Чужие привычки

Темнота пришла не сразу. Сначала были звуки — море, тяжёлое, давящее. Волны бились о камни с глухим, ритмичным звуком, и этот звук был везде — в голове, в груди, в каждой клетке, которая отказывалась подчиняться. Потом запах — соль, водоросли, что-то металлическое, липкое, как кровь. Потом руки — не её, чужие, которые гладили волосы, заплетали, укладывали, поправляли каждую прядь, и это было так правильно, так аккуратно, так... заботливо, что хотелось кричать, но голос не выходил, застревал где-то в горле, в пищеводе, в лёгких, в каждой клетке, которая замирала и ждала, когда же это закончится. Фадиме проснулась рывком — не от крика, она давно разучилась кричать во сне, это умение исчезло вместе со многими другими, в той темноте, о которой она не говорила, — а от того, что сердце колотилось где-то в горле и не хотело возвращаться в грудную клетку. Комната была тёмной, только свет из окна — серый, предрассветный, тот самый час, когда море и небо сливаются в одну бесконечную массу, — падал полосами на пол, на старый ковёр, на стул, на котором висела вчерашняя одежда. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и дышала — глубоко, медленно, как учили на курсах психологической разгрузки, которые она ненавидела всей душой и которые теперь спасали ей жизнь, потому что без них она бы, наверное, задохнулась ещё тогда, в той комнате с белыми стенами и равнодушными врачами. Семь. Три. Восемь. Пять. Девять. Два. Шесть. Она считала не цифры — удары сердца, которые постепенно замедлялись, возвращались в нормальный ритм, как часы, которые перестали спешить. Тело было чужим — тяжёлым, ватным, непослушным, будто кто-то выкачал из него все силы и оставил только оболочку, которая двигалась по инерции. Она ненавидела это чувство. Ненавидела, когда тело не слушалось. Когда оно напоминало ей о том, что она не контролирует всё вокруг. Что есть вещи, которые сильнее её воли, её подготовки, её брони, которую она строила годами. Что она до сих пор — несмотря на годы, на то, что она стала сильнее, умнее, злее, холоднее, — она всё ещё там, в той темноте, где чужие руки гладили её волосы и чей-то голос — тихий, вкрадчивый, как у человека, который привык, что ему подчиняются, — говорил “тише, не дёргайся, всё нормально”, и от этого становилось только хуже. Фадиме встала, и пол под ногами был холодным, будто она наступила на лёд. Прошла в ванную, не включая свет — знала каждую дверь, каждый угол, каждую вещь, которая лежала на своих местах. Включила воду — холодную, чтобы отрезвить, потому что горячая усыпляла, расслабляла, заставляла забываться, а забываться было нельзя, — умылась, посмотрела в зеркало. На неё смотрела чужая женщина — с кругами под глазами, которые стали глубже за последние дни, с впалыми щеками, с взглядом, который она не узнавала, потому что он был слишком пустым, слишком потерянным, слишком похожим на тот, который она запомнила тогда, семь лет назад. Фадиме отвернулась, вытерла лицо полотенцем и вышла, не глядя на своё отражение. Кофе она пила стоя, глядя в окно на море, которое было таким же серым, как и она сама, как её настроение, как все мысли, которые она пыталась отогнать. Вкуса она не чувствовала — только горечь, которая стала привычной, почти родной, въелась в язык настолько, что она уже не помнила, каким был кофе без неё. На столе лежали папки — дело Дерьи, распечатки, фотографии, которые она изучала до двух ночи, пока глаза не начали слезиться и буквы не расплылись в серые пятна. Она смотрела на них и думала о том, что сегодня нужно сделать. Фонд. Пекарня. Аптека. Халит-бей. Керем. Слишком много имён, слишком мало ответов, слишком мало времени, которого у них, возможно, уже не осталось. Телефон на столе завибрировал. Фадиме посмотрела на экран — Элени. Племянница не любила звонить, предпочитала сообщения, и этот звонок в такую рань значил, что она волнуется. Фадиме не взяла трубку, но ответила сообщением: «Всё хорошо. Работаю. Не волнуйся». Отправила и тут же пожалела: слишком сухо, слишком коротко, Элени поймёт, что она врёт. Пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. Она посмотрела на свои руки и не узнала их — они были чужими, слишком бледными, слишком тонкими, с синими прожилками, которые проступали сквозь кожу. Фадиме поставила кружку на стол, отвернулась от окна. Хватит. Не время. Не место. Она оделась быстро — джинсы, свитер, тот же самый, тёмно-зелёный, который потерял форму и теперь висел на ней мешком, — потому что времени не было, а выбирать было не из чего, да и кто бы смотрел, в каком она свитере, когда речь шла о жизни и смерти. Волосы затянула в хвост — туго, чтобы ни одна прядь не выбивалась, чтобы никто не увидел, что они дрожат. В зеркало не смотрела, и когда прошла мимо прихожей, глаза сами отвелись в сторону, туда, где висело старое, потускневшее зеркало, которое она когда-то хотела выбросить, но так и не выбросила, потому что боялась, что без него потеряет себя окончательно.

