Чужие привычки

Трабзон просыпался медленно, как человек, который не выспался, но уже не может заснуть. Море внизу дышало тяжело, глотая остатки ночной темноты, и редкие фонари на набережной гасли один за другим, уступая место серому, без солнца, утру. Ветер тянул с воды сыростью и солью, заставлял ёжиться редких прохожих, кутаться в воротники, ускоряться к горячему чаю и тёплым домам. Где-то в порту гудел первый теплоход — низко, протяжно, будто жаловался на ранний подъём. Чайки, ещё не проснувшиеся до наглости, сидели на фонарных столбах молчаливыми серыми комками, и только изредка одна из них встряхивалась, пробуждаясь, но тут же замирала снова. Фадиме не спешила. Она стояла на балконе своей однокомнатной квартиры на пятом этаже, сжимала в пальцах сигарету и смотрела на линию горизонта, где небо встречалось с водой — неразличимо, одинаково серо, будто кто-то взял ластик и стёр границу между мирами. Утро не любило её, и ответного чувства не испытывала и она сама, но оба давно заключили перемирие: Фадиме не жаловалась, оно не лило дождём прямо на голову. Сегодня небо было сухим — холодным, промозглым, но сухим, и это уже можно было считать победой. Сигарета кончилась. Девушка затушила окурок в жестянке из-под оливок, которая стояла на перилах балкона специально для этого. Не потому, что была аккуратной — вообще-то она представляла собой тот ещё хаос на двух ногах, — а потому, что Эсме однажды увидела кучу окурков в цветочном горшке, и скандал длился полчаса. С тех пор жестянка стояла на своём месте, и каждое утро Фадиме смотрела на неё с лёгким раздражением: ненавидела, когда её приучали к порядку чужими привычками. Но спорить с Эсме было себе дороже — та умела быть мягкой и несгибаемой одновременно. Фадиме ценила это в ней. Но жестянка всё равно бесила. Квартира встретила холодом. Батареи грели едва-едва — отопление в старых домах Трабзона было такой же лотереей, как погода в ноябре. Девушка не вызывала сантехника уже второй месяц, потому что, во-первых, некогда, во-вторых, лень, а в-третьих, если очень замёрзнуть, можно надеть второй свитер. Или третий. Или закутаться в плед и делать вид, что так и задумано. Фадиме съехала от семьи через пару месяцев после того, как вернулась к учёбе. Не потому, что Адиль был плох — он был лучшим братом всю её жизнь. Просто не могла больше оставаться в комнате, где каждое утро путала прошлое с настоящим. А новая жизнь требовала нового места. С тех пор прошло много времени. Фадиме закончила академию, получила назначение в отдел, и теперь эта однокомнатная квартира стала её убежищем. Семья предлагала вернуться, но она отказалась. Слишком много воспоминаний. Слишком много вопросов. Слишком много заботы, которая иногда душила сильнее, чем любая ненависть. Девушка хотела тишины — той, в которой можно было не притворяться, что всё хорошо. Той, в которой можно было просто быть, не объясняя, почему сегодня не хочется разговаривать. Так Фадиме оказалась здесь — в этой квартире на пятом этаже, с вечно холодными батареями и видом на море, которое напоминало о свободе и о том, что свобода — это иногда просто возможность запереть дверь и никого не впускать. Ванная комната была маленькой, с облупившейся плиткой и зеркалом, которое всегда запотевало. Кочари включила воду — горячую, почти обжигающую — и встала под струю, позволяя ей течь по лицу, плечам, спине. Душ занимал не больше пяти минут: мыло, шампунь, да и хватит. Без долгого стояния, без мыслей о вечном, без попыток смыть с себя что-то невидимое — хотя порой хотелось. Иногда, когда ночью снились липкие, тяжёлые сны, которые забывались через минуту после пробуждения, но тело помнило ещё несколько часов. Сегодня ночь была пустой — ни снов, ни кошмаров, только темнота и провал до звонка будильника. Хорошая ночь. Редкая. Полотенце девушка намотала на голову, вытерлась насухо и натянула джинсы — любимые, трёхлетней давности, которые сидели идеально, потому что приняли форму тела, как старая, верная кожа. Свитер — тёмно-зелёный, мягкий, с вытянутыми манжетами, которые постоянно поправляла. Шерсть кололась чуть-чуть, но это было приятно — напоминало, что она всё ещё живая, всё ещё чувствует. Волосы сушила редко — только если предстояло что-то официальное. В обычный день хватало двух взмахов расчёской и лёгкого взбивания руками, чтобы тёмное каре до плеч легло как надо. Небрежно, но не неряшливо. Так, чтобы никто не сказал «ты не следишь за собой», но и не подумал «она слишком старается». Фадиме давно научилась балансировать между этими двумя пропастями. Макияж занимал пять минут. Тональный крем — самый дешёвый, потому что дорогой не отличался, а маркетинг она ненавидела ещё со времён учёбы. Тушь — два слоя, чтобы глаза казались больше, серьёзнее. Карандаш для бровей — быстро, привычно, без зеркала, потому что руки помнили движения. Нет, Фадиме не красилась для кого-то — она красилась, чтобы выглядеть собранной. В её работе собранность была частью брони, а броня — частью выживания. Если ты выглядишь как девушка, которая только что плакала в подушку, тебя не будут слушать. Если ты выглядишь как профессионал — тебя боятся. А она хотела, чтобы её боялись. Не из жестокости — из необходимости. Бояться — значит не трогать. Не трогать — значит не причинять боль. Рюкзак ждал у двери — чёрный, потёртый, с расстегнутым боковым карманом, из которого торчала зарядка. Внутри царил хаос, который только хозяйка умела расшифровывать: блокнот в кожаном переплёте (туда писала рабочие заметки — аккуратно, почти