Гром

В Москве весна наступала как-то боком. Илья Малинин вернулся в нее не героем, но и не беглецом, скорее, популярным рассказчиком. Желанным, ведь за всю долгую зиму в разъездах столица кипящего механизма соскучилась по чему-то такому простому и понятному, как перипетии малининского бума. Новым сердечным другом Ильи оказался Стива. Для города — Гога, но Илья упрямо называл его Стивой, как английского лорда, и Гога, то есть Степан Гоголев, улыбался и позволял. Стива удачно оказался киносценаристом — не тем, кто пишет про лишенную любовь, а тем, кто пишет про правильную любовь. Герои его фильмов строили электростанции и женились на колхозницах. Собрались в последнее время именно у Стивы, но квартира считалась Ильиной, потому что Илья её выбрал, Илья в ней жил, а Степа только платил и вовремя исчезал. Квартира эта расположилась на Малой Бронной, с огромными окнами и обоями в полоску, где на каждой полоске кто-то когда-то оставил след от шампанского. Илья лежал на турецкой низкой софе, поджав ноги, и рассказывал. Глаза горели. Рот улыбался — но не по-доброму, а так, как улыбаются кошки, когда мышь уже в лапах, но ещё жива. — Представляете, — говорил он, закидывая руку за голову, — Гуменник мой, Петенька, ну просто король бледности. Кожа-то у него дерево оливы, а бледнеет до состояния… вот как скатерть наша! Я же его на прощание поцеловал — а он сперва белый, как папиросная бумага. А потом красный, как знамя над Зимним. А потом вообще позеленел. Я думал, его стошнит от счастья прямо на свои стишки. Степа — высокий, светловолосый, с лицом мальчика из хорошей семьи, сидел в кресле напротив и не смеялся. — Ну и зачем ты так с ним, Илья? — Ах, Стива, — Илья сел, потянулся к бокалу с сухим токайским, который кто-то поставил рядом, — да чтобы он мучился. Петрушечке страдать полезно. Он пострадает — а потом такие стихи пишет! Вы не слышали его новых, про град, про поезда? Талантливый он. Просто глупый. — Глупый, потому что тебя выбрал? — уточнил Гога обиженно тихо. Илья замер на секунду. В комнате стало зябко — даже треск патефона, где крутили Вертинского, как-то притих. — Нет, — сказал Илья и вдруг засмеялся зло, громко, как выстрел в банке из-под консервов. — Глупый, потому что я его выбрал. Понимаешь, Стиви? Не он меня. Я. А он только краснеет да бледнеет. — И пишет стихи, — добавил кто-то из угла, невидимый в дыму. — И рифмы свои нескладные клеит, — кивнул Илья. — А без меня не напишет. Ну или напишет не те. Казённые. Скучные. С красным словцом. Для лозунгов и плакатов. Без меня он просто рабочий. А со мной — поэт. Стива, чувствуя свою неспособность повлиять на Илью, долго молчал, потом спросил то, что вертелось у всех на языке: — И что теперь? Ты его бросил злым и несчастным. Добился своего. Что он теперь напишет? Илья не ответил. Поднялся, прошёл к письменному столу Гоголева из красного дерева, с инкрустацией — подарок какого-то театрала, достал лист плотной бумаги. Конверт. Промокнул перо в чернильницу. — Ладно, уговорили, напишу ему письмо, — сказал он, не оборачиваясь. — Адрес допишите позже. — Писал Малинин стоя, чуть наклонившись, и Степа с краю видел, как дрожит рука Ильи — совсем чуть-чуть, так, что если бы не носился за Ильей третий год, не заметил бы. «Петр Олегович. В Москве весна, а в Петрограде, слышал, всё ещё метель. Так что оставайтесь там, где вам холоднее. Мне здесь теперь тепло. У меня новая квартира. Самая лучшая из возможных. Для людей, ничем не занятых, — таких, как я. Адрес приложу