Чужие привычки

Следующее утро началось с того, что Фадиме не выспалась — впрочем, это не было новостью. Последние годы она просыпалась с ощущением, будто ночь была слишком короткой, а сны слишком тяжёлыми, даже когда их не запоминала. Но сегодня к привычной усталости добавилось другое — глухое, тягучее раздражение, которое сидело под ложечкой и не проходило даже после второй чашки кофе, заваренного так крепко, что ложка вставала в кружке вертикально и не падала даже после лёгкого встряхивания. Она сидела на кухне своей холодной квартиры, кутаясь в старый клетчатый плед, и смотрела на море за окном — серое, тяжёлое, сливающееся с небом в одну бесконечную массу. Она не плакала. Давно разучилась это делать, очерствела. Но иногда, когда никто не видел, она сидела вот так, смотрела на воду и размышляла. Четырнадцать. Четырнадцать часов прошло с того момента, как обеспокоенный брат пришёл в участок, до того, как заявление дошло к ним в отдел. Четырнадцать часов, из которых первые двенадцать — те самые, золотые, когда человека ещё можно найти живым — были съедены не морем и не дождём, а человеческой привычкой ждать. «Подождём до утра, может, вернётся». «Подождём, может, позвонит». «Подождём, не будем паниковать раньше времени». Фадиме ненавидела это слово. «Подождём». Оно стоило жизней. Она знала это по статистике, которую изучала в академии, знала по делам, которые перебирала в архиве, знала по тому холодному, липкому чувству, которое появлялось каждый раз, когда в дежурку звонили слишком поздно. Пока нет трупа — город спит. Пока нет тела — никто не спешит. И только когда кто-то находил уже мёртвого, холодного человека, тогда начиналась суета. Тогда начиналась работа. Она отогнала эту мысль, как отгоняла все, которые не могла контролировать. Не сейчас. Не здесь. Сейчас нужно собираться и работать. Вчерашний ужин у Адиля и Эсме прошёл как всегда: слишком много еды, слишком много вопросов и слишком много заботы, от которой хотелось то ли плакать, то ли убежать на край света. Фадиме опоздала почти на два с половиной часа — отдел никак не отпускал, Гезеп уже в третий раз обходил кабинеты и насильно выгонял людей по домам, рыча, что «завтра работать, а не в гробы ложиться». Но документы не кончались, звонки не прекращались, и она поймала себя на мысли, что, возможно, ищет повод не ехать. Не потому, что не хотела видеть семью — а потому, что после долгого дня, полного чужих бед и чужой боли, ей было слишком тяжело притворяться, что у неё всё хорошо. Эсме встретила её на пороге, и по тому, как она обняла Фадиме — крепко, молча, не задавая лишних вопросов, — та поняла, что оправдания не нужны. Эсме смотрела на неё своими тёплыми, всё понимающими глазами, и Фадиме пришлось трижды повторить, что у неё всё хорошо, что она ест, что высыпается, что на работе нет ничего, с чем она не могла бы справиться. Эсме кивала, но по тому, как она гладила её по руке — медленно, успокаивающе, будто Фадиме была всё той же маленькой девочкой, которую она когда-то впервые увидела, — было ясно, что не поверила. Адиль, как часто в последние годы, молчал и только подкладывал ей еду — кусок за куском, будто надеялся, что если она будет есть достаточно, то всё плохое останется снаружи, не проникнет внутрь. А потом, когда она собралась уходить, маленький Хасан, её долгожданный племянник, которого Эсме родила после долгих лет попыток, забрался к ней на колени и уснул, уткнувшись носом в свитер. Фадиме сидела не дыша, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить его, и смотрела на его спокойное, безмятежное лицо, на котором не было ни страха, ни боли, ни всего того, что она носила в себе годами. Потом, когда Хасан засопел глубже, Адиль осторожно взял его на руки, унёс в комнату, а вернувшись, сказал в спину Фадиме: «Мы рядом». Она не обернулась, кивнула и вышла, прижимая к груди куртку, которую накинула на плечи прямо в прихожей.

***

Теперь, сидя за своим столом в отделе, она чувствовала эту усталость в костях, но отгоняла ее, как надоедливую муху. Работа не ждала. Пропавшая девушка не ждала. Брат, который вчера стоял у моргающего фонаря с красными глазами, не ждал. Отдел встретил её привычным полумраком и гудением старых ламп, которые никак не хотели разгораться до конца. Свет люминесцентных ламп под потолком был ровным, безжизненным, делал лица бледными, а тени под глазами — глубже, чем они были на самом деле. Где-то в углу гудел старый холодильник, который никто не ремонтировал, потому что он всё ещё работал, и Рыза говорил, что если его выключить, то он уже не включится, а новому холодильнику в бюджете места не было. Фадиме иногда казалось, что отдел держится на таких же старых, надёжных, никому не нужных вещах — на привычке, на упрямстве, на том, что никто не уходил, даже когда хотелось. Она разложила перед собой блокнот и принялась восстанавливать таймлайн — на чистом листе, чётко, по минутам, как учили в академии. Двадцать один сорок-пять — последнее сообщение брату. Двадцать два ноль-ноль — расстались с подругой. Двадцать три ноль-ноль — телефон не отвечает. Ноль-ноль — брат звонит в первый раз. Два ноль-ноль — заявление в полицию. Пять ноль-ноль — дежурный всё же принял его спустя три часа. Рядом с блокнотом лежала папка с отчётами Эюпхана — тот вчера допрашивал подругу, пока Фадиме разбиралась с бумагами по другим делам. Она ненавидела читать чужие отчёты. Не потому, что они были плохими — Эюпхан писал грамотно, по делу, без лишней воды. А потому, что это означало, что она не была на том допросе сама, что кто-то другой задавал вопросы, кто-то другой слушал ответы, кто-то другой видел лицо свидетельницы в тот момент, когда она говорила правду или врала. Фадиме не доверяла чужим глазам. Она привыкла полагаться только на себя. Но в их работе без отчётов было никак — каждый шаг, каждое показание, каждая деталь должны были быть зафиксированы, подшиты, пронумерованы. Кочари пробежалась глазами по строчкам: «Свидетельница Зейнеп А., 19 лет, показала, что…», «Со слов свидетельницы, пропавшая в последнее время была тревожна…», «На вопрос о возможных недоброжелателях ответила отрицательно…». Ничего нового. Ничего, что она не узнала бы сама. Но всё равно — читала, перечитывала, вникала. Потому что работа есть работа. — Прочёс района начали в шесть утра, — Рыза появился у её стола с кружкой чая в одной руке и папкой в другой. Голос его был хриплым — видимо, сегодня он тоже не выспался, но в отличие от Фадиме не пытался это скрыть, а просто делал свою работу, как делал её последние двадцать лет. Он опустился на свой стул — тот жалобно скрипнул под его весом, как делал всегда, и Фадиме подумала, что когда-нибудь этот стул всё же развалится. — Пока ничего. Пусто. — Камеры? — спросила Фадиме, не поднимая головы от блокнота. — Дождь размыл половину. Остальное — мёртвые зоны. — Рыза тяжело вздохнул, и этот вздох был таким же привычным, как скрип стула. — В этом районе камеры только у магазинов. А маршрут — дворы, лестницы, набережная. Там темно даже днём, а ночью — хоть глаз выколи. — Тогда ноги. — Девушка наконец подняла глаза и посмотрела на Рызу — в его уставшем, обветренном лице, в мешках под глазами, в вечных пятнах на рубашке было что-то успокаивающее, привычное. Он был здесь всегда. Был до неё, будет и после. — Магазины, чайные, долмуши. Кто-то должен был её видеть. — Уже отправил запросы. — Рыза отхлебнул чай, поморщился — видимо, остыл или пересластил, а может, и то, и другое сразу. — К обеду будут ответы. Если, конечно, люди захотят говорить. А они не всегда хотят. Некоторые боятся. Некоторым