каллиграфически), второй блокнот, дешёвый, мятый (туда уходило то, что нельзя показывать никому — обрывки снов, странные мысли, вопросы, на которые не было ответов), папка с распечатками, которую собиралась прочитать ещё вчера, но не прочитала, два яблока (одно уже помятое, но, вроде как, съедобное), пачка сигарет, зажигалка, ключи, наушники, несколько ручек, старая шпаргалка со времен универа, выученная наизусть ещё три года назад, но выбросить которую девушка не решалась — на всякий случай, вдруг память подведёт. И маленький флакон духов — подарок от Эсме на прошлый Новый год, который Фадиме ни разу не открывала. Духи пахли жасмином, а жасмин напоминал о похоронах, а о похоронах она не хотела вспоминать примерно никогда. Рюкзак взлетел на плечо, и девушка вышла в подъезд. Лифт не работал, и жильцы уже даже привыкли. Кто-то повесил объявление на первом этаже: «Уважаемые соседи, лифт сломан, ведутся переговоры с управляющей компанией». «Переговоры» длились полгода, и никто уже не верил, что они к чему-то приведут. Пять этажей вниз, ступеньки, которые Кочари знала наизусть: на третьем пролёте всегда пахло кислой капустой из квартиры 27, на втором — кошачьей мочой. Фадиме спускалась быстро, перепрыгивая через две ступеньки, и на выходе глубоко вдохнула — морской воздух, холодный, чуть солоноватый, с примесью бензина от припаркованных машин. До отдела было двадцать минут пешком, и девушка всегда ходила одним маршрутом: вниз по улице, мимо старой мечети, мимо чайной, где в это время уже кипела жизнь и пахло свежим хлебом и корицей, потом налево, вдоль набережной, где волны бились о бетонные плиты с ритмичным, успокаивающим шумом, потом резко вверх по лестнице, которая выводила прямо к полицейскому участку. Двадцать минут, которые Фадиме проводила в полудрёме — не думала о работе, не строила планов, просто шла и смотрела по сторонам, впитывая атмосферу утра. Машина — подарок Адиля на окончание академии, тёмно-синий внедорожник, который одинаково уверенно чувствовал себя и на горных серпантинах, и на городских улицах, — стояла в десяти минутах от дома, на платной охраняемой парковке. Брат не скупился на безопасность: новая модель, полный привод, всё, чтобы Фадиме не пришлось волноваться ни о погоде, ни о дорогах, ни о том, что где-то может заглохнуть мотор. Кочари редко им пользовалась — пешие прогулки стали ритуалом, временем, когда можно было ни о чем не думать, а просто идти и дышать, — но сам факт, что автомобиль ждал её там, готовый сорваться с места в любую минуту, давал странное, почти детское чувство защищённости. Адиль следил за её безопасностью всегда и во всём, даже когда она делала вид, что не замечает. Иногда Фадиме во время прогулок цеплялась за детали: женщину, которая каждое утро выгуливала рыжего кота на поводке — кот шёл нехотя, волочил живот по асфальту и периодически замирал, чтобы обнюхать очередной столб. Старика, который сидел на той же скамейке с той же газетой, но никогда её не читал — просто смотрел на море, и лицо его было спокойным, почти счастливым. Подростков, которые курили у школы, хотя первый урок уже начался — они прятали сигареты в рукава и смеялись над чем-то своим, непонятным взрослым. Эти маленькие сцены из чужой жизни успокаивали — напоминали, что мир продолжается, даже когда тебе кажется, что он остановился. Трабзон был городом, где все знали всех — по крайней мере, в своих районах. Соседи здоровались, продавцы в чайных помнили, с чем ты любишь симиты (с оливками, без сыра, и чай с тремя ложками сахара), и водители долмушей останавливались, чтобы перекинуться парой слов со знакомыми на остановке. Но Фадиме нравилась эта анонимность внутри известности — могла пройти по улице, и никто не останавливал вопросом «как дела?». Потому что если бы остановили, пришлось бы отвечать честно, а честно было «никак», и этого не хотелось говорить. Не потому, что боялась показаться слабой, а потому, что не хотела врать, ведь правда была слишком тяжёлой для утреннего разговора с незнакомцем. В отдел девушка вошла без пятнадцати девять — как всегда, ровно настолько раньше, чтобы успеть заварить чай и пролистать вчерашние отчёты, но не настолько, чтобы начальство запомнило её как «ту, которая приходит слишком рано и создаёт планку». Тонкий баланс, и она его держала. Дежурный — молодой парень, которого Кочари так и не запомнила, хотя он работал уже третий месяц — кивнул из-за стойки. Фадиме кивнула в ответ, приложила карточку к турникету, а затем неспеша поднялась на второй этаж. Коридор пах хлоркой и старыми бумагами — запах, который она нюхала так долго каждое утро, что перестала замечать. Но сегодня почему-то обратила внимание: резкий, чистый, немного сладковатый. Хлорка — это утренняя уборка, её всегда проводили до восьми, чтобы сотрудники не жаловались. Старые бумаги — архивы, которые хранились в конце коридора в металлических шкафах, и никто не знал, что там на самом деле, потому что ключи потеряли ещё при прошлом начальнике. Стол Фадиме стоял в углу кабинета, рядом с окном, из которого открывался вид на внутренний двор — асфальт, две служебные машины, мусорный бак и чахлое дерево, которое пыталось расти, но каждый год кто-то ломал его ветки. Не романтично, зато светло. Утром солнце (если оно было) падало прямо на стол, и ей нравилось сидеть в этом пятне света, чувствуя, как тепло пробивается сквозь прохладный воздух. Рюкзак девушка сбросила на стул, из него извлекла блокнот, папку, ручки — всё расставила в привычном порядке, хаотичном для