позже. Не для того, чтобы вы приехали. Вас никто не ждет, и ведь когда вы соберетесь ко мне в гости, я уже буду на полпути в Нью-Йорк. Ненавистный вам Малинин». Илья запечатал конверт сургучом — красным, как самый хитрый поцелуй. И написал на конверте размашисто: Петроград. Пречистенская набережная. Поэту Гуменнику. Лично. Потом он отдал письмо Стиве. — Отошли с кем-нибудь. Только не сегодня. Пусть потерпит денёк. Или два. — Илья, — Саша взял конверт, как берут мину, — ты же его мучаешь. За что? Илья посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого у людей внутри всё переворачивается. — За то, что из всех моих идиотов он реально ломанется в Америку, пока такие, как вы, будете держаться за свои насиженные места, — в комнате снова заиграл Вертинский — «Лиловый негр». Кто-то рассмеялся слишком громко, кто-то налил ещё. Стива сунул конверт во внутренний карман, бережно, как реликвию. — Так выпьем за Гуменника, чтоб мучился и писал хорошие стихи? — Илья слабо махнул бокалом, давая разрешение. — За Петрушечку. За единственного моего черствого сухаря… — Его черствый Гуменник, не могущий страдать даже сколько-нибудь эстетично, оказался на вкус слаще всех пирожных. — За то, что когда-нибудь он приедет в Москву по этому адресу. И тогда… тогда, наверное, начнётся настоящий ад. Пётр Гуменник получил письмо через три дня. Не сразу — секретарь из Союза положил его в папку «Текущее», а Гуменник не заглядывал в «Текущее», потому что писал поэму о Днепре и крепких плотинах. Поэма не шла. Днепр обернулся заказом казённым, плотины — резиновыми, а рифмы требовали одного: губы, скулы, поцелуи. Когда он увидел конверт — плотную бумагу, сургуч, знакомый размашистый почерк, — то сначала спрятал его под стопку других писем. Потом достал. Потом пил чай, держа конверт в руке, боясь открыть. Потом вскрыл ножом для бумаги, аккуратно, как вскрывают брюшную полость перед операцией. Прочитал. Один раз. Второй. Перечитал строчку «для людей, ничем не занятых, — таких, как я» — и вдруг улыбнулся. — Дурак, — сказал он пустой комнате. — Бездельник и пьяница. И стал собираться, чтобы успеть до того ужасного дня, когда Илья сбежит в свою Америку. Чемодан взял маленький — на два дня. Деньги — большие на всякий случай. Паспорт и рукопись недописанной поэмы про Днепр — чтобы было чем заняться в поезде. Только вот в поезде он ничего не писал. Всю ночь смотрел на снег за окном и думал. Зачем еду? Чтобы опять получить пощёчину? Чтобы что? Чтобы он? — Чтобы что? Ответ пришёл сам собой. Чтобы увидеть. Просто увидеть. А там — будь что будет. Адрес — Малая Бронная, квартира восемь — Гуменник узнал у Гоги по телефону. Гога, услышав голос из Петрограда, охнул и тут же всё выдал, потому что Илья приказал: «Если позвонит — скажи, где я, иначе я без него умру и буду преследовать тебя призраком всю жизнь». Он поднялся на второй этаж. Дверь не заперта. Вошёл, перед этим постучав. В прихожей валялись чужие калоши, две пары, одна маленькая, дамская, вторая — огромная, явно военная. На вешалке — пальто с бобровым воротником, шуба, чей-то картуз и длинный шарфик, лиловый, которым, если что, можно привязать Илью. В гостиной, на той самой турецкой софе, Илья сидел в полном одиночестве. Никаких любовников, никаких актрис. Только халат на голое тело, бокал с недопитым вином и раскрытый журнал европейской моды на коленях. — А, — сказал Илья, не поднимая головы. — Петрушечка пожаловал. А я думал, вы стихи про плотины пишете. — Приехал, — сказал Гуменник с порога. Не