плевать. Некоторые просто не хотят связываться с полицией, потому что полиция — это проблемы, а проблемы никому не нужны. Фадиме посмотрела на свои записи, потом на часы на стене, потом в окно, где серое небо сливалось с серым морем. Двадцать четыре часа уже прошло. Было ли у них время в запасе? Может быть. Может быть, они успеют. Может быть, она ещё жива. В кабинет, не постучавшись, вошёл Гезеп — в чёрной водолазке, подчёркивающей широкие плечи, и с папкой под мышкой. Кивнул Рызе, мельком улыбнулся Фадиме, положил папку на стол и обвёл взглядом пустые стулья. На его лице не было ни усталости, ни раздражения — только привычная сосредоточенность начальника отдела. — Эюпхан где? — Внизу курит, — ответил Рыза. — Уже минут десять. Сказал, что ему нужно подумать. — Ильве? — В лаборатории. Сказала, если срочно — звонить. У неё там какие-то сложные образцы по другому делу, не может оторваться. Ты же знаешь Ильве — если она в работе, её оттуда клещами не вытащить. Гезеп хмыкнул — что-то среднее между одобрением и раздражением, эту грань никто не мог уловить, даже Фадиме, которая знала его с детства. Он раскрыл папку, и на внутренней стороне обложки была приколота фотография пропавшей — та самая, что вчера показывал брат. Улыбающаяся, с распущенными тёмными волосами, в светлой кофте. Обычная. Таких сотни, тысячи. Но сейчас её лицо стало уликой, а улыбка — доказательством того, что когда-то она была жива и счастлива, и, возможно, кто-то отнял у неё это право. — Слушайте сюда, — Гезеп говорил негромко, но так, что каждое слово врезалось в воздух, как гвоздь в доску. В его голосе не было паники или спешки — только холодная, выверенная решимость человека, который видел слишком много, чтобы бояться, но достаточно, чтобы понимать цену каждой минуты. — У нас есть ориентировка, есть маршрут, есть показания подруги и брата. Этого мало. Фадиме, ты сегодня работаешь с подругой ещё раз — углублённо. Рыза, твоё — район, камеры, опросы. Эюпхан… — он сделал паузу, когда в дверях показалась знакомая фигура, — Эюпхан, ты проверяешь её интернет-активность. Биллинг, соцсети, последние звонки. Всё, что можно вытащить. Даже то, что кажется неважным. Иногда оно становится важным, когда смотришь на него под другим углом. — Понял, — Эюпхан кивнул и сел на своё место — напротив Фадиме, как всегда. Его лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени, и Фадиме заметила, что он держит кружку обеими руками, будто боялся уронить. Он тоже не спал этой ночью. Они все не спали. — И ещё, — Гезеп посмотрел на часы, настенные, которые показывали без пятнадцати девять, потом на дверь, потом снова на Фадиме. В его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать — не предупреждение, не просьбу, а скорее констатацию факта, который никому не нравился, но изменить его было нельзя. — К нам прикрепляют специалиста. Сегодня. Приказ сверху, я его не обсуждал и обсуждать не буду. — Психолога? — Рыза скривился, как будто съел что-то кислое, и его морщинистое лицо стало ещё более недовольным, чем обычно. — У нас своих психологов хватает. Я, например, психолог — когда надо, я и матом вылечу, и кулаком успокою. — Из тебя психолог, как из меня балерина, — отрезал Гезеп, и в его голосе не было злости — только усталость от того, что приходится объяснять очевидные вещи. — Приказ есть приказ. Его фамилия — Фуртуна. Исо Фуртуна. Тишина повисла такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Такая тяжёлая, давящая, как предгрозовой воздух, когда небо чернеет за несколько минут и всё живое замирает в ожидании. Исо Фуртуна. Фадиме знала эту фамилию. Знала с детства — как и все в их деревнях, кто помнил старые клановые войны, которые давно никто не вёл, но никто и не забыл. Их семьи заключили мир на бумаге — хватило крови, хватило слёз, хватило похорон. Адиль, её брат, всегда говорил: «Мир лучше войны, даже если он нечестный». Но Фадиме видела, как тяжело ему далось это решение. Как он сидел по ночам на кухне, смотрел в одну точку и молчал. Как вздрагивал, когда слышал фамилию Фуртуна. Как сжимал кулаки, когда кто-то из стариков начинал вспоминать старое. Адиль заключил мир, но мир не заключил Адиля. Он просто научился жить с этим — как она научилась жить со своим. Но вот в головах людей мир не наступил. Он просто затаился, как зверь в норе, и ждал своего часа. Фуртуны оставались Фуртунами. Кочари — Кочари. И вот теперь один из них войдёт в их отдел, сядет за их стол, будет дышать их воздухом. И ничего с этим нельзя было сделать, потому что приказ есть приказ, а Гезеп, при всей его власти в отделе, был таким же винтиком в большой машине, как и все они. Фадиме почувствовала, как в груди снова зашевелилось то самое — липкое, противное, злое. Не только потому, что он психолог. Не только потому, что он чужой. А потому, что он Фуртуна. Потому что в детстве она ненавидела их всех — за каждую колкость, за каждую драку на школьном дворе, за каждую украденную победу, за каждую насмешку, брошенную в спину. Адиль пытался вразумить её, но было слишком видно, что он до конца сам не верил в то, что говорил. Однако... когда дело касалось несчастных женщин — тех, кого били мужья, тех, кого бросали умирать в подворотнях, тех, кто пропадал и чьи тела находили вдалеке от дома, — Фадиме было плевать на весь мир. Она готова была терпеть кого угодно, даже самого дьявола, если это давало шанс хоть кого-то спасти. Но это не значило, что ей это нравилось. Это не значило, что она будет улыбаться и делать вид, что всё хорошо. Она будет терпеть. Стиснув зубы. Сжав кулаки. Потому что для неё безопасность женщин была в приоритете. — И когда он приходит? — спросила Кочари ровным, ничего не выражающим голосом. Она специально сделала его таким — безразличным, холодным, чтобы никто не догадался, что творится внутри. — Сегодня. Через час. — Через час? — Эюпхан подал голос из своего угла, и в нём было столько презрения, сколько может вместить одно короткое слово. Он даже не пытался скрыть свою неприязнь — его лицо исказила гримаса, будто он увидел что-то мерзкое. — И мы должны с ним работать? — Ты должен делать свою работу. Он — свою. И если я услышу хотя бы одно слово про «чужака» или «не наших» — вылетите. К чёртовой матери. Поняли? Никто не ответил. Гезеп не ждал ответа. Он развернулся и ушёл в кабинет, плотно закрыв за собой дверь, и этот звук — глухой, решительный — прозвучал как приговор. Никто не знал, кому именно. — Час, — повторил Рыза, почесывая затылок и поправляя воротник рубашки, на котором красовалось свежее пятно от утреннего кофе. — Ну, хоть не с самого утра. Успеем кофе попить. — С утра было бы лучше, — буркнул Эюпхан, и его голос был глухим, как у человека, который говорит сквозь зубы. — Отмучились бы сразу. Утром легче терпеть — мозги ещё не проснулись. — Отмучились бы? — переспросил Рыза. — Ты его знаешь, что ли? — Все его знают. — Эюпхан криво усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Фадиме на секунду стало не по себе. — Фуртуна. Из соседней деревни. Мы с ним в школе пересекались. Он из тех, кто всегда лезет в драку за своих. И улыбается при этом. Как будто ему всё равно, кто перед ним. — За своих — это хорошо, — заметил Рыза философски. — Значит, верный. — Верный? — Эюпхан посмотрел на него так, будто тот сказал какую-то глупость. — Верный — это тем, кто свои. А мы для него — чужие. Всегда были чужими. И останемся. Фадиме ничего не сказала. Она смотрела на дверь кабинета, за которой исчез Гезеп, и думала о том, что её кузен, наверное, сейчас сидит за столом и прокручивает в голове все возможные способы, как