постороннего, но стройном для хозяйки. Чайник стоял на подоконнике — старый, закопчённый, с облупившейся эмалью, но верный. Воду Фадиме налила из кулера, чайник включила, а потом и достала кружку из ящика. Белая, с трещиной на дне, на которой красовалась надпись «Лучший следователь» — подарок от Эсме на день рождения два года назад. Фадиме никогда не пила из неё при посторонних, потому что надпись казалась хвастовством, а это уже попахивало уязвимостью. Но сегодня никого не было, и чай можно было налить прямо в неё (не забыв развернуть надписью к себе, чтобы точно никто не увидел), а затем и положить три ложки сахара — больше, чем следовало, но меньше, чем хотелось. Первый глоток обжёг губы. Второй — прошёл внутрь, тёплый и сладкий, и Кочари закрыла глаза на секунду, позволяя этому простому удовольствию заполнить всё остальное. В отдел начали подтягиваться люди. Рыза — старший опер, грузный, медлительный, с вечными пятнами на рубашке, потому что жена кормила его завтраком прямо перед выходом, а он ел на ходу и всегда что-то ронял. Сегодня на воротнике красовалось пятно от томатного сока — яркое, как кровавое, и Фадиме отвела взгляд, чтобы не усмехнуться. Рыза был хорошим мужиком — не блестящим, не быстрым, но надёжным. Не подведёт, не предаст, не бросит в беде. В их работе это было важнее, чем скорость. Гезеп — начальник, а вообще-то ещё и её кузен — вошёл следом, и Фадиме сразу отметила, что сегодня он в чёрной куртке смотрелся так, будто только что с совещания у самого мэра. Он всегда выглядел так, будто только что с совещания у самого мэра — даже если на самом деле пил чай в своей машине, потому что дома скандалил с женой. Поджарый, с лёгкой небритостью, которая шла ему куда больше, чем тот сам готов был признать, Гезеп был тем, кого подчинённые боялись, а враги ненавидели. И тем, кого Фадиме уважала больше, чем готова была признать даже себе. Лицо — с чёткими скулами, прямым носом и тёмными глазами, которые умели быть и холодными, и почти мягкими, когда он смотрел на Фериде — было тем, что она видела каждый день, но никогда не уставала замечать детали. На семейных посиделках он превращался в другого человека — мог украсть последний кусок баклавы и убежать, мог рассказать анекдот, от которого Эсме закатывала глаза, а Элени смеялась до слёз под довольную улыбку Адиля. Фадиме иногда казалось, что дома он оставляет свою жёсткость в прихожей, вместе с кобурой. Ильве должна была прийти позже — у неё была своя лаборатория, частная, с которой отдел заключил контракт на проведение ДНК-экспертиз и других сложных анализов. В штате она не числилась, но бывала в отделе часто — привозила образцы, забирала направления, сплетничала с секретаршами. Иногда Фадиме казалось, что Ильве знает о жизни отдела больше, чем сам Гезеп, потому что секретарши рассказывали ей всё, а она пересказывала дальше, не умея держать язык за зубами. Кузина была стройной, подтянутой — они с братом вообще были похожи, как две капли воды: те же скулы, тот же разрез глаз, та же манера хмуриться, когда думают. Но если Гезеп хмурился так, что хотелось спрятаться под стол, то Ильве — так, что хотелось спросить: «Ты о чём задумалась, поделись». Ильве заплетала свои длинные коричневые волосы в косу — тугую, аккуратную, которая делала её похожей на школьницу, хотя ей уже было далеко за тридцать. Гезеп, напротив, носил короткую стрижку, и его тёмные волосы всегда были чуть взлохмачены — будто он только что провёл по ним рукой, о чём-то задумавшись. Эюпхан пришёл последним — шатен с вьющимися волосами, лёгкой небритостью и той самой улыбкой, которая говорила «я свой, я хороший, ты можешь мне верить». Он вошёл, кивнул Фадиме, и та кивнула в ответ машинально, без тепла, просто потому, что так положено. — Чай? — спросил он, кивая на чайник. — Налила уже, — ответила девушка, не глядя. — Тогда я налью себе. Эюпхан прошёл к подоконнику, взял кружку — свою, с выцветшим логотипом футбольного клуба — и плеснул чаю. Фадиме смотрела в монитор, но краем глаза видела его движения: уверенные, спокойные, чуть замедленные. Он никогда не торопился, всегда чётко знал что ему нужно. Она когда-то ценила это в нём. А сейчас — не знала даже, как к нему относится. Они дружили с детства — росли по соседству, бегали по одним и тем же лестницам, дышали одним и тем же морем, слушали одни и те же байки стариков о клановых войнах, отголоски которых преследовали и по сей день. Потом Фадиме уехала в город, поступила на юрфак, потом в полицию. А Эюпхан ездил за ней следом, устроился в тот же отдел, и теперь они работали вместе. Удобно и неудобно одновременно. Удобно — потому что он всегда прикроет, всегда подстрахует, никогда не предаст. Неудобно — потому что иногда его «забота» чувствовалась как контроль, а его «я рядом» — как клетка. Но объяснить это словами, даже себе признаться до конца — не было абсолютно никаких сил, поэтому Кочари просто отмахивалась, когда становилось слишком душно. — Ты вчера поздно ушла? — спросил он, садясь за свой стол — напротив, так, что они смотрели друг на друга через мониторы. — Как обычно. — Адиль звонил? Беспокоился? — Всегда беспокоится. — Он хороший брат. — Знаю. Эюпхан хотел было что-то добавить, но передумал и покачал головой. Фадиме была благодарна ему за это. В девять ноль-ноль Гезеп вышел из кабинета и хлопнул в ладоши — громко, как выстрел, чтобы привлечь к себе внимание. Все подняли головы. — Совещание, — сказал коротко, привычно, как делал много раз до этого. Фадиме сразу же взяла блокнот и кружку, а затем