раздеваясь. — Вижу. И зачем? Гуменник шагнул в комнату. Снял пальто, бросил на стул. Подошёл к столу и положил на него конверт с адресом. — Ты… вы… вы написали: «Когда вы соберетесь ко мне в гости, я уже буду на полпути в Нью-Йорк». Илья, зачем? Зачем писать то, что вы не имеете в виду? Вы же здесь. Вы всегда здесь. Я знаю, где вы есть, даже когда вас нет. Илья медленно поднял голову от разглядывания картинок. В глазах его на этот раз никакой жестокости — только усталость, как у кота, которого разбудили среди бела дня. — А ты, Петя, стал смелее, — сказал он тихо. — В прошлый раз только бледнел. А теперь — целыми предложениями. Разговариваешь. Ах, как мы выросли. — Не уходи от ответа. — А я и не ухожу. — Илья отложил журнал. Встал, не запахивая халат — наплевав на голую грудь, на бледную кожу, на ключицы, которые могли бы свести с ума любого. — Я уеду, как только посчитаю нужным. А ты пока садись, выпей вина. — Я не пью вина в одиннадцать утра. — А я пью. Потому что я не могу жить вот так. — Гуменник остался стоять. Смотрел на Илью так, как смотрят на огонь — зная, что обожжёт, но не в силах отвести взгляд. — Живи как хочешь, только вот я зачем я тебе понадобился? — спросил он глухо. — Только чтобы ты мог надо мной смеяться? Илья подошёл ближе. Встал вплотную. Гуменник не отступил. Запах ириса стал невыносимым. — Нет, — сказал Илья, и голос его вдруг потерял всю насмешку, стал тихим, почти испуганным. — Я хочу, чтобы ты… чтобы ты прочитал мне стихи на прощание. Те, новые. Про грозу, град, океан. Я слышал, они хороши. — Я их сжёг, — усмехнулся Гуменник. — Ты сжёг? — Илья взял паузу разочарованную, тоскливую, отступил на шаг, посмотрел в окно — на Москву серую, сонную, ещё не проснувшуюся. — Но я не о том. Я хочу, чтобы ты написал что-то… про меня. Не ругательное. Не «продажная тварь». А так, как на самом деле. Если на самом деле что-то есть. Гуменник молчал долго. Потом шагнул к Илье, взял его за подбородок — холодно, требовательно, как берут больного за горло, чтобы посмотреть гортань. — Есть, — сказал он. — Только я не знаю, как это записать словами. Илья. Ты не общество. Ты — катастрофа. Ты — то, что случается раз в сто лет. И я, дурак, в эту катастрофу попал. И теперь не могу вылезти. — И Гуменник сделал то, чего не делал никогда. Обнял. Просто — обнял. Крепко, до хруста костей. Илья не отстранился. На секунду прижался щекой к плечу Петра — и замер, мог бы поцеловать, если бы знал, как не испортить момент, Пётр устал, только с рельсов, его нужно пощадить… Но вдруг Малинин вывернулся, отошёл, засмеялся — привычно, звонко, фальшиво: — Ну вот, растрогались. Петрушечка, выпейте вина. А я сейчас оденусь, и пойдём гулять по Москве. Я соберу сегодня столько людей, они по вам соскучились, прочитаешь им про Днепр. И заодно познакомлю с моим новым… ну, неважно с кем. — Новым? — Гуменник нахмурился. — Да, Стива… Ну, Степан Гоголь. — От имени друга сердце Гуменника сжалось большей болью, должно быть, он платил за эту шикарную квартиру, и именно он увезет Малинина в Нью-Йорк. А Малинин не слушал, ушёл в спальню переодеваться, хлопнул дверью. Гуменник остался стоять. Взял со стола бокал Ильи, выпил оставшееся вино одним глотком, сладкое, тёплое. Дверь открылась. Илья стоял в идеальном костюме, при галстуке, с папиросой в зубах. Такой же, как в Петрограде, — насмешливый, недосягаемый, прекрасный. Побежал разносить приглашения на вечер. — Мы не спим, — сказал Стива Петру при первой же встрече, будто оправдываясь. — Такое… не