже выхватывая меч. И в тот же миг повар, прищурившись, всмотрелся в лицо приближающегося, заметив проблеск светлой брови и ресниц, и вдруг ахнул так громко, что звук отразился от камня стены. — Это же Его Высочество! Меч замер в воздухе. Алан сделал шаг вперёд, затем ещё один — и узнал. Узнал по глазам, по линии лица, по тому, как даже в таком состоянии Чонгук держал голову. — Ваше Высочество… — голос его сорвался. Он подбежал и успел подхватить омегу прежде, чем тот окончательно потерял равновесие, выронив палку из руки. Тело Чонгука оказалось легче, чем он ожидал, почти невесомым и горячим. Чонгук с усилием разомкнул пересохшие губы. Сознание уже начинало темнеть по краям, мир расплывался, но он знал: сейчас — главное. Он поднял взгляд на Алана, удерживая его всего несколькими нитями воли. — Лорд Кай… — голос звучал хрипло, но твёрдо. — Заключите его под стражу. Немедленно, — он сглотнул, и каждое слово теперь давалось, как шаг по лезвию. — Закройте ворота… никого не выпускать. И доложите королю… что наследный принц жив. Последняя фраза прозвучала тише, но в ней не было сомнения. Это было не просьбой — приказом. Начальник стражи побледнел. Он понял всё — не детали, но масштаб. Чонгук почувствовал, как напряжение, державшее его последние дни, наконец ослабло. Камень под ногами, крики, резкий приказ закрыть ворота — всё это уже отдалялось, становилось глухим эхом. Он больше не должен был держаться. И когда темнота окончательно накрыла его, он позволил себе упасть в неё — зная, что теперь он внутри стен, а не в лесу.