пересела к общему столу. Рядом устроился Рыза, положив перед собой пустой лист бумаги и ручку, которую держал в кулаке, как первоклассник. Напротив сел Эюпхан, положив ногу на ногу, — расслабленно, но внимательно. Гезеп сел во главе стола, открыл папку и начал: — Первое. Вчерашнее ограбление на улице Мараш. Рыза, что у тебя? Рыза откашлялся, посмотрел в свой пустой лист, потом на Гезепа, потом снова в лист. Он всегда так делал — будто надеялся, что ответ материализуется сам собой. — Владелец говорит, что знает вора, — начал медленно, подбирая слова. — Соседский сын, наркоман, уже был судим. Но показать не может, потому что камеры не работали, а свидетель только слышал шум, но не видел. — Слышал, но не видел, — повторил Гезеп с лёгкой насмешкой. — Красиво. Фадиме, ты сегодня допросишь владельца ещё раз. Пусть вспомнит, где был, когда что делал, кто ещё мог видеть. И проверь, не было ли других ограблений в районе за последний месяц — может, серия. Кивок, за ним запись в блокноте: «Мараш, повторный допрос, серия?». — Второе. Заявка из прокуратуры: проверка по факту незаконного строительства на побережье. Фериде сказала, что хочет увидеть документы до конца недели. При упоминании жены голос Гезепа стал чуть мягче — настолько неуловимо, что посторонний не заметил бы. Но Фадиме, конечно, заметила. Она вообще многое замечала, что происходило с Гезепом рядом с Фериде: как плечи опускались, как исчезала жёсткость из голоса, как появлялась та самая, почти детская, растерянность. На своём пятом месяце беременности Фериде оставалась строгой и собранной — приходила в отдел два-три раза в неделю, и каждый раз Гезеп суетился вокруг неё, как квочка. Ставил удобнее стул, носил кружку с чаем, накрывал пледом, хотя Фериде говорила, что ей не холодно. Он не слушал. Он просто делал, и это было одновременно смешно и трогательно. Фадиме иногда ловила себя на мысли, что хочет такую любовь — просто чтобы кто-то суетился вокруг неё, поправлял стул, приносил плед. А потом отгоняла эту мысль, потому что хотеть — значит, рисковать проиграть, а проигрывать она больше не собиралась. — Где Фериде? — спросила всё же, когда Гезеп сделал паузу. — У себя. Документы смотрит. — Ты принёс ей чай? Гезеп нахмурился, но в глазах мелькнуло что-то тёплое — та самая трещина в рабочей броне, которую Фадиме видела только когда речь заходила о его любимой жене. — Она сама попросила не отвлекать. — Она всегда так говорит. А ты всегда слушаешься? Кузен не ответил, но Фадиме и не ждала ответа. Она знала, что через десять минут после совещания Гезеп возьмёт кружку с ромашкой (Фериде пила только ромашку, с мёдом, без сахара) и лично отнесёт в кабинет прокурора. И сделает вид, что ему просто нужно было обсудить рабочие вопросы. Фадиме уважала Фериде — за ум, за характер, за то, что та не боялась спорить с Гезепом, а Гезеп не боялся её слушать. Такая любовь, тихая и без пафоса, казалась ей единственно возможной. И недостижимой. Совещание продолжалось. Разобрали ещё два мелких дела — драку в баре (свидетели передумали давать показания, скорее всего, их напугали) и кражу телефона (нашли по камерам, подозреваемого опознали, завтра будут брать). Фадиме слушала вполуха — это была рутина, обычная, привычная, как чай по утрам. Мелкие дела, мелкие преступления, мелкие люди, которые совершали их по глупости, отчаянию или злости. Она любила эту рутину — в ней не было места большим трагедиям, смертям, тому, от чего потом не спать ночами. В рутине можно было спрятаться, как в тёплом пледе, и она пряталась уже три года, с тех пор как пришла в отдел. Но иногда, в редкие минуты честности с собой, Фадиме признавалась: рутина — это не убежище. Это кокон. А она не бабочка, чтобы из него вылупляться. Она хищник. И хищнику нельзя привыкать к теплу. Однажды случится что-то, что выбьет её из колеи — и тогда все увидят, кто она на самом деле. Та девушка, смелая и острая на язык, никуда не делась. Она просто затаилась. И когда придёт время, Фадиме выпустит её. Не сейчас. Но когда надо — выпустит. — И последнее, — Гезеп закрыл папку, выводя этим действием свою кузину из её мыслей, и обвёл всех взглядом. — Сверху спустили указание: к особо сложным делам будут прикреплять психолога. Тишина повисла такая плотная, что можно было резать ножом. Даже Рыза перестал крутить ручку. — Чего? — вытаращил глаза. — Психолога? На кой? — Для работы со свидетелями и потерпевшими, — Гезеп прочитал, видимо, с листа приказа. — Чтобы повысить качество показаний и снизить количество вторичной травматизации. — Кто такие слова придумал? — фыркнул Рыза. — В Анкаре? — Не важно, кто придумал. Важно, что это приказ. — У нас и так тесно. Где его сажать? — Найдём. Фадиме молчала. Хотела сказать: «Пусть сначала со мной поработает, я ему покажу вторичную травматизацию». Но сдержалась. Только пальцы на кружке побелели. Стоило прозвучать слову «психолог» — и мышцы челюсти сжимались сами собой, туго, до лёгкой боли, отдающей в зубы. Психологи. Фадиме знала, что такое ненависть не к конкретным людям, а к самой идее: кто-то будет лезть в голову, задавать вопросы, делать выводы, вешать ярлыки. Она прошла через это — ещё на первом курсе. Трое разных специалистов, и каждый смотрел так, будто она была не человеком, а задачкой из учебника. «Расскажи, что чувствуешь. Боишься ли темноты. Есть ли мысли о смерти». Фадиме тогда молчала, отгораживалась, а потом просто перестала ходить. С тех пор слово «психолог» вызывало у неё не страх — тошноту, подкатывающую к горлу и застревающую комком. И