сделать так, чтобы этот Фуртуна не мешал работать. Гезеп был профессионалом. Он умел стискивать зубы. Она тоже умела. Должна была уметь. Даже если внутри всё кипело и хотелось кричать. Час тянулся невыносимо медленно. Фадиме успела переговорить с Рызой о камерах (ничего нового), проверить входящие запросы (ноль ответов), дважды перечитать показания подруги (всё та же вода) и выпить ещё одну чашку кофе, который Рыза заварил по крепости не хуже, чем это делала она. Эюпхан сидел за своим столом, уткнувшись в ноутбук, и время от времени поглядывал на дверь — будто ждал кого-то или, наоборот, надеялся, что этот кто-то не придёт. Его пальцы замерли над клавиатурой, он смотрел в экран, но Фадиме знала — он не видит ни одной буквы. Он думал о том же, о чём и она. О Фуртуне. О том, что он теперь будет сидеть рядом. Дышать одним воздухом. Смотреть на них и, возможно, улыбаться. Рыза, в отличие от остальных, не проявлял ни беспокойства, ни злости — ему было, по большому счёту, всё равно, кто придёт, лишь бы не мешал. Он видел в своей жизни столько начальников, столько специалистов, столько временных сотрудников, что ещё один ничего не менял. — Придёт, посидит, уйдёт, — философски заметил он, перекладывая бумаги на столе и поправляя стопки, которые вечно норовили развалиться. — Главное, чтобы на моё место не садился и мои бумаги не трогал. — А если сядет? — спросил Эюпхан мрачно. — Тогда я уволюсь. — Не уволишься. — А вот и посмотрим. Фадиме не участвовала в этом разговоре. Она сидела, смотрела в монитор и чувствовала, как внутри разрастается напряжение — как воздушный шар, который вот-вот лопнет. Ей было плевать на кофе. Ей было плевать, будет ли Фуртуна мешать. Ей было страшно — не за себя, за девушку. Каждый час, который они теряли, мог стать последним. Каждая минута промедления — чьей-то смертью. И когда в дверях отдела появилась высокая фигура в тёмно-синем бомбере, Фадиме почувствовала, как сердце пропустило удар. Эюпхан напрягся так, что желваки заходили под кожей, а Рыза — единственный, кто не знал Фуртуну лично — поднял голову и с любопытством уставился на вошедшего, крутя в пальцах ручку, которую забыл положить на место. Исо Фуртуна вошёл с лёгкой, уверенной походкой человека, который не сомневается в том, что он здесь нужен. Не было в его движениях ни капли стеснения или неловкости — только спокойная, почти расслабленная уверенность. Он осмотрел кабинет: старые столы, облупившуюся краску, запах табака и кофе, который въелся в стены за много лет. На его лице не было ни презрения, ни удивления — только лёгкое любопытство человека, который оказался в новом месте и изучает его, запоминает детали, раскладывает всё по полочкам. Потом его взгляд остановился на Фадиме, и он едва заметно кивнул — не приветствие, скорее узнавание. Ты здесь, я здесь, мы оба это знаем, и никуда от этого не деться. — Ну и дыра, — сказал он, остановившись посреди комнаты и ни к кому конкретно не обращаясь. В его голосе не было насмешки — только констатация факта, такая же спокойная, как и всё его поведение. — Но хотя бы окна есть. Я уж думал, меня запрут в подвал без окон, как шпиона. Рыза фыркнул — то ли от неожиданности, то ли от того, что ему понравилась прямота незнакомца. Эюпхан стиснул зубы и отвернулся к своему ноутбуку, делая вид, что не заметил, но Фадиме видела, как его пальцы побелели на клавиатуре. Фадиме смотрела на Исо, и в её голове проносились обрывки воспоминаний: школа, лестницы, море, и он — всегда в центре своей компании, всегда шумный, всегда быстрый. Она помнила его по школе иначе: того, кто вечно лезет в драку за своих. За своих — до конца. И бесил он её тогда так же, как бесил сейчас, хотя поводы изменились. Тогда — потому что он был Фуртуна и часто побеждал в их дурацких междудеревенских стычках. Сейчас — потому что он стоял в её отделе, смотрел на неё своими голубыми глазами и не улыбался, но и не хмурился. Он просто...был. И этого было достаточно, чтобы бесить. Но Фадиме знала, что Исо не всегда был таким — спокойным, уверенным, собранным. Она слышала краем уха, что он долго скитался — Измир, Анкара, какие-то другие города, где работал с потерпевшими. И теперь он вернулся. Поближе к дому. Поближе к морю. Или поближе к чему-то, что тянуло его обратно, что не отпускало, несмотря на все попытки уехать и забыть. Фадиме не знала его истории. И не хотела знать. Но что-то в том, как он держался — спокойно, но не расслабленно, уверенно, но без бравады, — подсказывало ей, что у него тоже есть свои скелеты в шкафу. Свои демоны, с которыми он научился жить. Как и она. Исо перевёл взгляд на Эюпхана. Улыбка, которая появилась на его лице, была нарочито-сладкой, почти театральной — он даже не пытался казаться искренним. Просто смотрел и улыбался, как человек, который знает, что его собеседник взбесится от одного этого взгляда. — Эюпхан, — сказал он, растягивая имя, как жвачку. — Ты всё так же прекрасен. Следишь за собой? Выглядишь отдохнувшим. Эюпхан, который не спал вторую ночь подряд и выглядел как выжатый лимон, побагровел. Сначала шея, потом щёки, потом лоб — и вот уже всё лицо налилось тяжёлой, нездоровой краснотой. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Исо уже отвернулся — не потому, что не заметил, а потому, что добился ровно того, чего хотел. — Кочари, — сказал он, и в его голосе не было ни приветствия, ни дружелюбия — только констатация факта, сухая, как осенние листья. — Фуртуна, — ответила она так же коротко, и это прозвучало как пощёчина, как напоминание о том, кто они друг для друга. — А ты не изменилась, — заметил он, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на усмешку, но не злую, скорее усталую. — Всё такая же колючая. — Как и ты, — парировала Фадиме, чувствуя, как внутри закипает злость. — Всё такой же самоуверенный. — Уверенный, — поправил он. — Это разные вещи. Самоуверенный лезет, куда не знает. Уверенный знает, куда лезет, и зачем. — И зачем ты сюда лезешь? — Работать. — Он посмотрел на неё в упор, и в его глазах не было вызова — только спокойная, непоколебимая уверенность. — Как и ты. — Работать можно было и в другом месте, — Фадиме не отводила взгляда. — Зачем тебе наш отдел? Наш город? Наше море? Исо помолчал. На секунду его лицо стало чуть жёстче, чуть старше, и Фадиме заметила в его глазах что-то, чего не было раньше — усталость, может быть, или память о чём-то, что он не хотел вспоминать. Потом он снова стал прежним — спокойным, собранным и в меру наглым. — Море, — сказал он, — одно на всех. Деревни разные, а море общее. Может, пора это вспомнить? — Ты пришёл философствовать или работать? — Работать. — Он кивнул в сторону кабинета Гезепа. — С твоего позволения, я сначала к начальству. Чтобы потом не говорили, что я не представился. — Давно бы так, — буркнул Эюпхан, не поднимая головы. Исо посмотрел на него — спокойно, без злости, но с лёгкой, почти ленивой усмешкой. Как будто всё, что происходило между ними, было не более чем игрой, в которой он уже выиграл. — Эюпхан, — сказал он, чуть растягивая имя, с той же нарочито-сладкой интонацией, что и минуту назад. — Не изменился. Всё такой же… дружелюбный. — А ты всё такой же… — Эюпхан поднял голову, и их взгляды встретились. В его глазах горело что-то опасное, но Исо, кажется, этого даже не заметил. Или сделал вид. — …приятный. Фуртуна улыбнулся — той же улыбкой, которая была ни тёплой, ни искренней, а просто демонстративной. — Я знаю, — проговорил он. Исо прошёл к кабинету начальника, постучал и вошёл, закрыв за собой дверь. Фадиме осталась сидеть, чувствуя, как внутри всё кипит.