* * *

Amy Stroup — In the Shadows

Весть о возвращении наследного принца распространилась по дворцу не криком, а тяжёлым, вязким шёпотом, который медленно пропитывает каменные стены и остаётся в них надолго. Те, кто стоял поодаль у ворот в тот час, ещё много дней потом переглядывались, вспоминая, как из леса вышла фигура — неуверенная, истощённая, почти призрачная — и всё же державшаяся с тем по-королевски упрямым достоинством, которое не спутать ни с кем. Начальник стражи Алан, после повара узнавший принца, рассказывал позже, что в глазах Чонгука не было ни мольбы, ни растерянности, лишь холодное знание и приказ, произнесённый сквозь боль и усталость. Кай исчез в ту же ночь. Когда по дворцу уже шла тревожная молва, а караулы усиливали посты, он воспользовался одним из старых подземных ходов, о существовании которых знали лишь немногие и не все поимённо. Эти коридоры уходили глубоко под основание дворца, сплетаясь с более древними постройками, и часть из них не значилась ни в одном официальном своде. Позже выяснилось, что без помощи он бы не успел: двое слуг и один младший стражник, давно подкупленные обещаниями будущей милости, открыли ему проход. Их схватили ещё до рассвета и без лишних слов отправили в темницы, где они ожидали допроса, уже понимая, что ставки оказались выше любых обещаний. Самого Кая настигли на закате у восточной деревни, достаточно далёкой от дворца, чтобы его присутствие там выглядело не случайностью, а попыткой покинуть пределы столицы. Он был не один и явно рассчитывал продолжить путь к восточному портовому городу Талмиру, дабы перебраться на другой остров, а уже с него — на другой континент. Когда его доставили обратно, связанным и молчаливым, король уже отдал приказ заключить его в королевскую темницу до полного восстановления наследника. Камера была глубокой, холодной, лишённой света, и в этом не было демонстративной жестокости — лишь подчёркнутая отстранённость. Суд должен был последовать, но не раньше, чем Чонгук сможет говорить. Город тем временем жил слухами, которые невозможно было удержать ни угрозами, ни распоряжениями. Кто-то увидел, как принц вышел из леса и упал в руки начальнику стражи, уверял, что одежда его была изодрана дикими зверями, а лицо бледно, как у мертвеца. А после истории множились, менялись, обрастали лишними подробностями, но одно оставалось неизменным: наследник вернулся живым. Хванмён, понимая, что молчание может оказаться опаснее правды, распорядился объявить официальную версию о покушении. Гонец огласил её на главной площади: на наследного принца было совершено нападение, виновные будут найдены и наказаны, распространение ложных слухов о внутреннем расколе при дворе будет караться заключением. Формулировка была холодной и безличной, но в ней чувствовалась твёрдая рука короля, стремящегося удержать порядок. В покоях лекарей время текло иначе. После пропажи принца, прибывшие во дворец Арика и Даниэль, чьи лица осунулись от бессонницы в дороге за пару суток, с утра до вечера почти ни на шаг не отходили от выжившего и молча оплакивали погибшего Лино, о смерти которого узнали лишь по приезде. Он ведь был их другом с самого детства. Соран в покоях пасынка ночевала в кресле, сторожа его сон. Лекари работали без лишних слов: извлекли стрелу, очищали рану, боролись с воспалением и жаром, который возвращался волнами. Метка на затылке, поставленная без соития, требовала особого ухода; омежье тело действительно продолжало реагировать лихорадкой и истощением, и потому лечение было направлено не только на плоть, но и на сохранение сил. Три дня Чонгук молчал. Он лежал, бледный, исхудавший, и лишь глаза его оставались ясными, слишком ясными для человека, прошедшего через ад. На четвёртый день он попросил отца и, когда Хванмён остался с ним наедине вместе с Соран, рассказал всё без приукрашивания и без дрожи в голосе. Он говорил ровно, будто излагал хронику, и именно эта ровность заставляла стынуть кровь у присутствующих. Ни одна слеза не пролилась, ни один упрёк не сорвался с его губ, но холод, прозвучавший в его словах, оказался красноречивее любых криков. Слухи всё равно просочились наружу. Служанка подслушала обрывок разговора лекарей, передала его другой, та — третьей, и история начала жить собственной жизнью. Но все уже знали — принц меченый. Хванмён не стал публично касаться темы метки и по просьбе Чонгука не предпринял попыток унизить незаконнорождённого сына перед двором. Для внешнего мира это было покушение, не более. Внутреннее же разбирательство велось в тишине. Главный военный начальник Алан задействовал разведчиков, среди которых были и валкэрцы, известные своей выучкой и умением работать в тени. Лесных егерей, стороживших лачугу и участвовавших в погоне, нашли быстрее, чем ожидали. Они выдали себя сами: в одной из таверн, за кружкой пива, один из них удивлённо упомянул, мол, как принц со стрелой в ноге сумел добраться до дворца, и не поразительна ли сила в юном омеге. Но о стреле знали лишь лекари, близкие и те, кто её выпустил. Собеседник выпивавших оказался тайным человеком Алана. Уже на следующий день обоих егерей доставили в темницу, где под пытками вскрылось не только их участие в покушении, но и целая цепь прежних преступлений, тянувшаяся на годы. По приказу короля всех виновных держали без пищи столько дней, сколько Чонгук провёл в лесу, — пять, не считая времени в лачуге. Им давали лишь воду, и это было не жестом ярости, а холодным напоминанием, что хуже будет позже. Затем последовали казни. Одного подвергли колесованию на внутреннем дворе, и крики его разносились под сводами так, что даже слуги в дальних корпусах замирали, перекрещиваясь. Второго, натёртого солью и связанного, оставили под палящим солнцем; его стоны стихли лишь к вечеру, когда воздух стал прохладнее, но жизнь уже покинула его тело. Дворец видел многое, но подобной показательной расправы не помнили давно. Кая же по просьбе Чонгука не казнили сразу. Его оставили в темнице до полного восстановления наследника и кормили тем же, чем он кормил пленённого брата: ломтём хлеба и миской жидкой похлёбки. Это было не местью в горячке, а выверенным решением. Спустя несколько недель, когда Чонгук уже мог стоять без опоры и голос его вновь обрёл силу, Хванмён публично подтвердил его право как признанного Конклавом наследника выбрать казнь для сводного брата и присутствовать при её исполнении. И во взгляде короля в тот момент не было ни сомнения, ни колебания — лишь тяжёлая готовность принять выбор сына.