злость. Потому что её никто не спрашивал, хочет ли она, чтобы в ней копались. Не хотела, чтобы кто-то задавал вопросы, на которые нет ответов. И меньше всего на свете хотела, чтобы этот кто-то работал в её отделе, сидел за соседним столом, дышал одним с ней воздухом. — Мне не нужен психолог, — сказала тихо, но твёрдо. — Я умею работать со свидетелями. — Не тебе одной прикрепят, — ответил Гезеп. — На весь отдел. Один специалист. — Ещё лучше, — Рыза покачал головой. — Будет за нами подглядывать. — Не подглядывать, а помогать. — Одно и то же. Гезеп стукнул ладонью по столу — не сильно, но достаточно, чтобы все замолчали. — Никто не спрашивает вашего мнения. Приказ есть приказ. Психолог придёт вне нашего желания, выделите ему стол, не кусайтесь, работайте. Всё. Начальник встал, взял папку и ушёл в кабинет, оставив за собой шлейф одеколона — резкого, мужского, с нотками цитруса. Рыза почесал затылок, вздохнул и побрёл к своему столу — видимо, переваривать новость. А Эюпхан подошёл к Фадиме, положил руку на спинку её стула — не касаясь плеча, но близко, очень близко. Тепло ладони через ткань свитера ощущалось крайне неприятно. — Не переживай, — сказал тихо, так, чтобы никто не слышал. — Я разберусь. Никакой психолог нам не нужен. — Я и не переживаю, — ответила Кочари, поднимая глаза. — Я просто не люблю, когда мне навязывают то, о чём я не просила. — Понимаю. — Эюпхан улыбнулся. — Сделаем вид, что работаем, а на самом деле будем делать по-своему. Как всегда. Фадиме не ответила. Смотрела на его руку, лежащую на спинке стула, и думала о том, что когда-то нравилась эта близость — лёгкая, привычная, безопасная. А теперь только напряжение, будто стоит слишком близко, дышит слишком громко, и пахнет от него — чем? Потом? Дешёвым гелем для душа? Если честно, ей было всё равно, это же Эюпхан, он не сделал бы плохо, он просто заботился. Наверное. — Ладно, — сказала девушка, вставая. — У меня допрос по Марашу. Фадиме взяла папку и направилась к выходу, чувствуя взгляд на затылке — тяжёлый, липкий, как патока. Не обернулась. Кабинет для допросов находился в конце коридора — маленькая комната без окон, с зеркалом на стене (вторая сторона была для наблюдения за допросом, но камеру давно сломали, и никто не чинил, потому что бюджет резали каждый квартал, а теперь ещё и психолога в штат добавляли), столом и тремя стульями. Фадиме включила диктофон — по привычке, хотя формально для такого мелкого дела это не требовалось — разложила бумаги, проверила, что ручка пишет. Комната пахла пылью и потом — здесь допрашивали много людей, и проветривали редко. Владелец ограбленного магазина пришёл через десять минут — мужчина лет пятидесяти, с красным лицом и руками, которые постоянно дрожали. Сел на стул, положил шапку на колени и уставился в стол, будто надеялся, что если не будет смотреть на следователя, то его не спросят ни о чём сложном. — Расскажите ещё раз, — начала Фадиме. — С самого начала. — Я уже рассказывал, — пробормотал он. — Вчера говорил. — Расскажите ещё раз. Может, вспомните что-то новое. Мужчина вздохнул, почесал нос, и начал — медленно, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Вечер, закрытие магазина, шум на улице, вышел посмотреть — и увидел, как парень вылезает через окно. Парня знал — Юсуф, сын соседа, наркоман, уже воровал раньше. Но доказать не мог, потому что камеры не работали, а сам не запомнил, что было на парне, только силуэт. — А вы уверены, что это был именно Юсуф? — уточнила Кочари. — А кто ещё? — развёл руками. — Кому ещё нужно лезть в мой магазин? У меня там продукты, не золото. — Уверенность — не доказательство. Может, кто-то другой. — Другой не полез бы. Другой работает, зарабатывает. Фадиме задала ещё несколько вопросов — время, детали, свидетели — но ничего нового не услышала. Она выключила диктофон, поблагодарила мужчину, и вышла в коридор, чувствуя привычную усталость от таких дел: есть подозрение, но нет доказательств, есть жертва, но нет справедливости. И это было нормально. Это была её работа. Из кабинета криминалистов пришло уведомление: на месте ограбления сняли отпечатки с подоконника и обломка стекла. Четыре чётких следа. Два принадлежат владельцу, один — его жене. Четвёртый — неизвестный. Фадиме отправила запрос на сравнение с базой. Пока результат не пришёл, но это уже что-то. Вернувшись к столу в своём кабинете, Кочари налила остывший чай — теперь он был горьким и противным, но выливать его было жалко — и открыла ноутбук. Пальцы забегали по клавиатуре, проверяя базу: другие ограбления в районе Мараша за последний месяц. Два — одно в аптеке, другое в ларьке с шаурмой. Тоже по ночам, тоже через окно, тоже без камер. Пометка в блокноте: «Юсуф — проверить алиби на даты». Рыза принёс рапорт: на месте происшествия обнаружили окурок. Не у подъезда, а прямо на лестничной клетке. Марка — «Samsun», самые дешёвые. Такие курят все, но всё равно — образец отправили на ДНК. Рутина, серая, скучная, но Фадиме держала её в руках, как нить, которая могла куда-то привести. В дверях отдела появилась Ильве — стройная, в тёмно-синем пальто, которое подчёркивало фигуру. Коса — тугая, аккуратная — лежала на плече, и Фадиме на секунду позавидовала этой аккуратности: сама она никогда не могла заплести волосы так, чтобы они не растрепались через час. Женщина держала в руках пластиковый контейнер с образцами и выглядела так, будто только что пробежала марафон. — Привет, — выдохнула, влетая в комнату. — У вас тут лифт не работает? — Не работает, — подтвердил