***

Кабинет Гезепа был тесным — столько, сколько нужно, чтобы работать, но не больше. Стол, заваленный папками, настольная лампа с зелёным абажуром, которая светила жёлтым, тёплым светом, делая бумаги похожими на старые карты. В углу — старый, видавший многое диван, на котором кто-то небрежно бросил серый плед и подушку без наволочки; Гезеп иногда оставался здесь, когда дело не отпускало до глубокой ночи, а ехать домой не было смысла — всё равно не уснёшь, а через пару часов снова на работу. На стенах — карта города, план-схема района, несколько выцветших фотографий, которые Гезеп никогда не комментировал. Пахло здесь кофе, табаком и ещё чем-то неуловимым — кожей, наверное, от старого кресла, которое помнило ещё трёх начальников до него. Исо сел на стул напротив, не спрашивая разрешения, и Гезеп заметил, что тот не пытается выглядеть почтительным — и это было правильно. Фальшивое подобострастие бесило бы ещё больше. Свет лампы падал на лицо Исо, делая его черты более резкими, чем они были на самом деле — высокие скулы, прямой нос, глаза, которые смотрели спокойно, без вызова. — Фуртуна, — сказал Гезеп, и это прозвучало не как приветствие, а как проверка на прочность. Он откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди и смотрел так, будто взвешивал каждое слово Исо ещё до того, как тот его произнёс. — Кочари, — ответил Исо с лёгким кивком, и в его тоне не было ни лести, ни вызова — только уважение к старшему и понимание того, что они оба здесь не по своей воле. — Здесь я не Кочари, — поправил Гезеп. — Я твой начальник на время этого дела. Здесь ты не Фуртуна. Ты специалист. И вести себя будешь соответственно. Без сюрпризов, без инициативы, без попыток переписать протоколы. — Я всегда веду себя соответственно, — Исо откинулся на спинку стула, но тут же понял, что сидеть здесь было нарочно неудобно — слишком низко, слишком далеко от стола, так, чтобы гость чувствовал себя неуверенно, не в своей тарелке. Парень знал этот трюк. Он не пересаживался, не пытался подвинуться, просто принял позу как есть — чуть откинувшись назад, будто ему было всё равно. — Мешать не буду. Под ногами путаться не стану. Но свою работу сделаю. Качественно, без лишних вопросов. — Посмотрим, — Гезеп не скрывал скепсиса. — У нас тут не курорт. И не школа, где можно было бы командовать, прячась за чужими спинами. — Я помню. — Исо на секунду замер, и в его глазах мелькнуло что-то — воспоминание, которое он тут же спрятал, как прячут старые фотографии в дальний ящик. — Я и не собираюсь командовать. Я здесь, чтобы помогать. Если вы позволите. — Ты здесь, чтобы выполнять приказы. — Гезеп подался вперёд, и его голос стал жёстче. — Запомни это. — Я запомнил. Гезеп смотрел на него долгим взглядом, пытаясь разгадать, что скрывается за этой спокойной маской. Внутри всё кипело: мало того, что этот Фуртуна появился в его отделе, так ещё и ведёт себя так, будто ничего особенного не происходит. Будто не было крови. Будто не было войны. Будто мир наступил не на бумаге, а в душах. Гезеп помнил те времена. Помнил, как возвращался домой с синяками, как женщины в деревне боялись выходить после заката, как хоронили мужчин, которые были слишком молоды, чтобы умирать. И теперь он должен был смотреть на этого спокойного, уверенного Фуртуну и делать вид, что ничего не было. Что они не враги. Что он не чувствует этот холод в груди каждый раз, когда слышит эту фамилию. Но Гезеп был профессионалом. Он умел отделять личное от рабочего. И он знал, что если этот парень действительно хорош, то его присутствие может помочь найти девушку. А если нет — он сам вышвырнет его через неделю, не дожидаясь приказа сверху. — Работаешь со свидетелями, — сказал Гезеп, переходя к делу. — Только со свидетелями. И только когда тебя просят. Понял? — Понял. — Не лезешь к потерпевшим без согласия следователя. Не даёшь оценок действиям сотрудников. Не строишь из себя главного. Не пытаешься учить моих людей, как им работать. — Не строю, — усмехнулся Исо, и в этой усмешке не было вызова — только понимание того, что Гезеп прав, и что такие предупреждения нужны, даже если они кажутся излишними. — Всё делаешь в рамках. — А если я увижу, что следователь ведёт допрос неправильно? Что давит на свидетеля? Что теряет важную информацию? — Исо задал вопрос спокойно, без провокации, просто уточняя границы. — Если свидетель сейчас сломается, а через минуту уйдёт и не вернётся? Гезеп помолчал. Он знал, что этот парень прав — иногда нужно действовать быстро, без бюрократии. Но он не хотел, чтобы Фуртуна чувствовал себя свободно. Не хотел, чтобы он привыкал к тому, что ему всё позволено. — В исключительных случаях — действуй. — Гезеп сделал паузу, подбирая слова, взвешивая каждое из них. — Но потом объяснишь мне, почему это был исключительный случай. И я решу, был ли он действительно исключительным. Понял? — Договорились. — И ещё, — Гезеп подался вперёд, и его голос стал жёстче, почти как у того Гезепа, которого боялись подчинённые, — Фадиме — моя лучшая сотрудница. Она резкая, да. Но ещё умная и дело своё знает. Не смей её задевать. Не смей лезть к ней с психоанализом. Она тебе не подопытный кролик и не клиент. — Я и не собирался, — Исо покачал головой, и в его голосе было что-то, похожее на задумчивость. — У каждого из нас есть скелеты. Я не лезу в чужие шкафы. — Вот и хорошо. Исо встал, поправил бомбер — простое, неброское движение, которое говорило о том, что он не собирается здесь задерживаться дольше, чем нужно, — и направился к двери, но на пороге остановился. Свет из коридора падал на его спину, делая фигуру почти силуэтной. — Гезеп, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его был тихим, но в нём слышалась та самая уверенность, которая, возможно, была единственным, что осталось у него после всех лет скитаний. — Я здесь не потому, что мне делать нечего. Я здесь потому, что у меня тоже есть счёт к тем, кто делает такое с людьми. Я видел их. В Измире. В Анкаре. В других городах, где работал. И знаешь, что я понял? Они везде одинаковые. И их не останавливает ничего, кроме тех, кто ищет. — Счёт? — Гезеп нахмурился, но в его голосе уже не было прежней жёсткости — только любопытство. — Какой счёт? — Неважно. — Исо вышел, оставив дверь открытой, и его шаги зазвучали уже за ней — ровные, спокойные, неспешные. Гезеп смотрел ему вслед и думал о том, что в этом парне есть что-то, чего он не понимает. И это его беспокоило. Но беспокойство — это не повод отказываться от помощи. Особенно когда на кону — чья-то жизнь. Особенно когда каждый час на счету. Он вышел из кабинета следом за Исо. Фадиме заметила, что кузен выглядит так, будто только что пережил неприятный разговор, но не собирается ни с кем им делиться. Гезеп встал посреди кабинета, обвёл всех взглядом — каждого по отдельности, задержавшись на секунду дольше на Эюпхане, — и сказал: — Всем внимание. Голос был ровным, без эмоций, как у человека, который делает свою работу и не собирается никому ничего объяснять. Гезеп стоял, слегка расставив ноги и сложив руки на груди — поза, которая делала его шире в плечах и одновременно закрытой, недоступной. Свет от настольной лампы падал на его лицо снизу, подчёркивая скулы, резкую линию челюсти, лёгкую небритость, которая делала его старше и жёстче. Он не смотрел ни на кого конкретно — взгляд скользил по лицам, оценивал, взвешивал, но не задерживался. Гезеп не любил говорить много. Он любил, чтобы его слушали и делали. И сейчас он говорил так, чтобы его услышали. — Это Исо. Он будет работать с нами как специалист. Его задача — свидетели и потерпевшие. Он не следователь, не эксперт и не прокурор. Он — дополнительный ресурс. И вы будете с ним работать. — Все? — спросил Рыза с лёгкой усмешкой, но в его голосе уже не было прежнего любопытства — только принятие неизбежного. — Все. — Гезеп посмотрел на него так, что усмешка сразу исчезла. — Рыза, ты у нас отвечаешь за логистику и опросы на местах. Исо может подключаться, если свидетель нервничает или закрывается. Но только с твоего согласия. Фадиме, ты ведёшь расследование, допрашиваешь ключевых свидетелей, строишь версии. Исо работает с тобой в паре на допросах. Не вместо тебя — вместе с тобой. Эюпхан, ты занимаешься техникой, телефонами, биллингом, по необходимости выезжаешь на допросы или проводишь их здесь. Ильве подключается по мере необходимости — ДНК, отпечатки, биология. У неё своя лаборатория, она не сидит в отделе, не дёргайте её по пустякам. — А кто он? — спросил Рыза, кивая в сторону Исо. — В смысле, откуда? Какой у него опыт? Чем дышал до того, как к нам заявиться? — Он психолог, работал с потерпевшими в Измире, потом в Анкаре. Прислан по приказу сверху. Всё, что вам нужно знать. — Гезеп говорил отрывисто, давая понять, что вопросы не приветствуются. — Остальное — не ваше дело. — И он будет с нами до конца расследования? — Эюпхан не скрывал неприязни, и его голос был тихим, но в нём чувствовалась такая злость, что Рыза невольно отодвинулся. — До закрытия дела, — ответил Гезеп. — Или до тех пор, пока я не решу, что он мешает. Всё. Работаем. Он развернулся и ушёл в кабинет, оставив дверь открытой — демонстративно, чтобы все видели, что ему нечего скрывать. Или чтобы слышать, о чём говорят. Или и то, и другое. С Гезепом никогда нельзя было быть уверенным. Исо не спешил. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Эюпхана с лёгкой, почти ленивой улыбкой. Оперативник, чувствуя этот взгляд, напрягся — желваки заходили под кожей, пальцы вцепились в спинку стула. Исо выдержал паузу ровно настолько, чтобы это стало заметно, и сказал: — Скучал по мне? Или всё ещё злишься за ту драку в десятом классе? Эюпхан не ответил. Только челюсть сжалась так, что стало слышно, как скрипят зубы. Рыза хмыкнул в свой чай и покачал головой. Фадиме встала, взяла папку и, даже не глядя в сторону Исо, бросила: — Пойдём. Подруга ждёт. Она знала, что он пойдёт — не потому, что Гезеп сказал, а потому, что он из тех, кто лезет туда, куда не просят, и делает вид, что это работа. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться — шаги за спиной уже зазвучали, ровные, спокойные, неспешные. Он не бежал за ней, но и не отставал. Держал дистанцию, как хищник, который выбрал жертву и ждёт, когда та устанет бежать. — А ты не хочешь сначала обсудить стратегию? — спросил он, внезапно останавливаясь. В его голосе не было вызова — только деловое предложение, от которого хотелось закатить глаза. Будто они были коллегами. Будто он имел право голоса. Будто она должна была с ним советоваться. — Стратегия простая, — Фадиме развернулась к нему, и её голос прозвучал резче, чем она планировала, но она не стала смягчать. — Я задаю вопросы. Ты не мешаешь. — А если я увижу, что она закрывается? — Исо смотрел спокойно, без тени обиды на её тон. Это бесило. Бесило то, что он не реагировал на её колкости, не пытался оправдываться, не злился. Просто стоял и задавал вопросы, как будто они обсуждали погоду. — Тогда ты подождёшь, пока я закончу. — А если она закроется раньше, чем ты закончишь? — Он сделал шаг вперёд, и Фадиме пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Если я увижу, что она сейчас сломается, и мы потеряем её показания навсегда? Фадиме стиснула челюсть. Он не спорил — он просто задавал вопросы, которые должен был задать. И это бесило её ещё больше, чем если бы он спорил. Потому что в его спокойствии чувствовалась уверенность, что он прав. И что она — нет. А она ненавидела, когда кто-то был прав вместо неё. Она развернулась к нему всем телом, посмотрела в упор — так, чтобы он видел, что она не отступит. — Тогда я скажу тебе «давай». — Голос был холодным, отточенным, как лезвие. — И ты задашь свои вопросы. Но не раньше. Договорились? Исо кивнул — без улыбки, без вызова, просто соглашаясь. И это было даже хуже, чем если бы он спорил. Потому что в его согласии чувствовалась уверенность, что она всё равно позовёт его. И что он будет прав. Фадиме развернулась и пошла к выходу, сжимая папку так, что бумага захрустела под пальцами. Она слышала его шаги за спиной — ровные, спокойные, неспешные. Он не обгонял, не отставал. Просто шёл рядом. И от этого хотелось то ли закричать, то ли остановиться и спросить: «Что тебе от меня нужно?» Но она не спросила. Она просто шла вперёд, чувствуя на затылке его взгляд — спокойный, изучающий, как у человека, который привык смотреть на других и видеть то, что они пытаются спрятать. Они вышли в коридор. Здесь было прохладнее, чем в кабинете, и пахло хлоркой и ещё чем-то кислым — то ли от старой уборки, то ли от труб, которые вечно текли где-то под полом. Шаги гулко отдавались в бетонных стенах, и Фадиме слышала, как Исо идёт за ней — не обгоняя, не отставая, сохраняя дистанцию, которая была почти такой же, как между ними в разговоре. Ни ближе, ни дальше. — Ты мог бы остаться в отделе, — сказала она, не оборачиваясь. — Я сама съезжу. — Мог бы. Но не останусь. — Потому что Гезеп сказал работать в паре? — Потому что я хочу найти эту девушку. — Его голос был спокойным, без тени пафоса, но в нём слышалась та самая уверенность, которая, наверное, и делала его хорошим специалистом. — Живой или мёртвой. Но найти. Фадиме остановилась на лестничной площадке перед выходом на улицу, повернулась к нему. Теперь между ними было три ступеньки — она выше, он ниже, и этот перепад высоты давал ей иллюзию преимущества, которого она на самом деле не чувствовала. Солнечный свет из окна на лестнице падал на его лицо, делая его почти золотым, и Фадиме вдруг подумала, что это, наверное, специально — чтобы раздражать её ещё больше. — Ты думаешь, я не хочу? — Думаю, ты хочешь. — Он не отводил взгляда. — Но твои методы не всегда работают со свидетелями. Ты давишь. Я — нет. Ты привыкла к преступникам, к тем, кто врёт и изворачивается. А свидетели — это не преступники. Они боятся по-другому. Им нужно не давление, а безопасность. — Я работаю в полиции. Моя работа — давить. — Твоя работа — добывать информацию. Давление — один из способов. Не единственный. — Исо сделал шаг вверх, и теперь они стояли на одной ступеньке. — Просто иногда другие способы работают лучше. — Спасибо за лекцию, — она развернулась и пошла дальше, толкнув дверь на улицу. — Я как-нибудь без неё обойдусь. — Обойдёшься, — услышала она за спиной. — Но не сегодня. Сегодня тебе нужна любая помощь. Даже от меня. Фадиме стиснула зубы и ускорила шаг. Она ненавидела, что он был прав. И больше всего ненавидела то, что внутри, в самой глубине, она понимала: он нужен. Нужен, чтобы найти эту девушку. Нужен, чтобы задать те вопросы, которые она не задаст. Нужен, чтобы увидеть то, что она пропустит. И эта необходимость была хуже любой неприязни.

***

В машине они ехали молча. Фадиме смотрела на дорогу, сжимая руль, и чувствовала его взгляд — спокойный, изучающий, как у специалиста, который смотрит на объект. Это бесило. Бесило до зубовного скрежета, до звона в ушах, до желания вышвырнуть его прямо на ходу и уехать одной. Она резко нажала на тормоз, остановившись на красный свет, и повернулась к нему — резко, так, что волосы хлестнули по щеке. — Не смотри так. — Как? — Исо приподнял бровь, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки — только искреннее, почти детское любопытство, от которого хотелось его придушить. — Как на… — Фадиме запнулась, потому что не знала, какое слово подобрать. Как на подопытного? Как на пациента? Как на кого-то, кто нуждается в спасении? Она не договорила. Язык не поворачивался произнести ни одно из этих слов — все они звучали как признание в слабости. — Как на человека? — закончил за неё Исо с лёгкой усмешкой, и в этой усмешке было что-то снисходительное. — Извини, это профессиональное. Не принимай на свой счёт. — Не принимай на свой счёт, — передразнила Фадиме, и её голос сочился ядом. — Ты вообще умеешь смотреть как-то иначе? Или все вокруг для тебя — клинические случаи? Исо не обиделся. Он даже не моргнул. Только чуть склонил голову набок, как будто она сказала что-то забавное, и ответил: — Только те, кто ведут себя как клинические случаи. — Я веду себя как человек, которого бесит, когда на него пялятся. — А я смотрю как человек, который привык замечать детали. — Он сделал паузу и добавил с лёгкой, почти невесомой колкостью: — Если тебе есть что скрывать — это не моя проблема. Сзади засигналили — свет загорелся зелёным. Фадиме нажала на газ так резко, что машина дёрнулась и едва не заглохла. Исо, не меняя позы, только усмехнулся и отвернулся к окну. — Хорошо водишь, — заметил он. — Для разозлённого следователя. — Заткнись, Фуртуна. — Как скажешь, Кочари. Оставшуюся часть пути они ехали молча, но Фадиме всё равно чувствовала его взгляд — спокойный, изучающий, как у человека, который уже сделал свои выводы и просто ждёт, когда она сама до них дойдёт. Подруга пропавшей девушки — Зейнеп, девятнадцать лет, студентка, живёт с матерью (которая им и открыла дверь) и младшей сестрой — ждала их в маленькой гостиной, заставленной старой мебелью и цветами в горшках, которые занимали каждый подоконник и половину полок. Шторы были задёрнуты, и в комнате царил полумрак, только лампа на тумбочке горела жёлтым, тусклым светом, делая тени на стенах длинными и неровными. Пахло здесь геранью и чем-то сладковатым — может быть, пирогом, который испекли утром и оставили остывать на кухне. Где-то за стенкой тихо работал телевизор, и голос диктора звучал приглушённо, как фон, который никто не слушал. Зейнеп сидела на краю дивана, сжавшись в комок, и теребила край кофты — нервно, не переставая, будто пыталась оторвать кусок ткани, чтобы завернуть в него своё беспокойство и выбросить. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, и Фадиме вдруг подумала, что эта девушка перед ней, наверное, тоже не спала этой ночью. Не могла спать. Знала, что её подруга где-то там, в темноте, и ничего не могла сделать. На журнальном столике стояла кружка с остывшим чаем — не тронутым, только надкушенное печенье на блюдце, которое Зейнеп, видимо, отложила и забыла. — Здравствуйте, — начала Фадиме, садясь напротив. Она специально села так, чтобы между ними был журнальный столик — барьер, который давал Зейнеп чувство безопасности. — Я следователь Кочари. Мой коллега говорил с вами вчера, но мне нужно уточнить несколько деталей. Вы не против? — Нет, — Зейнеп покачала головой. — То есть да, не против. Я хочу помочь. Правда. Я всю ночь думала, может, я что-то забыла, может, что-то важное. Я даже записала — вот, — она протянула Фадиме смятый листок, на котором было написано несколько строк дрожащим почерком. — Но там ничего такого. Просто… я не знаю. — Хорошо. — Фадиме взяла листок, пробежала глазами — действительно, ничего нового. — Расскажите ещё раз: во сколько вы расстались? — В десять. То есть… мы вышли от меня в без пятнадцати десять, а расстались, наверное, в десять. Она пошла домой, я — в другую сторону. Я проводила её до угла, как всегда. Она сказала: «Всё, дальше я сама». И улыбнулась. Я запомнила, что она улыбнулась. Знаете, такая улыбка — когда человек говорит «всё хорошо», а вы знаете, что не всё хорошо, но не спрашиваете, потому что боитесь услышать ответ? — Вы видели, кто-то шёл за ней? — Нет. Там темно было. И дождь. Я не… я не смотрела. Я пошла домой, потому что у меня младшая сестра болела, и я обещала маме вернуться пораньше. Я думала, она дойдёт. Она всегда доходила. Фадиме задавала вопросы о маршруте, о времени, о том, что девушка говорила в последние дни. Зейнеп отвечала, но с каждым ответом её голос становился тише, а взгляд — всё более пустым. Она закрывалась, и Фадиме чувствовала это, но не могла остановиться — ей нужны были факты, время, маршрут, детали. Голос Фадиме звучал ровно, но в нём была жёсткость — та самая, которая помогала ей на допросах преступников, но свидетелей, наоборот, заставляла молчать. — Вы не помните, во что она была одета? — спросила Фадиме. — В светлую кофту. И джинсы. Как всегда. Она любила светлое. Говорила, что в темном ей грустно. — Обувь? — Кроссовки. Белые. Она их недавно купила, гордилась. — Украшения? — Нет. Она не носила. Только часы, но они сломались, и она их сняла. Фадиме записывала, записывала, записывала. Но с каждым вопросом чувствовала, как Зейнеп всё больше сжимается, будто пытается стать маленькой, незаметной, чтобы её не трогали. И она не знала, как это остановить — потому что вопросы нужно было задавать, время уходило, и каждая минута могла быть последней. Исо, который до этого стоял у окна, заложив руки за спину, сделал шаг вперёд. Свет лампы упал на его лицо, высветлив скулы и сделав тени под глазами глубже. Зейнеп перевела взгляд на него — в поиске кого-то, кто говорил бы тише, кто не давил бы вопросами, кто дал бы ей секунду, чтобы выдохнуть. В его глазах не было той жёсткой, колючей настойчивости, которая звучала в каждом слове Фадиме, — только спокойное, терпеливое ожидание. И этот контраст был таким резким, что Зейнеп чуть расслабила плечи, сама того не замечая. — Извините, — сказал он мягко, почти шёпотом, будто боялся спугнуть. — Можно задать один вопрос? Не про время и не про маршрут. Про неё саму. Фадиме посмотрела на него, стиснула зубы, но не остановила. Зейнеп кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность — за то, что он спросил разрешения, за то, что не давил, за то, что дал ей выбор. — Какая она была, когда нервничала? — спросил Исо. Он говорил тихо, почти шёпотом, и Фадиме заметила, как Зейнеп чуть расслабила плечи. — У неё были какие-то привычки? То, что она делала, когда боялась или переживала? Может быть, что-то, чего она не замечала, а вы замечали? Такое часто бывает — человек сам не знает, а со стороны видно. Зейнеп задумалась. Её пальцы снова начали теребить край кофты, и вдруг она замерла, будто что-то вспомнила. Её глаза расширились, и в них мелькнуло что-то — узнавание, может быть, или сожаление. — Она крутила прядь, — сказала тихо. — Вот здесь, спереди. Когда волновалась, всегда крутила одну прядь. Иногда так сильно, что волосы выпадали, и она злилась на себя. Я смеялась над ней, говорила, что она лысину себе протрёт. — А в тот вечер? — спросил Исо. — Когда вы расставались? Она крутила прядь? Зейнеп подняла глаза, и в них стояли слёзы — не те, что льются для жалости, а те, которые сдерживали слишком долго, и они уже жгли изнутри. — Не помню. Я… я не смотрела. — Её голос дрогнул. — Я смотрела на часы, потому что опаздывала. Я сказала: «Пока, Дерья, завтра увидимся». И ушла. Я не обернулась. Я не смотрела. Если бы я смотрела, может быть, я бы увидела… может быть… — Не извиняйтесь, — Исо говорил тихо, почти шёпотом, и его голос действовал на Зейнеп успокаивающе. Он сделал шаг назад — не приближаясь, не нарушая её пространство, но и не отстраняясь. — Вы не могли знать. Никто не мог. Вы не виноваты. — Я надеюсь, — Зейнеп вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Но всё равно. Вдруг я что-то пропустила? Вдруг она сказала что-то важное, а я не расслышала? Вдруг она смотрела на кого-то, а я не заметила? — Что она говорила в последние дни? — спросил Исо. — Может быть, обмолвилась о ком-то? О встрече? О том, что ей страшно? — Она говорила, что боится, — Зейнеп снова начала теребить край рукава. — Но не говорила чего. Я спрашивала, она отмахивалась. «Всё нормально, не бери в голову». Но я же видела, что не нормально. Она перестала ходить одна после девяти. А в тот вечер… в тот вечер она сказала, что у неё встреча, и что она должна идти. Я спросила, с кем, она не ответила. — И вы не настаивали? — Нет. Она была такая… серьёзная. Сказала, что сама разберётся. И что если что — она напишет. — Кому? — спросил Исо. — Брату. Она всегда писала брату, когда было страшно. Он у неё младше, но она его… оберегала, что ли. Не хотела, чтобы он волновался. Но если уж писала — значит, правда боялась. Фадиме записала: «Встреча в день исчезновения. Кто назначил?». Блокнот заполнялся быстро, но ответов не прибавлялось. Она чувствовала, что Зейнеп сказала всё, что могла. Дальше — только повторения и пустота. — Спасибо, — сказала Кочари, закрывая блокнот. — Вы очень помогли. Если вспомните что-то ещё — звоните в любое время. Она протянула Зейнеп визитку, и та взяла её дрожащими пальцами, будто это была не бумажная карточка, а спасательный круг. На улице, когда дверь подъезда захлопнулась за ними, и они оказались на промозглом воздухе, Фадиме остановилась и повернулась к Исо. Ветер трепал её волосы, и она убрала их за уши раздражённым жестом. — Ты мог бы предупредить, что будешь задавать вопросы. — А ты могла бы задать их сама. Но не задала. — Я собиралась. — Собиралась — не значит сделала. — Исо смотрел на неё спокойно. — Она закрывалась. Ты давила фактами, а ей нужно было говорить о подруге. О живой. О той, которую она знала. Ты спрашивала «во сколько», «где», «во что была одета». А она хотела рассказать, какая Дерья была — смешливая, с привычкой крутить прядь, которая любила светлую одежду и боялась темноты. — Я знаю, как работать со свидетелями. — Знаешь. Но не всегда это делаешь. — Он сделал паузу. — Ты злишься. Это понятно. Но твоя злость не помогает найти девушку. — Не учи меня работать. — Не буду. — Он развернулся и пошёл к машине. — Но и ты не мешай мне делать мою работу. Фадиме хотела ответить — резко, колко, как всегда. Но слова застряли в горле. Она отвернулась, сделала вид, что поправляет ремень сумки, хотя он был застёгнут идеально. Секунда. Другая. Потом всё же выдавила: — Ладно. Это может быть полезным. «Полезно», а не «ты прав». Она не сказала «ты прав». Не могла. Но внутри, в самой глубине, она знала: он прав. И эта мысль вертелась в голове, как монетка, которую никак не удавалось поймать. Она не хотела её признавать. Не хотела слышать. Но она была там, и от неё нельзя было никуда деться. Исо не ответил. Только кивнул — без улыбки, без торжества. Просто кивнул, и этого было достаточно, чтобы Фадиме захотелось открутить ему голову, чтобы он больше никогда так не делал.