про нас. Просто он — мой театр. А я — его зритель. И этого довольно. Пётр не поверил, но и не стал проверять. Потому что проверять — значило бы ревновать, а ревновать Илью Малинина было себе дороже. Сидят кучкой в квартире на Малой Бронной. Поздний вечер, на столе — коньяк, яблоки, хрусталь. Илья снова в пошлом халате, но уже успевший накрасить губы кармином, чуть-чуть, только чтобы дразнить. Гуменник — в своём обычном, тёмном, с отложным воротничком, вот и все их контрасты налицо. — А, Пётр Михайлович, — Саша, художница, в общем-то безумно талантливая, но особо непримечательная, кивнула, разбирая мольберт у окна. — Слышала вашу новую поэму про Днепр. На собрании отрывок читали. Там один товарищ прослезился. — Товарищи не плачут, — буркнул Гуменник, косясь на Илью, который сидел в кресле, разговаривая с Гогой о какой-то сущей ерунде. — Плачут, — мягко возразил Стива. — Только слёзы у них текут по лбу и вискам, как пот. — Илья рассмеялся — коротко, без удовольствия. — Стива, не умничай. Лучше налей Петрушечке чаю. Он сегодня будет читать свои новые стихи. Не про Днепр. Про грозу. Я попросил его сообразить нам какое-то веселье. Петя, ты же что-то написал? Гуменник похлопал себя по карманам, достал старые мятые листы. Их было три, исписанных мелким, злым почерком. — Принёс, — сказал он. — Но не уверен, что стоит при… — Он запнулся и не договорил, потому что Илья вдруг встал, подошёл и полистал мелкие странички, выбирая что-то свое. — Читай, Петя, — шепнул Илья ему в ухо. — Для них. Для Стивы, он тоже по тебе скучал. А я послушаю. Он отошёл, взял со стола уже початый графин с коньяком, налил себе полный стакан, залпом выпил. И сел обратно в кресло — нога на ногу, папироса в зубах, глаза закрыты. Гости — человек семь: Стива, киношник благодатный, пара критиков, один композитор с вечным насморком — расселись кто куда. Саша заняла место у мольберта, но не рисовала, просто сжимала уголь в кулаке. Он читал хорошо. С надрывом, с остановками, с глухим баритоном, от которого у женщин подкашиваются ноги, а мужчины вспоминают свою первую несчастную любовь. Стихи больные, про грозу, про разлуку, про корабли в океане. Про Илью. Потому что когда Гуменник доходил до строчки «твой смех — щипцы моего бесталанта», он смотрел не на бумагу, а в кресло, где Илья сидел с закрытыми глазами. Илья не открывал глаз, запоминал каждую строчку. Только губы чуть заметно двигались — будто он записывал на подкорку. Пока Гуменник делал паузу — перевести дыхание, глотнуть чаю, — Стива наклонился к Илье и заговорил вполголоса, так, чтобы слышал только он: — Ты же видишь. — Илья открыл один глаз, нежный, голубой, блестящий, как мокрая галька. — Я же уже говорил, Стива. Ему нужны такие стихи. Иначе это всё — просто работа. Заказ. План. Соцреализм с человеческим лицом. — Сейчас в нашей стране даже поэт — это работа, — тихо сказал Стива. — У него план, у него премия, у него квартира в Петрограде, даже секретарь смазливый бегает по его поручениям. Он должен писать про Днепр, и тогда вечность будет счастлив. — Не будет он счастлив без меня, — отрезал Илья, но без жестокости, скорее с тоской. — Он напишет не о плотине, а… обо мне. И тогда. — Что тогда? — Тогда я дам ему шанс. И он станет счастливым. Саша, слыша это, сжала уголь так, что тот хрустнул, оставив на ладони чёрный след. Стива долго молчал, глядя, как Гуменник достаёт из кармана последний лист — самый тонкий, самый смятый, на котором уместилось всего восемь строк. — Если ты дашь ему