Рыза, не поднимая головы. — Я пешком поднялась. На четвертый этаж, а затем к вам спустилась, — недовольно пробурчала старшая из девушек. Ильве подошла к Фадиме, чмокнула в щёку — та машинально улыбнулась, потому что кузина была единственной, кому позволялись такие вольности. — Привет, сестра. Как дела? — Нормально. А у тебя? — Беготня. — Ильве поставила контейнер на стол. — Привезла образцы по делу о краже в порту. Гезеп просил побыстрее. — Он в кабинете. — Зайду. — Ильве уже развернулась, но на полпути остановилась. — Слушай, а правда, что к вам психолога прикрепляют? — Правда. — Бедные вы. — Сочувственное покачивание головой. — Я с одним работала, когда лабораторию открывала. Нормальный мужик, но лезет, лезет. В душу лезет. Я ему говорю: «Я просто ДНК делаю, отстань». А он: «Расскажите о вашем детстве». Какое детство? У меня детство в деревне, куры, козы, чего там рассказывать? Фадиме хмыкнула. Ильве умела быть забавной, даже когда не прикладывала к этому усилий. — Ладно, пойду. — Та подхватила контейнер и направилась к кабинету Гезепа. — Забегу ещё на этой неделе. С результатами. Исчезла за дверью, и через минуту оттуда послышались голоса — Гезепа, низкий и резкий, и Ильве, быстрый и щебечущий. Фадиме не разбирала слов, но интонации угадывала: кузен был чем-то недоволен, кузина оправдывалась. Близнецы, а характеры разные — как день и ночь. Гезеп — жёсткий, собранный, всегда на взводе. Ильве — рассеянная, болтливая, вечно опаздывающая. Но всё равно похожие, дружные и любящие один одного, как бы не пытались иногда это скрывать. Через пять минут Ильве вылетела из кабинета, помахала всем рукой и исчезла так же внезапно, как появилась. Тишина в отделе восстановилась. Фадиме выдохнула — незаметно, так, чтобы никто не услышал — и снова уткнулась в отчёты. Бумаги шуршали под пальцами, цифры складывались в столбцы, но где-то на периферии сознания всё ещё пульсировало слово «психолог». Она отодвинула его подальше, на потом. Сейчас — работа.

***

Телефон завибрировал на столе спустя пару часов, проехавшись по папке с распечатками. Фадиме в непонимании взглянула на экран, полностью погруженная в дело. «Адиль». Пальцы замерли над корпусом. Девушка не взяла трубку сразу — дождалась четвёртого гудка, пятого. Вдох. Выдох. Потом провела пальцем по экрану и поднесла телефон к уху. — Да. — Как ты? — голос брата ровный, спокойный, но в нём всегда была эта тяжёлая забота, которая одновременно грела и душила. — Работаю. — Ты ела? — Адиль. — Что «Адиль»? Я спрашиваю, ела ли ты. Ты забываешь есть, когда работаешь. — Я не забываю. — Ты забываешь. Эсме говорит, ты вчера не заходила, не брала пиде. — У меня был долгий день. — Вот именно. Поэтому я и звоню. Сегодня зайди. Эсме приготовила твой любимый суп. Фадиме закрыла глаза. Суп. Пиде. Забота. Слова брата давили на плечи тяжело, неудобно. Хотелось сказать «отстаньте», хотелось бросить трубку, хотелось завыть от этого вечного «как ты?», «ты ела?», «ты зайдёшь?». Завыть так, чтобы они услышали, наконец, поняли, что её душат эти расспросы, что от любви тоже можно задыхаться, как от дыма. Но нельзя. Потому что они любили. Не так, как она хотела бы — тихо, на расстоянии, с полувзглядов и случайных прикосновений. Они любили громко, навязчиво, через еду и проверки, через «ты похудела» и «ты бледная». И эта любовь была единственной твёрдой землёй под ногами, даже когда земля горела. Потому что они были семьёй. И потому что Фадиме знала: если бы не они, она бы, возможно, вообще перестала есть, перестала выходить из дома, перестала существовать. Не сразу — сначала пропустила бы один ужин, потом другой, потом перестала замечать голод. Потом перестала замечать день за окном. А потом — перестала бы замечать, что ещё дышит. Они держали её за ниточки, даже когда она рвалась. И она ненавидела их за это. И любила. И не могла без них. Но это не значило, что она позволит им решать за неё. Никогда больше. — Хорошо, — сказала Фадиме. — Зайду. — Во сколько? — Не знаю. Когда закончу. — Адиль, — послышался голос Эсме в трубке — та явно стояла рядом. — Пусть заходит к восьми. Я к восьми всё сделаю. — Слышала? — спросил Адиль. — К восьми. — Слышала. — Не опаздывай. — Не буду. Фадиме сбросила звонок. Экран высветило сообщение от Эсме, отправленное минуту назад: «Я волнуюсь. Приходи, пожалуйста». Пальцы замерли над клавиатурой. Девушка хотела ответить «хорошо» — коротко, сухо, как всегда, одним словом, которое ничего не значило и всё значило одновременно. Но что-то заставило перечитать сообщение ещё раз. Вслух, про себя, по слогам. «Я волнуюсь». Не «мы». Не «твой брат и я». А «я». Эсме, которая никогда не давила, не лезла с расспросами, не говорила «ты должна». Эсме, которая просто волновалась и говорила об этом открыто, без стыда, без попыток спрятать слабость за маской строгости. Фадиме вдруг подумала: а когда она сама в последний раз говорила кому-то «я волнуюсь»? И не нашла ответа. Потому что признавать, что боишься за кого-то, — это признавать, что ты можешь его потерять. А она больше не могла себе этого позволить. Пальцы быстро набрали: «Спасибо. Буду». Без восклицательного знака, без смайлика — как всегда. Но всё же Фадиме задержалась над кнопкой отправки на секунду дольше обычного. Нажала. Убрала телефон в карман. Вернулась к отчётам. Бумаги шуршали под руками, цифры складывались в столбцы, но где-то на дне сознания пульсировала мысль: «Я волнуюсь». Фадиме задвинула её подальше, туда, где хранила всё, о чём не хотела думать. Потом, когда-нибудь. Не сейчас.