***

В отделе их ждали новости. Рыза сидел за своим столом, раскрасневшийся и злой — лицо побагровело, на лбу выступила испарина, а рубашка на животе промокла от пота. Он стучал по клавиатуре с такой силой, будто хотел пробить её насквозь — каждый удар пальцем сопровождался глухим, раздражённым звуком, от которого у Фадиме начинала болеть голова. Глаза у него были налиты кровью — то ли от недосыпа, то ли от злости, то ли от того, что он уже выпил пятую чашку кофе и теперь его организм работал на пределе. Рядом с клавиатурой лежала смятая пачка сигарет и пустая кружка с остатками кофейной гущи на дне. — Камеры — дрянь дело. В том районе всего две камеры на весь маршрут. Одна сломана уже месяц, никто не чинил. Вторую залило дождём — ничего не видно, только размытые тени. Я уже отправил запрос в муниципалитет — когда чинили, кто проверял. Но это займет время. — Долмуши? — спросила Фадиме, садясь за свой стол. — Опрашиваем. Пока ноль. Водители не помнят, пассажиры не видели. Я разослал троих своих, они ходят по маршруту, спрашивают. Но ты знаешь, как это бывает — люди не хотят связываться. Тем более с полицией. — Магазины? — Список есть, но на проверку нужно время. Я отправил запросы, ждём ответов. — Рыза наконец поднял голову, и Фадиме увидела в его глазах усталость, которую не скрыть. — Но ты знаешь, как это бывает. Люди не хотят связываться. — А что с набережной? — спросил Исо, подходя к столу Рызы. — А что с набережной? — Там темно, даже днём. Камер нет. И вода близко. Если что-то случилось на набережной, никто не увидит. И никто не услышит. — Ты хочешь сказать, что мы зря ищем? — Фадиме повернулась к нему. — Я хочу сказать, что если она пошла по набережной, то её могли не заметить. Даже если она была там, когда ещё было светло. — Исо говорил спокойно, без нажима. — И что мы должны проверить набережную. Вдоль всего побережья. — Это ты к чему? — К тому, что мы не знаем, где она пропала. И пока не узнаем, мы не найдём никаких следов. Рыза хотел что-то сказать, но передумал, покачал головой и снова уткнулся в клавиатуру. Фадиме села за свой стол, посмотрела на часы. Обед уже прошёл, а они всё ещё топтались на месте. За окном серело небо, и тени на полу вытянулись длинными пальцами, приближаясь к вечеру. — Телефон, — сказала она, поворачиваясь к Эюпхану. — Что с телефоном? — Последняя активность в двадцать два пятнадцать. — Эюпхан говорил сухо, по делу, но в его голосе чувствовалось напряжение — как будто он сжимает зубы, чтобы не сказать лишнего. — Потом — тишина. Ни звонков, ни сообщений, ни выхода в сеть. — Где была последняя регистрация? — В районе набережной. Примерно в километре от дома. — Он сделал паузу, и Фадиме увидела, как его пальцы сжали кружку с остывшим чаем. — Последний сигнал — у волнореза. Дальше — ничего. Фадиме нахмурилась. Набережная. Волнорез. Там темно, безлюдно, особенно в такую погоду. Идеальное место, чтобы… Она не позволила себе даже закончить эту мысль. — Набережная, — повторил Исо, и в его голосе не было вопроса, только утверждение. — Я же говорил. — Ты ничего не говорил, — отрезала Фадиме. — Ты предположил. — Я предположил. И оказался прав. — Мы ещё не знаем, прав ты или нет. Телефон мог упасть в воду. Или она могла его выбросить. — Зачем ей выбрасывать телефон? — Не знаю. — Фадиме почувствовала, как внутри закипает злость — не на Исо, на себя, на ситуацию, на то, что она не может найти ответы. — Может, она хотела, чтобы её не нашли. — Или чтобы не нашли того, кто ей звонил. Они посмотрели друг на друга, и в этих переглядках было что-то, что заставило Эюпхана заерзать на стуле, а Рызу — перестать стучать по клавиатуре. Воздух между ними искрил, и Фадиме вдруг подумала, что, возможно, именно так чувствуют себя два хищника, которые встретились на одной тропе и пока не решили, будут ли драться или разойдутся. — Хватит, — сказал Гезеп из своего кабинета — дверь была открыта, и он слышал весь разговор. — Фадиме, организуй прочёс набережной. Вдоль всего побережья. Исо, ты с ней. Эюпхан, продолжай с телефоном. Рыза — магазины. — Есть, — ответили почти хором. — И не грызитесь, — добавил Гезеп, не повышая голоса. — Мне улики нужны, не ваши разборки. На набережной ветер был очень сильный. Он дул с моря, холодный, сырой, и брызги воды долетали до лица, даже если стоять в нескольких метрах от волн. Фадиме подняла воротник куртки и пошла вдоль бетонных плит, вглядываясь в темноту, которая уже начала сгущаться, хотя солнце ещё не село. Вода была чёрной, тяжёлой, и волны бились о камни с глухим, ритмичным звуком, который действовал на нервы — не успокаивал, а, наоборот, нагнетал тревогу. — Если она здесь, — сказала Фадиме, — мы должны были найти её раньше. — А если её здесь нет? — спросил Исо, шагая рядом. — Тогда мы ищем не там. — А где? — Не знаю. — Она остановилась, посмотрела на воду. Чёрную, холодную, равнодушную. — Может, её вообще нет в городе. — Есть. — Исо говорил уверенно, без сомнений. — Она здесь. Просто мы ещё не нашли. — Откуда такая уверенность? — Потому что преступники редко увозят жертв далеко. Слишком рискованно. Они действуют там, где знают каждый угол, каждую тропинку. Где чувствуют себя в безопасности. — Он сделал паузу и посмотрел на море. — Здесь темно. Здесь нет камер. Здесь можно делать что угодно, и никто не увидит. — Ты говоришь так, будто уже знаешь, кто это. — Нет. — Он покачал головой. — Я просто знаю, как они думают. Я видел их раньше. В других городах. С другими жертвами. — А ты думаешь, она жива? Исо промолчал. Ветер свистел в ушах, и где-то вдалеке кричали чайки — пронзительно, будто оплакивали кого-то. Они пошли дальше — вдоль набережной, вглядываясь в темноту. Прошёл час. Два. Рыза звонил каждые полчаса — ничего. Фадиме чувствовала, как внутри нарастает глухое, тяжёлое отчаяние. Не паника — она давно разучилась паниковать. А просто понимание того, что время уходит, и с каждой минутой шансов становится всё меньше. Тело нашли у волнореза, ниже лестниц, когда уже почти стемнело. Позвонил Рыза — голос был глухой, безэмоциональный, как у человека, который видел это слишком много раз. — Нашли. У воды. Приезжайте. Фадиме вела машину молча, сжимая руль так, что костяшки побелели. Исо сидел рядом и смотрел в окно на море, которое теперь казалось чёрным, как дёготь. Они не говорили. Не о чем было говорить. Место, где нашли тело, было одним из тех, которые город предпочитал не замечать. Старые лестницы, выложенные неровной плиткой, вели вниз, к воде, и каждая ступенька была скользкой от мха и соли. Ржавые перила, которые помнили ещё прошлый век, шатались при малейшем прикосновении, и на некоторых пролётах их не было вовсе — только торчали из бетона обломанные прутья арматуры, похожие на кости вымершего животного. Внизу, у самой воды, темнели бетонные блоки волнореза — их набросали здесь несколько десятилетий назад, чтобы море не размывало берег, но море всё равно брало своё. Оно лизало камни, оставляя на них белые разводы соли, и в щелях между блоками застревал мусор — пластиковые бутылки, обрывки сетей, рваные кроссовки, которые волны выбросили на берег и забыли. Жёлтая лента ограждения трепетала на ветру, хлопая, и люди в белых костюмах двигались медленно, осторожно. Их движения были отточенными, почти механическими — столько раз они делали это раньше, столько раз увидят снова. Криминалисты работали молча, переговариваясь только короткими командами: «маркер сюда», «фото в этом ракурсе», «измерь расстояние до воды». Переносные лампы выхватывали из темноты пятна света — жёлтые, резкие, они превращали ночь в странный, неестественный день, где тени падали сразу в несколько сторон. Фадиме вышла из машины, надела бахилы, перчатки. Подошвы хрустели по мелкой гальке, и ветер бросал в лицо солёные брызги. Она шагнула под ленту и увидела тело. Девушка лежала лицом вниз, на мокрых камнях, в нескольких метрах от воды. Её одежда была пропитана водой