***

В отдел она вошла раньше всех — как всегда, за полчаса до начала смены, когда лампы ещё гудели ровно, монотонно, и этот звук действовал на нервы, но она уже привыкла, как привыкают к шуму поездов, когда живёшь рядом с вокзалом. Свет был тусклым, серым, таким же, как небо за окном, и тени от столов падали на пол длинными, костлявыми пальцами, которые тянулись к стенам. Фадиме села за свой стол, включила компьютер, разложила папки, но вместо того чтобы открыть первую, замерла, глядя на экран, который загружался. В голове вдруг всплыл обрывок — рука на волосах, пальцы, перебирающие пряди, медленно, аккуратно, с какой-то ужасающей нежностью. Она моргнула, и картинка исчезла, но от неё остался холод — липкий, противный, который сел под ложечкой и не проходил. Рука сама потянулась к волосам — не к челке, а к затылку, туда, где хвост был затянут туго, почти до боли. Фадиме отдёрнула пальцы. Она не помнила, когда начала это делать. Проверять, на месте ли хвост, не выбилась ли прядь, не рассыпалась ли броня, которую она строила годами. Она сделала глубокий вдох и открыла первую папку перед ней. Буквы прыгали перед глазами, и она прочитала одну и ту же строчку три раза, прежде чем поняла её смысл. «Свидетельница Зейнеп А., 19 лет...» — она знала это наизусть. Знала каждое слово, каждое показание, каждую паузу, которую сделала Зейнеп, когда говорила о подруге. Но сегодня буквы расплывались, и она закрыла глаза, чтобы сбросить противное наваждение. Вошёл Рыза — с кружкой чая, с пятном на рубашке, которое сегодня было особенно ярким, оранжево-жёлтым, будто он уронил на себя что-то с карри, с таким видом, будто он не спал всю ночь, хотя она знала, что он спит как убитый всегда, несмотря ни на что, даже когда в городе находили тела. Он кивнул ей, сел за свой стол, отхлебнул чай, поморщился. — Кто чай заваривал? — Ты сам, — ответила Фадиме, не поднимая головы, потому что знала: если она поднимет глаза, то увидит его лицо, и ей придётся улыбнуться, а улыбаться она сейчас не могла. — А, ну да. — Он поставил кружку и начал перекладывать бумаги, шурша ими с таким усердием, будто хотел навести порядок во всём мире, а не только на своём столе. — Тогда я пересластил. Как обычно. Фадиме не ответила. Она читала показания свидетелей, в сотый раз, наверное, и пыталась найти то, что упустила. То, что было на поверхности, но она не видела из-за усталости, из-за кошмара, из-за того, что её тело помнило то, что мозг пытался забыть. То, что скрывалось за дежурными фразами. Сколько раз она сама говорила эти слова? Сотни. Тысячи. Каждый раз, когда кто-то спрашивал, как у неё дела. «Всё нормально». «Не бери в голову». «Я сама разберусь». Гезеп пришёл через полчаса — в чёрной водолазке, которая подчёркивала широкие плечи и делала его похожим на человека, который только что вернулся с тренировки, а не после бессонной ночи. Небритость на его лице стала почти недельной, и Фадиме подумала, что она идёт ему больше, чем гладко выбритый подбородок, хотя она никогда не сказала бы этого вслух. Начальник кивнул Рызе, затем Фадиме, прошёл в свой кабинет, но дверь не закрыл — чтобы слышать всё, что происходит, каждое слово, каждый шорох, каждое подозрительное движение. Фадиме знала этот приём. Гезеп хотел быть в курсе всего, знать каждую деталь, каждое показание, каждую версию. Он не доверял никому — даже ей. Или особенно ей, сложно было сказать.. Она слышала, как он включил чайник, как зашуршали бумаги, как он вздохнул — тяжело, протяжно, будто нёс на плечах весь город. Потом позвал: — Фадиме, зайди. Она взяла папки и вошла. Гезеп сидел за столом, постукивая пальцами по столешнице. Это была его привычка — когда он нервничал, он начинал стучать, и ритм всегда был одинаковым: три быстрых удара, пауза, два медленных. Будто отбивал какую-то дробь, которую знал только он. Пальцы бегали быстро, как барабанная дробь, и этот звук действовал на всех в радиусе десяти метров, заставляя напрягаться даже тех, кто не был в курсе его настроения. Фадиме села напротив, положила папки на стол, но не открыла. — Что у нас по вчерашнему, напомни? — Фонд: директор подозрительный, угрожал, вызывал в кабинет. Алиби — жена. Проверим. Пекарня: кто-то ждал её возле работы, машина — тёмный седан, но свидетельница не запомнила номера. Аптека: брат дал ей деньги на лекарства, но не знает, какие именно. — Она сделала паузу, выдохнула и продолжила. — Три года назад. Похожее дело. Сирота. Волнорез. Ткань в руке. Дело закрыли как несчастный случай. — Нермин Т., — Гезеп взял папку, пролистал, и его пальцы на секунду замерли, прежде чем продолжить свою дробь. — Что по ней? — Травма головы, не ножевое. Но лоскут — тот же. По описанию. — Описание — это не доказательство. — Он посмотрел на неё, и Фадиме заметила, что его глаза были красными, будто он не спал ещё дольше, чем она. Но голос оставался ровным, как всегда. — Я знаю. — Она не стала спорить. — Но совпадений слишком много. Место, кусок ткани, социальный статус жертвы. — Сегодня что делаем? — Фонд, — ответила Фадиме, и почувствовала, как пальцы сами сжали ручку, которую она держала в руке, — слишком сильно, до боли в суставах. — Официальный запрос на документы. Журнал встреч. Камеры. Список сотрудников. И алиби Халита. Проверим жену. — Фериде поможет с запросами. — Гезеп кивнул. — Скажи ей, что нужно. — Скажу. — Эюпхан? — Пекарня. Должен принести что-то по камерам. По аптекам — тоже он. — Хорошо. — Он снова кивнул, и его пальцы на секунду замерли, прежде чем он убрал руки под стол, пряча их от её глаз. — Через час совещание. Всем быть. Фадиме вышла, закрыла за собой дверь и села за свой стол, чувствуя, как голова кружится. В висках стучало — не больно, но навязчиво, как метроном, который отсчитывал секунды до того, как она снова увидит чужие руки на своих волосах. Она закрыла глаза на секунду, сделала вдох, выдох. Открыла. Рядом с её клавиатурой лежала ручка — синяя, с колпачком, который она никогда не снимала, потому что боялась потерять. Она взяла её, покрутила в пальцах, положила на место. Не помогло. Рыза уже перебирал бумаги, раскладывал их по папкам, бормоча что-то под нос — наверное, проклинал бюрократию, которая заставляла его заполнять одни и те же формы уже в десятый раз. Вскоре