***

День шёл быстро, и вот уже часы на стене показывали половину четвёртого. Серый свет из окна уже начал желтеть, приближаясь к вечеру, и тени на полу вытянулись длинными пальцами. Фадиме как раз переворачивала очередную страницу, когда дверь отдела распахнулась с грохотом, от которого Рыза вздрогнул и пролил чай на рубашку, что вызвало у него тираду отборного турецкого мата. В кабинет ворвался дежурный — тот самый парень, которого Фадиме так и не могла запомнить по имени. Бледный, запыхавшийся, будто бежал без остановки. В руке — листок бумаги. Тот трясся вместе с пальцами, мелкими, нервными, как у алкоголика с похмелья. — Звонок, — сказал, обращаясь ко всем сразу. — Пропала девушка. Дерья, двадцать лет, сирота. Из родственников — брат Эмрах, младше на два года. Ушла вчера вечером, не вернулась. Гезеп вышел из своего кабинета, дверь в который после обеда традиционно была открыта, взял листок, пробежал глазами. — Что известно? — Подруга сказала, они расстались в десять вечера. Девушка пошла домой одна. В двенадцать ночи брат позвонил — её телефон уже не отвечал. Утром заявил в полицию. — Почему не раньше? — Думал, загуляла, — дежурный пожал плечами. — Но она так не делает, говорит. Фадиме встала. Что-то в этой истории было не так — словами не объяснить, но нутром чувствовалось то самое, от чего включаются все системы оповещения, когда хотя бы пару лет работаешь в полиции. Девушка, двадцать лет, сирота. Ушла поздно, одна. Перестала отвечать на звонки. Могло быть ничего — ссора с парнем, забытый дома телефон, спонтанная поездка к подруге. Но могло быть и чем-то другим, и ошибаться не хотелось. — Последняя переписка? — уточнила Фадиме. — С братом. В девять вечера. Она написала «всё нормально, скоро буду». Больше сообщений нет. — Фотографии есть? — Брат принёс. Фадиме взяла снимок — обычная девушка, тёмные волосы, светлые глаза, улыбка. Обычная. Как тысячи других. Но сейчас эта обычность пугала больше, чем любая необычность. — Я выезжаю. — Я с тобой, — сказал Эюпхан, уже натягивая куртку. Возражений не последовало. Вместе быстрее. Машина нырнула в серый вечер, и фары выхватили из темноты мокрый асфальт, разметку, редкие фигуры прохожих, которые спешили по своим делам. Фадиме вела молча, Эюпхан молчал тоже — знал, что в такие моменты разговоров она не терпела. Город проплывал за окном: чайные с тёплым светом, мечеть с подсвеченным минаретом, набережная, где море сливалось с небом в одну чёрную массу. — Похоже, она не ушла сама, — сказала Кочари, не оборачиваясь. — Почему ты так думаешь? — Если бы ушла, оставила бы след. Сообщение брату. Звонок подруге. Что-то. — Может, просто забыла телефон. — Может. — Руки покрепче сжали руль. — И я очень хочу ошибиться. Эюпхан посмотрел долго, внимательно, и в его взгляде было что-то, чего нельзя было прочитать. Забота? Тревога? Или что-то ещё, более тёмное, что предпочиталось не замечать? — Не ошибёшься, — сказал наконец. — Ты никогда не ошибаешься. — Давно ли лесть — это твоё оружие? — Фадиме покосилась на него. — Не трать зря. Я и так знаю. Ответа не последовало. Дом пропавшей стоял на окраине, там, где город постепенно сдавал позиции пустырям и ржавым гаражам. Пятиэтажка из серого, когда-то белого, бетона, с облупившейся краской на фасаде и вечно сломанной дверью подъезда, которую подпирали кирпичом. Окна на первых этажах зияли чёрными провалами — кто-то заколотил их фанерой, кто-то просто выбил и не вставил новые. Ветер гулял по двору свободно, гонял мусор и сухие листья, и пахло здесь сыростью, прелыми тряпками и чем-то ещё кислым, неуловимым. Брат девушки ждал на улице, у единственного работающего фонаря, который моргал через каждые несколько секунд, будто тоже сомневался, стоит ли гореть. Парень лет восемнадцати, худой до прозрачности, бледный, с красными обведёнными глазами — не спал всю ночь или плакал, а скорее и то, и другое. Старая толстовка с чужого плеча, джинсы, закатанные внизу, и кроссовки, которые видели лучшие времена. Курил дешёвые сигареты, одну за другой, и пальцы сжимали фильтр так, будто от этого зависела жизнь. Руки тряслись — крупно, некрасиво, и он не пытался это скрыть. Фадиме остановилась в паре шагов, не подходя ближе. Дала ему докурить, не торопила. Эюпхан остался у машины, прислонившись к капоту, — понял, что сейчас нужно пространство, а не толпа. — Вы из полиции? — спросил парень, когда сигарета кончилась. Голос сел, будто он долго кричал или молчал слишком много часов подряд. — Да. — Фадиме достала удостоверение, показала, убрала. — Рассказывайте. — Дерья… она ушла вчера. Сказала, что встретится с подругой, и всё. В девять написала, что всё нормально. А потом — тишина. Я звонил, звонил… — Где подруга? — Я вам адрес дам. Она живёт недалеко. Фадиме записала адрес, задала ещё несколько вопросов — когда видели в последний раз, во что была одета, были ли у неё враги, парень, проблемы. Эмрах отвечал односложно, смотрел в землю, и Кочари видела, что он напуган — не просто «сестра не пришла домой», а чем-то большим, о чём боялся сказать вслух. — Вы что-то не договариваете, — сказала тихо. Голос не дрогнул, но Фадиме намеренно сделала его мягче — не давить, не пугать, просто обозначить: я вижу, я рядом, можешь говорить. Парень поднял глаза. В них стояли слёзы — не те, что лились бы для жалости, а те, которые сдерживали слишком долго, и они уже жгли изнутри. Сглотнул — тяжело, с усилием, будто глотал не