YAEL MEYER — THE HUNT

Утро казни было непривычно тихим. Даже дворцовые колокола, обычно звучавшие сдержанно и размеренно, казались глуше, будто каменные стены впитали в себя ожидание. В покоях наследника окна были распахнуты, и прохладный воздух скользил по тяжёлым шторам, принося запах влажной травы и ещё не прогретого солнцем камня. Чонгук сидел перед высоким зеркалом в резной раме, которое отражало его в полный рост. Он не спешил одеваться полностью — рубаха лежала на плечах, не завязанная у воротника, волосы спадали на виски, тёмные и чуть длиннее, чем прежде. В отражении он видел не мальчика, каким был ещё полтора месяца назад, и не того юношу, что выходил из леса, шатаясь от слабости и боли. Лицо стало строже, скулы — резче, взгляд — глубже и холоднее. В глазах больше не было того мягкого недоумения, с которым он когда-то смотрел на мир. Он смотрел на себя долго, почти бесстрастно, словно изучал чужого человека. Мысли возвращались не по порядку, а вспышками: влажная земля под щекой, глухой удар стрелы в ногу, запах гнили в яме, шипение, которое становилось фоном, пока он учился не бояться каждого звука. Он помнил холод дождя, стекавшего по корням, и то, как в темноте казалось, будто сама земля дышит рядом с ним. Помнил, как впервые после падения попытался пошевелиться — и понял, что жив. Эти дни не были уже кошмаром; они стали частью него, как шрам, который не исчезает, а лишь бледнеет. И всё же одно воспоминание возвращалось чаще других, что неудивительно — не боль, не страх, а ощущение чужой руки на коже, слишком уверенной, слишком властной. Он не позволял себе задерживаться в этом, но тело помнило быстрее разума. Даже сейчас, в безопасности собственных покоев, плечи были напряжены, словно ожидали прикосновения. И вот чьи-то пальцы коснулись его плеча, он вздрогнул. Резко, почти болезненно. В отражении он увидел, как чья-то рука тут же отдёрнулась, и только после этого услышал голос. — Извини… Мы звали, но ты не реагировал. Арика стояла чуть позади, опустив глаза, и в её лице было больше осторожности, чем обычно. Она понимала. Все они понимали, но именно она особенно чутко следила за тем, чтобы не нарушать невидимых границ. После того, что произошло в лачуге, никто из приближённых не позволял себе касаться его без явной необходимости. Насилие не исчезает вместе с раной; оно остаётся в теле, в памяти кожи, в инстинктивном напряжении мышц. И для исцеления требуются не дни — годы. Чонгук медленно выдохнул, заставляя пальцы расслабиться. — Всё в порядке, — ответил он спокойно, не отводя взгляда от зеркала, в котором заметил настороженный взгляд Даниэля, стоящего у его кровати. Его голос звучал ровно, почти мягко, но в нём не было прежней теплотой беззащитности. Это был голос человека, который пережил попытку уничтожения и теперь стоит перед зеркалом, зная, что через несколько часов станет свидетелем конца своего брата. Он поднялся. Движение было уверенным, хотя нога всё ещё отзывалась глухой тяжестью. Под брюками шрам от стрелы оставался скрытым, но он чувствовал его каждый раз, когда переносил вес тела. Поразительно, как он смог при такой ране выжить и добраться до дворца. Видимо, на адреналине. — Отец ждёт? — спросил он, уже завязывая ворот рубахи. — Да. Всё готово. Всё готово. Эти слова не вызвали в нём ни облегчения, ни тревоги. Лишь ясность. Он вновь взглянул на своё отражение. Тот, кто смотрел на него из зеркала, не был прежним Чонгуком — тем, что верил в простую логику порядка и не понимал убийства ради власти. Этот человек понимал теперь слишком многое. Он знал, что кровь на руках не всегда следствие жестокости; иногда это плата за выживание государства. И всё же в глубине взгляда оставалось нечто, что Кай так и не сумел уничтожить: не мягкость, но принцип. Он не хотел смерти брата из ярости. Он хотел завершения и справедливости. Чонгук расправил плечи, позволяя тяжёлому плащу лечь по спине ровными складками. Пальцы его больше не дрожали. — Идём, — произнёс он тихо. И в этом коротком слове было больше власти, чем в любом королевском указе. Путь к королевской темнице оказался длинным не по ощущениям — по самому устройству дворца. Они шли через внутренние галереи, по узким лестницам, спускались всё ниже, туда, где камень становился темнее и сырее, а воздух — тяжёлым и гулким. Двое стражей двигались впереди, шаг в шаг, их сапоги мерно отбивали ритм по плитам. За ними шёл Чонгук, по правую и левую руку — Арика и Даниэль, за спиной — ещё четверо вооружённых людей. Никто не разговаривал. Дворец словно замер, и даже те, кто стоял у дверей на постах, смотрели не прямо, а чуть в сторону, будто боялись встретиться со взглядом наследника в этот день. Слух о предстоящей казни уже разошёлся по внутренним покоям, но в коридорах не было ни придворных, ни слуг. Только стража. Только холодный камень. И ожидание. Когда тяжёлая решётка темницы открылась, запах сырости и железа ударил в лицо. В глубине зала горели факелы, их пламя колебалось, бросая рваные тени на стены. В дальней части помещения, у самой глухой стены, уже было приготовлено место. Камень был разбит, выдолблен в рост взрослого альфы — не слишком тесно, но и не свободно. Углубление позволяло стоять, едва шевелиться, поворачивать голову, но не более. Рядом лежали аккуратно сложенные кирпичи и чан с густым раствором. Клетка, где держали Кая, находилась чуть в стороне. Дверь отперли, и двое стражей ввели его под руки. Он был истощён, но не сломлен: лицо осунулось, волосы спутались, грязные щёки впали, однако спина оставалась прямой. Его запястья были закованы в тяжёлые браслеты, соединённые короткой цепью; шаги давались медленно, но он не позволил себе повиснуть на чужих руках. Чонгук остановился напротив него. Метка на затылке, скрытая тканью воротника, вспыхнула внезапным жжением, словно отозвалась на присутствие альфы. Он почувствовал это ясно, но не подал вида. — Лорд Кай, — произнёс он ровно, наблюдая, как старшего брата ставят в углубление, приковывая к скобам, почти таким же, что были в лачуге, — ты обвиняешься не только в покушении на жизнь наследника и в заговоре против короны. Ты виновен в убийстве королевской стражи, верной своему долгу. Ты виновен в смерти моего фрейлина Лино, которого ты лишил права жить на моих глазах, перерезав ему горло так, будто это была не жизнь, а досадная помеха. Ты виновен в том, что посягнул на честь крови и на саму основу закона. В темнице повисла густая тишина. — Ты говорил, что трон требует крови, — тише продолжил Чонгук, не повышая голоса. — Ты прав. Но кровь, пролитая предателем, — это не цена власти. Это её очищение. Кай смотрел на него снизу вверх исподлобья. В его взгляде всё ещё жила попытка усмешки, но она была уже не такой уверенной. Каменщики начали закладывать кирпичи. Раствор ложился густо, тяжело. Камень поднимался от пола к коленям, затем к поясу. Когда кладка достигла ключиц, Кай тихо усмехнулся. — Это всё? — хрипло бросил он. — Я просто умру в холоде. Ты мог придумать что-то страшнее. Не впечатляет. Чонгук сделал шаг вперёд. — Стойте, — приказал он. — Отойдите. Работа замерла. Каменщики отступили. Он приблизился вплотную к стене. Метка вновь дала о себе знать болезненным жаром, но он даже не моргнул. — Ты действительно думаешь, что я пришёл сюда за быстрой смертью для тебя? — его голос стал тише, и от этого — страшнее. — Ты лишил жизни тех, кто стоял между мной и смертью. Ты убил моего друга, который держал мою руку, когда я не мог дышать и говорить от боли. Лишил меня права достойно выйти замуж. Бросил меня в змеиную яму, рассчитывая, что я сгнию там в бреду. Ты метил меня, зная, что лихорадка может убить. Он повернул голову. По знаку страж принёс небольшой бочонок и поставил его у стены. — Ты говорил о более жестоких казнях? — продолжил Чонгук. — Ты их увидишь. Крышку сняли. Изнутри донёсся шорох — живой, частый, тревожный. Запах затхлой соломы и тёплой плоти поднялся к факелам. В глазах Кая впервые промелькнуло нечто иное — короткое, резкое напряжение. — Ты не посмеешь, — выдохнул он, но в голосе уже не было прежней насмешки. Чонгук не ответил. Он сам взял кирпич, медленно намазал его раствором и уложил на место, перекрывая часть пространства у груди. Затем кивнул. Бочонок подняли и наклонили. Голодных пищащих крыс вывалили прямо внутрь углубления, под незаложенную часть стены. Они упали на грудь и живот Кая, метнулись в стороны, начали метаться по ограниченному пространству, цепляясь когтями за ткань и кожу.