подтянулись остальные. Эюпхан вошёл с таким видом, будто его разбудили на час раньше, чем он планировал, — заплывшие глаза, кружка с кофе в руке, волосы, которые он не удосужился причесать, и рубашка, пуговицы на которой были застёгнуты вразнобой. Он сел напротив Фадиме, не глядя на неё, и уткнулся в свой монитор. Фадиме видела, как его пальцы замерли над клавиатурой — он ждал, когда загрузится экран, когда появятся письма, когда начнётся новый день, который он, судя по лицу, ненавидел уже сейчас. Исо появился через несколько минут — с блокнотом в руке, с лёгкой, почти ленивой улыбкой, которая бесила всех, особенно Эюпхана, потому что она означала, что он чувствует себя здесь как дома, хотя этого здесь не было и быть не могло. Он сел за свой стол — в углу, откуда был виден весь кабинет, откуда можно было наблюдать за каждым, не попадаясь на глаза, — и открыл блокнот, готовый записывать, наблюдать, делать выводы. Фадиме заметила, что он не пил кофе — и это раздражало её больше, чем его улыбка. Потому что сама без кофе не могла говорить связно, а Фуртуна, кажется, вообще не нуждался в стимуляторах. Он всегда был собранным, спокойным, как будто спал по восемь часов каждую ночь и медитировал по утрам, и это было неправильно, неестественно, подозрительно. Гезеп вышел из кабинета, встал у своего стола, обвёл всех взглядом. Его пальцы снова застучали по столу — три удара, пауза, два. Фадиме считала автоматически, не задумываясь. — Начнём, — сказал он. — Фадиме. Фадиме выпрямилась на стуле, положила руки на стол, чтобы не было видно, как они дрожат. — Фонд: опросили сотрудников. Директор, Халит Б., угрожал жертве, вызывал в кабинет раз в неделю. Сотрудники подтверждают — одна женщина слышала фразу «ты потеряешь всё». Алиби — жена. Проверим. Эюпахан, тебе слово. — Пекарня: по словам коллег, возле работы Дерью ждала машина, тёмный седан, несколько вечеров подряд. Марку не запомнили, описание неточное. — Кто видел? — уточнила Исо, удостоившись недовольного взгляда Эюпхана. — Одна из работниц, пожилая женщина, работает ночные смены. Запомнила, что машина стояла в одном и том же месте, в одно и то же время. Каждый раз. Будто ждала. — Она может описать водителя? — Нет, только силуэт. Мужчина, не вышел из машины. — Твоя задача, — Гезеп повернулся к говорившему, — добыть картинку. Камеры, свидетели, что угодно. Мне нужна машина. Номер, марка, что-то, за что можно зацепиться. — Я вчера уже... — Сегодня доделаешь. — Гезеп перебил, и его пальцы застучали быстрее. — Фадиме, что по аптеке? — Брат дал деньги на лекарства, но не знает, какие именно. Аптек в районе три, плюс одна на маршруте от дома до работы. Сегодня проверим. — Фуртуна, — Гезеп повернулся к нему. Исо поднял голову, смотрел спокойно, не моргая, и Фадиме вдруг подумала, что он тоже, наверное, не спал этой ночью, потому что у него под глазами залегли тени, которые она раньше не замечала. Но голос был ровным, как всегда. — Вчера мы с Фадиме съездили в архив. Три года назад — похожее дело. Девушка, сирота, двадцать лет. Тело у волнореза. В руке — лоскут ткани, похожий по описанию. Причина смерти — травма головы. — Похожий или такой же? — спросил Гезеп. — Похожий, — ответил Исо. — Ткань старая, описание неточное, но есть совпадения. Дело закрыли как несчастный случай. Свидетелей нет, подозреваемых нет. Гезеп помолчал, постучал по столу. Фадиме ждала. — Проверим, — сказал он наконец. — Рыза, ты поднимешь материалы по Нермин Т. — Уже, — ответил тот. — Сегодня принесу. — Хорошо. — Гезеп посмотрел на часы, и Фадиме заметила, что он сделал это не глядя, автоматически, как всегда. — Фадиме, ты сегодня с Исо работаешь в фонде. Официальный запрос на документы — журналы, камеры, списки. Фериде подготовит. Эюпхан, твоё — пекарня и аптеки. Рыза — архив. Всем всё ясно? Фадиме кивнула, Эюпхан буркнул что-то невнятное, Исо кивнул тоже. Гезеп развернулся и ушёл в кабинет, оставив дверь открытой. Эюпхан повернулся к Фадиме, и в его глазах было что-то — может быть, обида от того, что его перебили, а может быть, что-то ещё, более сложное, что она не хотела разбирать. — Пекарня, — сказал он, доставая ноутбук. — Я туда утром снова ездил. Есть кадры. Он повернул экран, и Фадиме увидела размытое чёрно-белое изображение. Тёмный силуэт машины у обочины, фары, которые светили в пустоту. На заднем плане — фонарь, который мигал через каждые несколько секунд, и тени, которые двигались, но не приближались. — Одна камера на соседнем здании, — пояснил он. — Плохое качество, но видно машину. Седан, тёмный, стоит у обочины. И Дерья возле неё. Фадиме всмотрелась в изображение. Девушка стояла спиной к камере, её силуэт был размытым, но она узнала бы его где угодно — худые плечи, опущенная голова, руки, которые висели вдоль тела. Из окна машины виднелся силуэт — мужской, в тёмной одежде, с рукой, опущенной на дверь. — Номер? — спросила она. — Не видно, — ответил Эюпхан. — Но по времени совпадает. Та же машина, то же место, несколько дней подряд. Эюпхан переключил кадр, приблизил дату и время в углу экрана. — Кадры за три дня до исчезновения и за день до, — уточнил он. — Один раз — вечером того же дня, когда она пропала. Время совпадает с её выходом из пекарни после ночной смены. Машина ждала. — Марка? — «Тойота», скорее всего. Я отправил запрос в базу. Фадиме записала в блокнот: «Тойота, тёмный седан, кадры с камеры у пекарни, рука в тёмном рукаве». Пальцы не слушались — буквы прыгали, строчки съезжали, и она переписала всё заново, стараясь, чтобы было разборчиво. — Молодец, — сказала она, и Эюпхан чуть заметно улыбнулся — первый раз за всё утро. Исо подошёл к столу, взглянул на экран, не прикасаясь к нему. — Человек в машине не выходит, — заметил он. — Ждёт. Рука опущена — не курит, не держит телефон. Просто ждёт. — И что это значит? — спросил Эюпхан с вызовом. — Воу-воу, полегче, ковбой. Может быть, ничего, — ответил Исо, отходя к своему столу. — А может быть, он ждал её. Не случайно, а системно. Изучал её маршруты, привычки, время возвращения домой. — Ты вечно всё усложняешь, Фуртуна. — А ты вечно всё упрощаешь, сладкий. Наверное, поэтому мы и работаем вместе. Эюпхан хотел ответить — Фадиме видела, как его лицо покраснело, а пальцы сжали край стола, — но Гезеп из кабинета