слюну, а стекло. — Она… — голос сел, сорвался. Начал заново: — Дерья в последнее время была сама не своя. Говорила, что боится. Я не понимал, чего. А теперь… Не договорил. Парень сжал челюсти так, что желваки заходили под тонкой кожей. Отвёл взгляд — туда, в сумерки двора, где моргал сломанный фонарь. — Чего боится? Кого? — спросила Фадиме. Не торопила. Ждала. Парень покачал головой. Медленно, устало, как старик, хотя ему едва исполнилось восемнадцать. — Не знаю. Фадиме сделала пометку в блокноте: «Проверить телефон — биллинг, соцсети, последние звонки. Поднять камеры по маршруту от дома подруги до её дома». Это была рутина. Но зачастую именно такие монотонные действия и ловили преступников. — Если вспомнишь что-то — звони в любое время, — Фадиме сунула ему визитку. — И не вздумай геройствовать. Твоя сестра сейчас нуждается в живом брате, а не в мёртвом. Понял? Слова повисли в сыром воздухе. Фадиме не повела и бровью. Она посмотрела на Эюпхана. Тот стоял молча, прислонившись к капоту, но в его глазах она увидела то же, что чувствовала сама: это не просто пропажа. Это что-то большее. Что-то, что заставило девушку бояться — а брата теперь стоять здесь, с красными глазами и пустыми руками. Кочари сделала шаг назад — не уходя, давая воздух. — Мы найдём её, — сказала парню. Негромко, но твёрдо. Так, чтобы поверил. — Обещаю. Не знала, может ли выполнить это обещание. Но знала, что будет искать — до тех пор, пока не найдёт. Они сели в машину, и Фадиме завела двигатель. Но прежде чем тронуться, посмотрела на дорогу, которая вела вверх, в сторону дома уже её брата — туда, где жили Адиль и Эсме. Всего в двадцати минутах езды. Там был поворот, который с тех пор не могла проехать без сжатия в груди — не паники, нет, просто глухого, тяжёлого ощущения, будто кто-то наступил на грудную клетку. Туда, куда она больше не сворачивала. — Фадиме? — голос Эюпхана вырвал из оцепенения. — Ты в порядке? — Да. — Девушка тряхнула головой и завела машину. — Всё нормально. Машина выехала на трассу. Город остался позади, только море шумело справа — спокойное, бесконечное, равнодушное к её маленькой, личной боли. В салоне пахло сыростью и мокрой одеждой. Эюпхан рядом молчал, и тишина между ними была тяжёлой, неприятной. Фадиме думала о девушке. О её брате, который остался стоять у моргающего фонаря, с красными глазами и пустыми карманами. О том, что где-то в этом городе есть человек, который, возможно, уже сделал что-то непоправимое. Или только готовится. Она не знала. Но знала, что будет искать. Прокрутила в голове разговор. Каждое слово Эмраха — тяжёлое, рваное, выдавленное из себя через силу. «Она в последнее время была сама не своя. Говорила, что боится». Что может бояться двадцатилетняя девушка-сирота? Долгов? Бывшего парня? Темноты, которая наступает каждый вечер? Ответов не было, только вопросы — острые, колючие, они нанизывались один на другой, как бусы на нитку, и нитка грозилась оборваться в любую секунду. Кочари знала эту стадию. Когда информации почти нет, а интуиция кричит так громко, что закладывает уши — но доказать ничего нельзя. Самое трудное время в любом деле. Время, когда каждый час кажется потерянным, а каждая минута — украденной у того, кто, возможно, ещё ждёт помощи. Нужно ждать. Копать. Проверять. Перепроверять. И надеяться — глупо, отчаянно, вопреки всему, — что следующая зацепка появится раньше, чем следующая жертва. Фадиме сжала руль крепче. Впереди, в серой мгле, уже угадывались огни города. Отдел, бумаги, поздние звонки. Потому что это была её работа. А она, как всегда, не ждала. И плевать, кто там что думает.

***

Вернувшись в отдел, Фадиме застала Гезепа в его кабинете — кузен сидел за столом, склонившись над бумагами, и даже не поднял головы, когда она вошла. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака его скулы, жёсткую линию челюсти, лёгкую небритость, которая делала его старше и злее одновременно. Рыза рассказывал, что Гезеп иногда ночевал здесь — не потому, что дома плохо, а потому, что не умел останавливаться. Сейчас, глядя на него, Фадиме легко в это верила. — Ну что? — спросил мужчина, не отрываясь. — Пока ничего. Девушка ушла от подруги в десять вечера, должна была быть дома через пятнадцать минут. Не пришла. Брат говорит, в последнее время она была напугана, но не уточнял чем. Гезеп отложил бумаги, посмотрел на кузину. В его глазах была усталость — не от сегодняшнего дня, а от многих лет такой же работы, когда каждый звонок мог оказаться началом большой беды. — Оформи заявку на прочёсывание района. Подними камеры по маршруту. И подключи Ильве. Пусть проверит ДНК на месте, если найдут что-то биологическое. Да, и с отпечатками не тяни. И поговори с подругой — может, она знает больше, чем говорит. — Эюпхан уже говорит. — Смотри, — Гезеп поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то почти отеческое. — Не геройствуй там. И если что — звони, даже ночью. — Ты сам не геройствуй, — парировала Фадиме. — Спи хоть иногда. Девушка вышла из кабинета, села за свой стол, посмотрела на экран ноутбука. Часы показывали начало шестого. До ужина у Адиля и Эсме оставалось два часа, а у неё — куча бумаг, которые не терпели отлагательства. Фадиме вздохнула, потянулась к папке. Бумаги зашуршали под пальцами. Рутина. Серая, будничная, привычная. От неё не становилось спокойно — от неё чувствовалась готовность. К любому дерьму, которое принесёт завтрашний день.