— Я никогда не уподоблюсь тебе.

Первый крик прорезал темницу резко, надрывно. Это был не насмешливый смешок. Это был вопль боли и внезапного ужаса. Крысы, одуревшие от голода, в тесноте начинали грызть всё, что оказывалось ближе и теплее. Ткань, кожу, плоть. Их писк смешивался с хриплыми криками альфы.

— Тогда какой из тебя вышел бы король?

Чонгук стоял рядом. Не вздрогнул. Не отвёл взгляда. Он снова взял кирпич. Намазал. Положил.

— Невозможно править государством, не запятнав рук кровью.

Крик перешёл в хрип. Кай дёргался, насколько позволяли скобы, но руки были прикованы к камню, тело зажато кирпичами и стеной. Крысы метались по груди, по шее, впивались в открытые участки кожи. Раствор ложился ряд за рядом. — Лино смотрел на меня так же — полным ужаса взглядом, — тихо сказал Чонгук, не глядя на лицо брата. — Ты не дал ему ни шанса. Он продолжал работу вместо каменщиков, словно исполнял обыденный долг. Крики гремели под сводами, отражались от камня, уходили в коридоры. В какой-то момент они стали прерывистыми, сорванными. Факелы дрожали от воздуха. Чонгук не обернулся. Он лишь смотрел, как стена поднимается выше, закрывая рот, затем нос, затем глаза. Последний кирпич лёг на место. Раствор размазали, выравнивая поверхность. В темнице остался только глухой, затихающий шорох за камнем — и запах извести. Чонгук отступил на шаг. Метка на затылке горела, но боль уже не властвовала над ним. Он не почувствовал облегчения. Только тишину.