кашлянул, и он промолчал, только стиснул зубы, а затем уткнулся в экран, отвернувшись. Фадиме встала, взяла папку и направилась к выходу. Исо поднялся следом, без слов. В дверях кабинета Гезепа она остановилась — хотела уже шагнуть в коридор, но в этот момент дверь с шумом распахнулась, и в кабинет вошла Фериде. Чёрное пальто, папка под мышкой, щёки раскраснелись от быстрой ходьбы. Двигалась она легко, почти невесомо, как будто беременность была для неё не обузой, а ещё одним источником энергии. — Ты почему не отвечаешь на звонки? — спросила она у Гезепа, не здороваясь, и голос её звучал строго, но Фадиме уловила в нём что-то другое — беспокойство, которое пряталось за маской прокурора. — Я тебе три раза звонила. Гезеп поднял голову от бумаг и посмотрел на жену. Его пальцы, которые только что стучали дробь, замерли. Он потянулся к телефону, лежащему на краю стола, и только сейчас заметил мигающий индикатор пропущенных вызовов. — Батарея села, — сказал он виновато, и Фадиме показалось, что она слышит в его голосе то же самое — не оправдание, а скорее желание успокоить. — Я не заметил. Фериде подошла к нему, положила папку на стол и только потом перевела взгляд на Фадиме и Исо. — Вы ещё здесь? — спросила она, и в её голосе не было удивления — скорее констатация факта, смешанная с лёгким одобрением. — Уходим уже, — ответила Фадиме. Фериде кивнула, и Гезеп, не говоря ни слова, подвинул ей свой стул — тот, на котором только что сидел сам. Фериде села, не благодаря, и тут же потянулась к его кружке — старой, потёртой, с трещиной на дне, которую он не выкидывал. Сделала глоток, поморщилась. — Кофе, — сказала она с укоризной. — В моём положении нельзя столько кофе. — Это мой кофе, — ответил Гезеп, но в его голосе не было возражения, только тёплая, почти детская виноватость. — Вот именно, — Фериде поставила кружку на стол и накрыла его руку своей, поверх бумаг, которые он только что перебирал. — Твой. А тебе нельзя столько кофе. У тебя давление. Гезеп не убрал руку. Посмотрел на неё — и Фадиме вдруг стало неловко, будто она подглядывает за чем-то, что не предназначено для чужих глаз. Фадиме отвела взгляд, шагнула в коридор. Исо, который ждал её у выхода, ничего не спросил. Только посмотрел — коротко, как он умел, — и отвернулся. В коридоре девушка остановилась на секунду, прижалась лбом к холодной стене, закрыла глаза. В голове снова всплыл обрывок — руки, которые гладили волосы, заплетали, укладывали. Она открыла глаза, сделала шаг, ещё один, не глядя на Исо, который стоял в двух шагах и ждал. — Ты в порядке? — спросил он. — В полном. В его голосе было не любопытство, а скорее утверждение, которое она не хотела слышать. Фадиме пошла быстрее, и он зашагал рядом, не обгоняя, не отставая, как тень, от которой нельзя было избавиться.

***

Фонд встретил их той же суетой, что и вчера. Люди сидели на пластиковых стульях в приёмной, держали папки, справки, надежды, которые, возможно, никогда не сбудутся. Дети бегали по коридорам, и их крики — радостные, беззаботные — смешивались с гулом старой вентиляции, которая работала с перебоями, то включаясь, то затихая, будто тоже уставала от этого здания. Женщина в старом пальто, с лицом, изрезанным морщинами, что-то доказывала сотруднице за стойкой, размахивая руками, и её голос был таким громким, что заглушал все остальные звуки. Заведующая — Лейла — ждала их в кабинете. Сегодня она выглядела хуже, чем вчера, — под глазами залегли тени, которые не скрывал даже тональный крем, волосы были собраны в пучок небрежно, будто она собирала их на ходу, на блузке красовалось пятно от кофе — засохшее, коричневое, которого она, видимо, не заметила или не захотела заметить. На столе лежали папки — стопка была высокой, почти в рост человека, и от одного вида у Фадиме заломило в спине, потому что она знала, сколько часов потребуется, чтобы перебрать всё это. — Я подготовила документы, — сказала Лейла, жестом указывая на стопку. Голос её дрожал, и она поправила очки, хотя они и так сидели идеально. — Журналы посещений, записи по делу Дерьи, списки сотрудников. Камеры — только на входе, записи за последние две недели, как вы просили. — Спасибо, — сказала Фадиме, садясь напротив и кладя руки на стол, чтобы женщина не видела, как они дрожат — чуть-чуть, едва заметно, но от этого не легче. Исо сел рядом, положил блокнот на стол, но не открывал — просто ждал, смотрел на Лейлу спокойно, не давя, и Фадиме видела, как заведующая под этим взглядом становится всё более напряжённой, будто он задавал вопросы, которых она боялась, даже не произнося их вслух. Лейла нервно поправила очки, переложила ручку с места на место. — Вы не думаете, что это… не связано с фондом? — спросила она, и её голос был тихим, почти умоляющим. — Мы не думаем, — ответила Фадиме. — Мы проверяем. А для этого нужны документы. — Халит-бей очень переживает. Он говорил с женой, и она... — Мы проверим алиби, — перебил Исо. Спокойно, без нажима, но так, что Лейла замолчала на полуслове. — Это стандартная процедура. Ничего личного. — Конечно, конечно. — Лейла закивала, и её голос стал почтительным, почти испуганным, будто она боялась, что одно неверное слово может стоить ей работы. — Я просто… мы все хотим помочь. Дерья была нашей подопечной, мы переживаем. — Тогда помогите, — сказала Фадиме. — Расскажите о Дерье. Что вы знаете о ней? О её отношениях с сотрудниками? С директором? Лейла молчала долго. — Она была… тихой, — сказала Лейла наконец. Её голос упал до шёпота, будто она боялась, что кто-то услышит её за дверью. — Приходила, брала документы, уходила. Не жаловалась. Но... — она запнулась, сглотнула. — В последнее время она была какой-то… другой. — Другой? — переспросил Исо, и Фадиме увидела, как он чуть наклонился вперёд — не давя, но приглашая говорить дальше. — Взволнованной. Боялась чего-то. Я спрашивала, она отмахивалась. «Всё нормально, не берите в голову». Но я же видела, что не нормально. Она бледнела, когда видела кого-то в коридоре. Оборачивалась, будто проверяла, не идёт ли кто за ней. — Халит-бей вызывал её часто, — сказала Фадиме. — Вы знаете, зачем? Лейла побледнела. Буквально на глазах — румянец исчез, оставив кожу серой, почти прозрачной. Её лицо стало похоже на старую, выцветшую