шанс, — сказал Стива еле слышно, — он станет только несчастным, как и все мы. В этот момент Гуменник поднял голову и посмотрел прямо на Илью. Прочёл последнюю строфу — так тихо, что пришлось затаить дыхание: …И если ты уйдёшь, я не закричу. Я соберу твои кости в жестяную кружку И выпью залпом, помолчу. Гул аплодисментов — неуверенный, потому что никто не понял, можно ли хлопать после такого. Кто-то кашлянул. Композитор с насморком всхлипнул. Илья медленно открыл оба глаза. Посмотрел на Гуменника, потом на Стиву. — Видишь? — сказал он ему одними губами. — Получше, чем про величие нашей необъятной. Саша всё-всё видела и всё-всё слышала, только подняла сломанный уголь, приложила к холсту и начала рисовать — быстрыми, нервными штрихами. Она рисовала двоих: одного — высокого, стоящего с листом бумаги, второго — в кресле, с закрытыми глазами. И вокруг них — грозу. И корабль штрихами, скорее даже ощущениями. А Илья вдруг поднялся, шагнул к Гуменнику, забрал у него из рук последний лист, прочитал про себя, усмехнулся — и вернул. — Плохо, — сказал он. — «Соберу твои кости в жестяную кружку» — это пошлость. Кости нельзя собрать. — Он снова налил себе коньяку — уже третий стакан — и выпил медленно, маленькими глотками, как пьют лекарство. Они стояли друг напротив друга — в комнате, полной людей, но совершенно одни. Саша в углу рисовала, уголь ломался. Линия шла криво. Гоголев видел всё, обиделся первый и ушел, за ним побежала девчонка, бесконечно в него влюбленная, а за нею композитор, и так потихоньку квартира медленно пустела. Никто не прощался, ведь каждый знал, что скоро все снова встретятся и снова какой-то влюбленный поэт прочитает стихи. Чтобы общество исключительное не умерло от скуки. Гуменник подхватил его, когда Малинин, опрокинув последний бокал, сделал два шага к выходу и вдруг осел, путаясь в собственных ногах, в халате, в невидимых нитях, что тянулись от него к каждому предмету в этой комнате. — Посмешаще, — прошептал Пётр, не зная, к кому обращается — к Илье или к себе. — Нажрался как сапожник. — Я не сапожник, — пробормотал Илья, уткнувшись носом в плечо Петра. — Я муза… их всех. — Идём. Спать. — Вместе только ты не приставай, хорошо? — Порознь, Малинин. — Илья засмеялся разочарованно, пьяно, беззащитно, того смеха Гуменник не слышал от него никогда. В этом смехе не было яда. Было что-то детское, сломанное, от чего сердце защемило. Они шли по коридору. Илья цеплялся за косяки, за рукав пиджака Гуменника, за воздух. Потом вдруг развернулся всем телом, ткнулся губами в шею Петра прямо в то место, где бьётся самая главная жила. — Петя, — выдохнул он. — Тёплый. Как печка. — Ты никакой, Илья, — сказал Гуменник, но не отстранился. В роскошной спальне темно. На кровати, неубранной с самого утра, смятая простыня, подушка без наволочки, раскрытая карта с пометками на полу. Илья рухнул на кровать спиной, утянув за собой Петра за руку. Тот не удержался — упал рядом на бок, как подкошенный. И в эту секунду Илья, не открывая глаз, потянулся к нему — медленно, нежно, раскрытыми губами к его губам. Поцелуй длился больше четырёх секунд. Может, десять. Может, вечность. Илья прижимал Петра к себе за плечи, гладил пальцами его затылок, волосы, шею — жадно, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, как дым от сожжённых стихов. Гуменник не мог дышать. Не потому, что нечем, — потому что боялся спугнуть. Всё внутри него замерло, застыло, как ртуть в разбитом градуснике. Боже мой. Он меня целует. Он. Меня. По-настоящему. Но