фотографию. — Он… помогал ей. С документами, с жильём. — Слова вылетали быстро, будто она хотела от них избавиться. — Помогал? — Исо наклонил голову. — Или требовал что-то взамен? — Я не знаю. — Лейла покачала головой, и её пальцы забегали быстрее. — Я не была на их встречах. — А кто был? — спросил Исо. — Кто видел, как она входила и выходила? Кто мог слышать, что происходит за дверью? Лейла молчала. Фадиме ждала. Исо тоже ждал, и его молчание ощущалось тяжелее, чем любой вопрос. В кабинете стало тихо — так тихо, что Фадиме слышала, как где-то за стеной плачет ребёнок. — Секретарша, — сказала наконец Лейла. — Зейнеп. Но она в отпуске. Уехала. — Когда? — Вчера вечером. — Лейла снова поправила очки. — У неё были билеты давно... — Неожиданно, — заметил Исо. — Она планировала... — Мы проверим, — сказала Фадиме, вставая. — Спасибо за документы. Она взяла самую верхнюю папку и открыла — журнал посещений. Имена, даты, время. Дерья А. была в списке часто. Очень часто. Почти каждый день за последние две недели. Но одно привлекло внимание Фадиме: четыре дня назад, в день исчезновения, стояла отметка: «14:00 — вызвана в кабинет директора». Подпись — Халит Б. Рядом — приписка тем же почерком: «лично». — Посмотри, — сказала она, поворачивая журнал к Исо. Он прочитал, кивнул. — За день до того, как её нашли. Интересное совпадение. — Кто вёл журнал? — спросила она, не поднимая головы. — Секретарша, — ответила Лейла. — Зейнеп? — Да. — Где она именно? — В отпуске. — Лейла повторила, как заклинание, и Фадиме увидела, что заведующая смотрит не на неё, а куда-то в сторону — на стену, на окно, куда угодно, только не в глаза. — Я же сказала. — Когда вернётся? — Не знаю. — Лейла покачала головой. — Она не сказала. Фадиме закрыла папку, положила на стол, поверх других. — Мы возьмём это всё. — Конечно. — Лейла кивнула, встала. — Я помогу донести. Она взяла несколько папок, но в дверях замерла, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Её спина напряглась, плечи поднялись. — Что-то ещё? — спросил Исо. — Нет, — ответила Лейла. — Ничего. Но по тому, как она отвела взгляд и как её пальцы сжали папки, Фадиме поняла, что это неправда. Женщина знала что-то, о чём боялась говорить. И эта мысль засела в голове, как заноза, которую нельзя было вытащить. В конце коридора, у двери с табличкой «Социальный отдел», стоял мужчина. Тот самый, Керем. Он разговаривал с подростком в слишком большой куртке, и его голос был тихим, спокойным. Подросток кивал, сжимая в руках папку. Мужчина положил руку ему на плечо, что-то сказал — парень почти улыбнулся. Потом Керем заметил их, кивнул — вежливо, как будто ждал, — и вернулся к разговору. Фадиме шла первой, стараясь не смотреть по сторонам, потому что каждый поворот, каждая дверь напоминали ей о том, где она находится — в месте, где люди приходили за помощью и где, возможно, кто-то этой властью пользовался. Исо молча шагал за ней. Первая — молодая девушка, администратор, с уставшими глазами и красными руками, которые шелушились, будто она мыла их по десять раз на дню, — отвечала односложно, глядя в пол. — Вы знали Дерью? — Да. Она приходила за документами. — Девушка говорила быстро, будто хотела, чтобы они ушли. — Вы видели, что она боялась? — Не знаю. Я не смотрела. — Она переступила с ноги на ногу. — У меня много работы. — Кто из сотрудников общался с ней чаще всего? — Керем-бей. Он вёл её дело. — Девушка подняла глаза — быстро, испуганно, будто сказала лишнего, и тут же опустила их снова. — Больше никто? — Директор иногда вызывал. Но это по работе. — Спасибо, — сказала Фадиме. — Вы свободны. Девушка вышла, и Фадиме почувствовала, как что-то кольнуло в груди — то самое чувство, когда знаешь, что тебе не договаривают, но не можешь это доказать. Вторая — пожилая женщина, которая работала в бухгалтерии, — говорила охотнее, но тоже оглядывалась на дверь, прежде чем начать. — Она боялась Халита, — сказала она шёпотом, наклоняясь вперёд. — Я видела. Когда выходила из кабинета, руки дрожали. Один раз она уронила папку, и бумаги рассыпались. Я помогла собрать. Её руки были очень холодными. — Вы знаете, о чём они говорили? — Нет. Но однажды я слышала, как он сказал: «Если ты не будешь делать, что я говорю, ты потеряешь всё». — Женщина вздохнула, и этот вздох был тяжелым, будто она выдыхала страх, который носила в себе годами. — Я не знаю, что он имел в виду. Но это было страшно. Голос у него был тихий, спокойный, но такой... как у человека, который привык, что ему подчиняются. — Вы кому-нибудь говорили об этом? — Нет. — Женщина покачала головой, и её седые волосы выбились из пучка. — Боялась. Он может уволить. А мне внуков кормить. У меня их трое. Фадиме записала: «Угрозы Халита. Сотрудники боятся говорить. Тема жилья/работы как рычаг давления». Третьей была девушка — подопечная фонда, лет семнадцати, с заплаканными глазами и папкой в руках, которую она сжимала так, что костяшки побелели. Она сидела в углу приёмной, сжавшись в комок, и смотрела на Фадиме с таким страхом, будто та пришла арестовывать её. — Вы знали Дерью? — спросила Фадиме, садясь рядом, на корточки, чтобы быть на уровне её глаз. — Да, — девушка кивнула, и её голос дрогнул. — Она помогала мне. С документами. Говорила, что надо быть сильной. Что нельзя сдаваться. — Она говорила, чего боится? — Нет. — Девушка покачала головой, и её глаза наполнились слезами. — Но однажды она сказала: «Не доверяй никому в этом здании». Я спросила, почему. Она не ответила. Только посмотрела на меня — так странно, будто хотела сказать что-то, но не могла. Исо сел на корточки рядом с Фадиме, чтобы быть на уровне девушки. — А ты кому-нибудь рассказывала об этом? — спросил он мягко. — Нет. — Девушка покачала головой. — Боялась. Она сказала — не доверять никому. — Ты умница, что сказала нам, — мягко произнёс он. — Это поможет. Правда. Девушка кивнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и вышла, всё так же сжимая папку. Фадиме смотрела ей вслед и думала о том, сколько таких девушек проходит через этот фонд. Сколько боятся, сколько молчат, сколько «теряют всё», потому что кто-то решил, что они не заслуживают ничего. Они вышли в коридор. Фадиме прислонилась к стене на секунду, закрыла глаза. — Что думаешь? — спросил Исо. — Думаю, что Халит — главная фигура. — Кочари открыла глаза, стараясь не смотреть на него, потому что если она посмотрит, то увидит его взгляд, а в нём — понимание. — Но не единственная. Кто-то ещё был рядом. Кто-то, кому Дерья доверяла. Кто-то, с кем она говорила. — Керем, — предположил Исо. — Возможно. — Фадиме кивнула. — Или кто-то, кого мы ещё не нашли. Кабинет директора находился в конце коридора, за массивной дубовой дверью с латунной ручкой, которая была начищена до блеска. Фадиме не постучалась — вошла, и Исо за ней. Халит сидел за столом, как всегда — папки ровными стопками, уголок к уголку, ручка на месте, перпендикулярно краю стола, бумаги без единого загиба, без единого пятнышка. На столешнице не было ни пылинки, ни крошки, ни единого признака того, что здесь кто-то вообще бывает. Фадиме заметила, что даже клавиши на клавиатуре стояли идеально ровно, ни одна не была стёрта. Он поднял голову, и на его лице застыла маска доброжелательности — улыбка, которая не касалась глаз, и взгляд, который оценивал, взвешивал, прикидывал, как от них избавиться. — Вы пришли с обыском? — спросил с лёгкой усмешкой. — С проверкой, — ответила Фадиме, садясь напротив. Исо сел рядом, положил блокнот на колени. Халит посмотрел на блокнот, потом на Исо, потом снова на Фадиме. — Мы хотим посмотреть журнал встреч, — сказала Фадиме. — И записи камер. — Лейла вам всё должна была выдать. — Халит говорил спокойно, но Фадиме заметила, как его пальцы сжали ручку — не сильно, но достаточно, чтобы костяшки побелели. — Выдали. Но мы хотим спросить вас лично. — О чём? — Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди. — Об угрозах, — сказал Исо, глядя ему прямо в глаза. — Сотрудники слышали, как вы говорили Дерье: «Если ты не будешь делать, что я говорю, ты потеряешь всё». Халит побледнел. Не так, как Лейла, которая просто стала серой, — а так, как бледнеют люди, которых поймали на лжи: лицо стало жёстким, напряжённым, а глаза — холодными. — Это было не так, — сказал он. — А как? — спросила Фадиме. — Я говорил о её будущем. О том, что если она не будет соблюдать правила фонда, она может потерять жильё. — Он сделал паузу, и его голос стал тише, спокойнее, будто он объяснял что-то очевидное ребёнку. — Это стандартная практика. Мы не можем помогать тем, кто не выполняет свои обязательства. — Вызвать девушку в кабинет раз в неделю и угрожать — стандартная практика? — спросила Фадиме, и её голос прозвучал жёстче, чем она хотела. Халит выпрямился, и его лицо стало почти надменным. — Я не угрожал. Я предупреждал. — Он положил руки на стол, и Фадиме заметила, что пальцы его лежат идеально ровно — ни одного лишнего движения. — Мы работаем с трудными людьми, с теми, кто не умеет следовать правилам. Иногда приходится быть жёстким. — Что вы делали с ней в кабинете? — Помогал. — Он говорил быстро, и его пальцы на секунду дрогнули, прежде чем он снова взял себя в руки. — С документами. С жильём. С работой. Я дал ей шанс. — Шанс на что? — спросила Фадиме. — На нормальную жизнь. Фадиме смотрела на него, и в её голове крутились обрывки фраз: «шанс», «помощь», «потеряешь всё». Она знала таких людей. Они всегда говорили о помощи, о шансе, о том, что дают, а не берут. Но брали всегда — и больше, чем давали. — Где вы были в ночь убийства? — спросила она. — Дома. С женой. Я уже говорил. — Он ответил быстро, без запинки, и Фадиме поняла, что он готовился к этому вопросу. — Она подтвердит? — Конечно. — Мы проверим, — сказала Фадиме, вставая. — Проверяйте. — Халит тоже встал, и его улыбка стала шире, но в глазах не было ни тепла, ни страха. — У меня нет секретов. — У всех есть секреты, — сказал Исо спокойно. Халит посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то — на секунду, не дольше. Страх? Злость? Узнавание? — Что вы имеете в виду? — Ничего конкретного. — Исо пожал плечами. — Просто наблюдение. Они вышли в коридор. Фадиме шла быстро, почти бегом, и Исо едва поспевал за ней. Она толкнула дверь на улицу, вдохнула холодный воздух, и только тогда поняла, что задерживала дыхание.

***

Дом Халита находился в престижном районе, на тихой улице, где даже воздух пах иначе — цветами и деньгами, а не морем и сыростью. Дома здесь стояли далеко друг от друга, с высокими заборами и камерами на воротах, и Фадиме вдруг подумала, что в таком месте можно спрятать что угодно — и никто не узнает. Фадиме остановилась у ворот, посмотрела на камеру домофона, нажала кнопку. — Кто там? — раздался женский голос, чуть испуганный. — Полиция. Дверь открылась. Жена Халита — Элиф, женщина лет сорока, ухоженная, в дорогом халате, с идеальным маникюром и укладкой, которая стоила, наверное, как зарплата Фадиме за месяц, — ждала их в гостиной. На столике стояли чашки с чаем — фарфоровые, с золотым ободком, — печенье, салфетки. Фадиме села на край дивана, чтобы не оставить следов. — Вы по поводу той девушки? — спросила женщина, садясь напротив. — Да, — ответила Фадиме. — Муж сказал, что в ночь убийства был дома. — Был. — Женщина кивнула, и её пальцы сжали край халата. — Мы смотрели телевизор. Потом легли спать. — Вы видели, что он не выходил? — Видела. — Женщина говорила спокойно, ровно, но Фадиме заметила, как её глаза бегают по комнате — от окна к двери, от двери к окну, будто она искала выход. — Мы всю ночь были вместе. — Вы не путаете? — Нет. Фадиме посмотрела на Исо. Тот кивнул — заметил. — Спасибо, — сказала она, вставая. — Если вы не хотите больше ничего сказать, мы пойдём. Женщина проводила их до двери. Фадиме уже взялась за ручку, когда услышала: — Эта девушка... она была беременна? Девушка посмотрела на Исо. Тот кивнул — едва заметно, но ей этого хватило. — Я не могу обсуждать детали расследования, — сказала она, и голос её был ровным, почти без интонации. — Но если у вашего мужа есть что сказать — пусть приходит сам. — Значит, он врал, — прошептала женщина, прислонившись к стене. — Он сказал, что ничего не было. А она была беременна. — О чём? — Ничего. — Она покачала головой, и её пальцы сжали край халата так, что костяшки побелели. — Идите. Мне нужно подумать. Фадиме хотела спросить ещё, но дверь уже закрылась. Кочари посмотрела на Исо. — Что скажешь? — Она знает больше, чем говорит. — Или боится. — Или и то, и другое.