в голове тут же включилось другое, холодное, честное: Он пьян. Он не вспомнит. Завтра скажет, что это было не всерьёз. Или скажет, что ничего не было. Но вместе с тем продолжал целовать мягко, податливо раскрывал губы, впускал его ласковый язык, вёл своим по ряду зубов, слизывая с неба вкус всего выпитого. Чистое наслаждение — быть в плену этих губ, мочь вести и вестись на него. Илья отстранился первым. Посмотрел на Петра мутными, уже почти ничего не видящими глазами, улыбнулся — и закрыл их. Руки его разжались. Дыхание стало ровным, глубоким. Он уснул. Прямо так, всё ещё улыбающийся. Пётр лежал рядом, смотрел в потолок и слышал, как стучит его собственное сердце — так громко, что, наверное, слышно было в Кремле. Не могу. Не могу быть с ним, когда он пьян. Не хочу быть ещё одним, кто взял его по дешёвке. Он осторожно высвободил руку. Поднялся. Поправил на Илье одеяло, скрыл голые части тела от глаз своих ревнивых. Постоял секунду, глядя на спящего, на его открытые губы, на тёмные ресницы, дрожащие во сне. — Спи, — сказал он шёпотом. — Завтра я буду ненавидеть тебя с новой силой. В гостиной было пусто. Гости разошлись, когда услышали, как хлопнула дверь спальни. Саша ушла последней, оставила на столе недопитый чай и мольберт, на котором всё ещё маячил незаконченный портрет: двое, гроза, какое-то плавательное судно. Гуменник ходил по комнате, как зверь в клетке. Остановился у книжной полки — той, что Илья называл «алтарём». Там стояли книги все на английском, какой-то дореволюционный белый писатель, которого уже не издавали, и — странная стопка. Розовые, синие, жёлтые листочки, перетянутые ниточкой. Бумажки. Конфетные обёртки. Салфетки. Клочки из блокнотов. Гуменник вытащил один — и замер. Это был его стих, про поцелуй как нож в конторском листе. Переписанный рукой Ильи. Красивым, старинным почерком, с завитушками. Без единой помарки. Дальше — второй. Про разлуку. «Я шёл к тебе сквозь белые проёмы». Переписан. На обороте — какой-то счёт из ресторана. Третий. Четвёртый. Пятый. Все, которые Гуменник читал при людях. Все, которые сжигал. Все, которыми Илья при всех насмехался, которых требовал вслух, а потом хохотал: «Пошлость!» Они спрятались здесь. Все. От первого с тихим признанием в любви по юности еще пять лет назад до последнего, самого обидного, где «продажная тварь». Илья переписал их по памяти — аккуратно, словно священное писание. Даже тот, что Гуменник сжёг у Дикиджи. Даже тот, которого никто не слышал, кроме них двоих. Пётр опустился на стул. Руки его дрожали. Он перебирал листочки — розовые, зелёные, с пятнами от вина, от слёз? — и не мог дышать. Он сохранил. Всё. Даже то, что его оскорбляет. Даже то, что его уничтожает. В самом низу стопки лежал лист из толстой писчей бумаги. Пётр провёл пальцем по этим строчкам. «Ты жжёшь при всех, я таю, я горю». — Посмешище, — повторил он, но теперь — точно про Илью. — Зачем ты это хранишь? Зачем мучаешь себя? Зачем мучаешь меня? — Гуменник сидел в гостиной до четырёх утра. Перечитывал. Клал на место. Брал снова. А в четвёртом часу взял чистый лист — тот, что остался от Ильиной писчей бумаги — и написал одно-единственное слово:

люблю

Положил лист на стопку. Затушил лампу. И ушёл в другую комнату — на диван, под чужое одеяло, потому что в спальню к Илье войти не решился. Завтра он скидает все тряпки Ильи в чемодан свой, набьет деньгами и оформит им переезд подальше от того буйства страстей, в котором, казалось, уже нет места ни ему, ни Малинину.