***

В отделе их ждали. Эюпхан сидел за своим столом, и вид у него был довольный — почти торжествующий. — Нашёл, — сказал он, не скрывая усмешки. — Камеры у пекарни. Ещё одна. Дальше, качество лучше. Он развернул экран, и Фадиме увидела чёткое изображение — чёрно-белое, но детали уже можно было разобрать. Тёмный седан, тонированные стёкла, царапина на заднем крыле — длинная, изогнутая, как молния. — Номер? — Не видно, — Эюпхан покачал головой. — Но марка определена. «Тойота Королла». Не старая, года три-четыре. Цвет — тёмно-синий или чёрный, точно не разобрать. — Проверь по базе, — сказал Гезеп, который вышел из кабинета и встал у стола Эюпхана, заложив руки за спину. — Такие машины, этот цвет. — Уже, — ответил Эюпхан. — Жду ответа. Фадиме села за свой стол, положила руки на клавиатуру, но не печатала. Смотрела на экран, на котором застыло изображение машины у пекарни, и думала о том, кто в ней сидел. Кто ждал. Кто, возможно, убил. — У вас как? — спросил Гезеп, поворачиваясь к ней. — Жена подтвердила алиби, — ответила Фадиме. — Но нервничала. В конце спросила, была ли Дерья беременна. И сказала: «Значит, он врал». — О чём? — Не сказала. — Фадиме покачала головой. — Закрыла дверь. Гезеп нахмурился. — Проверим её ещё раз. — Я съезжу, — сказал Эюпхан. — У меня есть... — Нет, — перебил Гезеп. — Ты нужен на машине. Фадиме, Фуртуна, вы займитесь женой. Эюпхан — база. Рыза — архив. — Есть, — ответили почти хором. В кабинет вошла Фериде. В чёрном пальто, с папкой в руках, с таким видом, будто она только что вернулась с заседания, где выиграла дело, которое никто не брался выигрывать. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени — но собранной, как всегда. От неё пахло чем-то цветочным — может быть, духами, может быть, ромашковым чаем, который она пила, чтобы успокоить нервы. — Я принесла запросы, — сказала она. — На фонд, на аптеки, на камеры. — Спасибо, — Гезеп взял папку, кивнул. — Присаживайся. У нас тут ещё одно совещание. Фериде села на стул, положила руки на колени, но пальцы её продолжали двигаться — что-то записывали, может быть, в голове. — Я слушаю. Гезеп обвёл всех взглядом. Фадиме заметила, как его взгляд задержался на Эюпхане, потом на Исо, потом на ней. Три удара пальцами по столу, уже не контролируя. — Что имеем? Фадиме начала перечислять, стараясь говорить ровно, чётко, как отчитываются перед начальством. — Фонд: директор подозрительный, угрожал, вызывал в кабинет. Жена подтвердила алиби, но с оговорками — нервничала, спросила про беременность, сказала «значит, он врал». Пекарня: машина у входа, системно, несколько дней, «Тойота Королла», тёмный цвет. Аптеки: проверяем. — Аптеки, — сказала Фериде. — Я подготовила запросы. Завтра будут ответы. Если аптеки сохранили чеки, сможем узнать, что покупала Дерья в последние недели. — Хорошо. — И ещё, — Рыза открыл папку, достала лист бумаги, пожелтевший по краям. — По делу Нермин Т. Я поднял материалы. Травма головы, несчастный случай. Но есть свидетельница, которая видела, что рядом с местом, где нашли тело, стояла машина. Тёмный седан. Не придали значения. Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. — Та же машина? — спросил Гезеп. — Не знаю, — ответил мужчина. — Описание неточное. Но время — тоже ночь. Место — тот же район. — Слишком много совпадений, — сказал Исо. — Или слишком мало фактов, — возразил Эюпхан. — И то, и другое, — сказал Гезеп. — Проверяем. Всё. Сегодня продолжаем. Завтра жду результатов. Он встал, взял свой ноутбук и ушёл в кабинет, оставив дверь открытой.

***

Вечер опустился на отдел внезапно — за окном стемнело, лампы под потолком загудели громче, и тени от столов стали длинными, как пальцы, которые тянулись к стенам. Рыза ушёл час назад штурмовать уже заархивированные базы, к которым не было доступа из кабинета. Эюпхан задержался ненадолго — он перебирал бумаги, делал пометки, отвечал на звонки, и его голос был глухим, раздражённым, будто каждый звонок был личным оскорблением. Потом собрался и вышел, бросив короткое «до завтра» и даже не взглянув в сторону Исо. Фадиме сидела за своим столом, когда её отвлёк звук телефона. На экране телефона высветилось сообщение от Эсме: «Ты сегодня не заходила. Хасан спрашивал. Мы волнуемся». Она прочитала его дважды, и вдруг увидела не буквы, а лицо племянника — маленькое, сосредоточенное, когда он пытался выговорить «тётя». Он не умел ещё, говорил «тё-тя», растягивая слоги, и от этого становилось тепло, но сейчас тепло не приходило. Она набрала: «Поздно. Завтра». Отправила. И тут же пришёл ответ — не от Эсме, от Адиля: «Ты не железная. Не забывай». Фадиме сжала телефон так, что пластик захрустел. «Не забывай» — о чём? О том, что она человек? О том, что у неё есть семья? О том, что она когда-то была другой, до того, как всё сломалось? Она не знала. И не хотела знать. Девушка убрала телефон в ящик, лицом вниз, чтобы не видеть экрана. Исо, сидевший в углу, поднял голову, посмотрел на неё — и ничего не сказал. Она почти была благодарна ему за это, но вряд ли бы когда-то произнесла это вслух. Кочари перевела свой взгляд на монитор. На экране застыло изображение машины у пекарни — та самая «Тойота», тёмный силуэт, размытая царапина на крыле. Она смотрела на него, и снова возникло фантомное ощущение чужих рук в её волосах. Фадиме моргнула, заставила себя вернуться к реальности. Исо сидел в углу, писал что-то в блокноте, и его лицо было сосредоточенным, почти отстранённым. Свет лампы падал на его волосы, делая их почти белыми, и Фадиме вдруг подумала, что он, наверное, мог бы быть красивым, если бы не был Фуртуной. И если бы она не знала, кто он. И если бы он не смотрел на неё так, будто видел то, что она пыталась спрятать. — Фуртуна, — позвала она. — М? — Он поднял голову. — Ты почему до сих пор здесь? — Жду тебя, — ответил он, как само собой разумеющееся. — Я не собираюсь домой. — Знаю. — Он отложил блокнот. — Поэтому я тоже не иду. Фадиме хотела сказать что-то резкое, но вдруг спросила: — А зачем тебе это? В смысле… ты психолог. Ты не должен ездить на опознания, сидеть в архивах, спорить с Эюпханом. — Я психолог, — согласился Исо. — Но здесь я не только психолог. — А кто? Он встал, подошёл к её столу, сел на край, скрестив руки на груди. Фадиме заметила, что он делает это часто — садится на край её стола, будто это его территория, хотя она никогда не давала ему на это права. — В моей должности написано «психолог», — сказал он. — Но по факту — я делаю то, что в Турции никто официально не делает. Поведенческий анализ. Профайлинг. В отделе такой должности нет — это нововведение, эксперимент. Меня прикрепили, чтобы помогать с особо сложными делами. — И как это работает? — Я наблюдаю. Анализирую. Задаю вопросы, которые не задают следователи, потому что у них нет времени или они не думают, что это важно. — Он сделал паузу, и его глаза стали серьёзными. — Я смотрю на людей и вижу, где они врут, где боятся, где закрываются. Я смотрю на место преступления и вижу не только улики, но и того, кто их оставил. Его привычки. Его логику. Его мир. — И ты думаешь, что у убийцы Дерьи есть мир? — У всех есть внутренний мир, — сказал он. — Даже у чудовищ. Особенно у них. Фадиме молчала. Она думала о том, что он сказал. О привычках. О собственном внутреннем мире. И о том, что её кошмар сегодня был не просто страхом, а памятью о том, что с ней сделали. И о том, что она так и не рассказала никому. — Где ты этому научился? — спросила она. — Практика, — ответил он. — И наставник. В Измире. Старый психолог с опытом работы в полиции, который видел всё. Он говорил: «Смотри не на то, что они делают, а на то, как они это делают. В почерке — вся правда». — И ты ему поверил? — Я проверил. — Он усмехнулся. — И он оказался прав. — Всегда? — Достаточно часто. Фадиме кивнула и снова уставилась в монитор. Изображение машины расплывалось перед глазами, и она тряхнула головой. Фадиме кивнула и снова уставилась в монитор. Изображение расплывалось перед глазами. — Фуртуна, — позвала она, не отрывая взгляда от экрана. — М? — Почему ты вернулся? Он поднял голову, посмотрел на неё. Фадиме чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. — Море, — сказал он. — Скучал по морю и по дому. Странно, да? Человек, который должен был ненавидеть это место, скучал по нему. — Ты ненавидел? — Нет. — Он покачал головой. — Но меня здесь не ждали. А я всё равно вернулся. Потому что здесь есть те, кому нужна помощь. Она наконец повернулась к нему. Свет лампы падал на его лицо, делая тени под глазами глубже. — Ты поэтому профайлингом занялся? Чтобы помогать? — Я не называю убийцу, — ответил Исо. — Я даю вам список вопросов и проверок, чтобы сузить круг. А дальше — ваша работа. Моя — не ошибиться в вопросах. Фадиме отвернулась к монитору. — И часто ты ошибаешься? — Достаточно, чтобы всё перепроверять. — Он встал, потянулся, и девушка на секунду зависла, увидев его косые мышцы пресса. — И достаточно, чтобы продолжать этим заниматься. Фадиме начала быстро моргать, отгоняя наваждение. Она хотела спросить ещё, но в дверях показался Рыза — запыхавшийся, красный, с папкой в руках и с таким видом, будто он только что пробежал марафон. — Нашёл, — сказал он, положив папку на стол. — Свидетельские показания из базы по делу Нермин Т. Свидетельница подтверждает: машина у волнореза. Тёмный седан. В ночь, когда нашли тело. — Та же, что у пекарни? — спросил Гезеп, который вышел из кабинета, услышав шум. — Не знаю, — Рыза покачал головой. — Но описание совпадает. Тёмный цвет, седан, стоял у обочины. — Кто свидетельница? — Продавщица в ларьке. Видела машину, когда возвращалась домой. Время — около часа ночи. — Она запомнила номер? — Нет, но сказала, что в машине кто-то сидел. Мужчина. Не выходил. Фадиме закрыла папку, посмотрела на Исо. — Что скажешь? — Слишком много совпадений, — ответил он. — Машина у пекарни, машина у волнореза. Тот же цвет, тот же силуэт. — Или два разных человека с одинаковыми машинами и привычками. — Или один человек с одной машиной и разными жертвами. Фадиме почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Рыза, — сказала она. — Проверь все дела за последние пять лет. Сироты, женщины, найденные у воды. — Это много, — сказал Рыза. — Знаю. Но нужно. Мужчина вздохнул, кивнул и вышел. Телефон Фадиме завибрировал. Сообщение от Фериде: «Только что ко мне пришла Лейла-ханым. Заявление: журнал посещений, по её словам, меняла секретарша перед уходом в отпуск. В полицию побоялась идти — сказала, что "там свои". Оригинал, возможно, уничтожен. Скан пересылаю, завтра привезу оригинал.» Фадиме прочитала сообщение дважды. Потом — ещё раз. — Что там? — спросил Исо. — Фериде пишет, — ответила она. — Лейла пришла к ней. Заявление: журнал посещений меняла секретарша перед уходом в отпуск. В полицию не пошла — боялась. — Боялась кого? — Не сказала. Тишина повисла снова. — То есть кто-то подчищал следы, — сказал Исо. — Или пытался. — Кто — Зейнеп? — Или тот, кто заставил её это сделать. Фадиме положила телефон на стол. — Завтра, — сказала она. — Утром едем к Зейнеп. Исо кивнул и встал. Взял пальто с вешалки, надел. — До завтра, Кочари. Фадиме кивнула, не глядя. Дверь закрылась, и она осталась одна в тишине. Смотрела на телефон, на папки, на фотографию Дерьи, которая улыбалась. Представила, как Лейла сидела в кабинете Фериде, сжимая в руках папку, и говорила тихо, боясь, что кто-то услышит. Не в полицию — сразу к прокурору. Потому что в полиции сидят свои, а свои могут рассказать не тем. Или потому, что боялась, что её не услышат. Или потому, что уже пробовала — и не услышали. Её ждала очередная бессонная ночь.