и прилипла к телу, обрисовывая худые плечи, тонкую шею,делая её похожей на сломанную куклу, которую кто-то бросил и забыл. Волосы — тёмные, длинные — были туго заплетены в косу, которая начиналась от макушки и спускалась почти до пояса. Коса была аккуратной, ровной, такой, какую могла бы сделать мать для дочери, идущей на праздник, или старшая сестра для младшей, которая не умеет заплетать сама. Но у этой девушки не было матери. Не было старшей сестры. Был только младший брат, который ждал её дома, но так и не дождался. В руке девушки, зажатой так, будто она пыталась за что-то ухватиться в последний момент, был зажат лоскут ткани. Тёмный, возможно, синий или чёрный, трудно было разобрать в сумерках и жёлтом свете ламп. Фадиме подошла ближе, стараясь не наступить на улики, и посмотрела на этот кусок — маленький клочок, который мог стать ключом ко всему или ничем. — Что у нас? — спросила она у криминалиста, молодой женщины в очках, которую звали Айше. Та работала спокойно, чётко, без лишней суеты. Её руки, в тонких перчатках, двигались быстро, но аккуратно — она укладывала в пакеты образцы, делала пометки в блокноте, отдавала короткие команды своему напарнику, молодому парню, который снимал всё на камеру. Она была профессионалом до кончиков пальцев, и Фадиме ценила это. — Тело обнаружил рыбак около часа назад. Вызвал полицию, не трогал ничего. Ждёт в машине, бледный как полотно, — Айше кивнула в сторону патрульной машины, где на заднем сиденье сидел мужчина в резиновых сапогах и телогрейке, сжимая в руках кепку. — Говорит, что сначала подумал — мешок с мусором. А потом подошёл ближе. — Время смерти? — Предварительно — прошлой ночью. Но из-за воды точно сказать сложно. Море всё размыло, солёная вода разлагает ткани быстрее, чем воздух. — Айше поправила очки и посмотрела на тело с профессиональным спокойствием. — Придётся ждать вскрытия. Патологоанатом скажет точнее. — Причина? — Пока не ясно. Видите гематому на виске? — Она указала пинцетом на тёмное пятно на лице девушки. — Следов удушения нет. Возможно, утопление. Возможно, травма. Нужно вскрытие. — Следы насилия? — Ссадины на руках, — Айше осторожно приподняла руку девушки. — На пальцах, на ладонях. Возможно, защищалась. Или хваталась за что-то. Больше ничего не видно. Но без вскрытия… Фадиме посмотрела на косу. Тугая, аккуратная — слишком аккуратная для женщины, которая только что боролась за жизнь. Потом перевела взгляд на лоскут в руке девушки. — Эта ткань — приоритет, — сказала она Айше. — Крупным планом, со всех сторон. Завтра утром хочу знать, от чего он. Какая ткань, какие волокна, есть ли ДНК. — Поняла, — Айше кивнула и вернулась к работе. Фадиме отошла в сторону. Исо стоял у ленты, не переступая её, и смотрел на тело. В свете переносных ламп его лицо казалось бледным, почти белым, и Фадиме вдруг подумала, что он, наверное, видел такое не раз. В других городах. С другими жертвами. И всё равно каждый раз — как в первый. — Ты заметил? — спросила она, подходя ближе. — Кусок ткани? Да. — Исо не отводил взгляда от тела. — Пока рано говорить. Может, вырвала в борьбе. Может, вложили уже после. — Это может быть что угодно. Часть её одежды. Или его. — Может. — Он повернулся к ней. — А может, и нет. Фадиме посмотрела на ткань, на тело, на воду, которая мерно билась о камни в нескольких метрах. Ветер донёс запах соли и сырости, и она вдруг подумала о том, как тихо здесь. Как будто само место хранило секреты. — И ещё, — добавил Исо тихо, чтобы никто не слышал. — Посмотри, как она лежит. Слишком аккуратно для того, кто упал или утонул. Будто её положили. Фадиме не ответила. Она вернулась к работе — продиктовала Айше, что нужно сфотографировать под всеми углами, замерить расстояние до воды, отметить положение тела, зафиксировать состояние одежды. Криминалисты двигались по отработанной схеме: фотофиксация, маркеры, упаковка образцов, измерения. Кто-то из патрульных держал рыбака в машине, чтобы тот не мешал и не загрязнял место. Кто-то другой отгонял зевак, которые уже начали собираться на набережной — новости в Трабзоне распространялись быстрее ветра. Через час, когда тело увезли, а криминалисты свернули оборудование, Фадиме села в машину и поехала в отдел. Исо молчал всю дорогу. В кабинете всё ещё горел свет. Рыза встретил их хмурым взглядом и кивком — мол, знаю, уже всё слышал. Эюпхан сидел за своим столом, сжимая кружку с остывшим чаем, и смотрел в одну точку. Ильве, которую вызвали для срочной экспертизы, возилась с образцами в маленькой комнатке, которую оборудовали под лабораторию, и оттуда доносился запах реактивов и приглушённая ругань. Гезеп вышел из кабинета, подошёл к столу Фадиме. Он двигался медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, — но это была не усталость, а тяжесть от того, что он уже знал: всё плохо, всё как всегда, всё слишком поздно. Остановился напротив, положил ладонь на спинку её стула, посмотрел сверху вниз. — Ну? — Тело нашли, — Фадиме не подняла головы, продолжая что-то быстро печатать. Пальцы бегали по клавишам, но она не видела букв — просто заполняла пустоту, чтобы не смотреть в глаза Гезепу. — Зажат кусок ткани в руке. Всё остальное — после вскрытия. — Предварительная причина? — Вода или травма головы. Точно не ясно. — Она наконец подняла глаза, и Гезеп увидел в них ту самую холодную, тяжёлую усталость, которую знал по себе. — Из-за воды время смерти определить сложно. Море размыло всё, что можно. Гезеп кивнул, медленно, как судья, выносящий приговор. Потом перевёл взгляд на Исо, который стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел в темноту за стеклом. В его позе не было ни напряжения, ни расслабленности — только терпеливое ожидание. — Ты что думаешь? — спросил Гезеп. Исо повернулся — плавно, без спешки. Подошёл к столу, но не сел, встал рядом с Фадиме, скрестив руки на груди. Свет лампы падал на его лицо, и в нём не было ни торжества, ни желания доказать свою правоту — только спокойная, почти ледяная уверенность. — Думаю, что это не случайность, — сказал он. Голос был негромким, но каждое слово врезалось в воздух, как гвоздь в доску. — Хотите услышать мои предположения? — Говори. Исо сделал паузу — ровно на секунду, собираясь с мыслями, хотя Фадиме подозревала, что он уже всё продумал. И начал — спокойно, без лишней драмы, но так, что в комнате стало тихо, даже Рыза перестал стучать по клавиатуре. — По показаниям подруги и брата, жертва в последние недели была тревожной. Боялась, но не говорила кого. Меняла поведение — перестала ходить одна после девяти. В день исчезновения у неё была встреча, о которой она никому не рассказала. — Он сделал паузу, обводя взглядом Гезепа, потом Фадиме, потом снова Гезепа. — Это говорит о том, что она либо доверяла этому человеку, либо боялась его настолько, что не могла отказать. Фадиме слушала, не перебивая. Она смотрела на Исо, и в её голове крутились обрывки мыслей — о том, что он прав, о том, что она ненавидит, что он прав, о том, что, возможно, без него они бы копались в показаниях ещё пару дней. — У неё была привычка — крутить прядь волос в стрессе, — продолжил Исо. — А тут — волосы аккуратно убраны с лица. Плюс лоскут. Похоже на то, что кто-то привёл её в порядок. Это не похоже на панику. Есть две версии: спонтанное убийство в ссоре или спланированное. Нам важно не выбрать одну раньше, чем будут результаты. — Почему? — не понял Гезеп. — Потому что это говорит о типе преступника. Тот, кто действует в панике, оставляет хаос. А здесь — порядок. Убийца не спешил. У него было время, чтобы остановиться, посмотреть, поправить. — Исо сделал паузу. — Это не убийство в ссоре. Не случайный удар. Это что-то другое. — Ты говоришь о серийнике? — Гезеп нахмурился. — Я говорю о том, что это не похоже на спонтанное убийство. — Исо посмотрел на Фадиме. — Выглядит так, будто она была выбрана. Не случайно. Но пока это только версия. Вопрос — почему. — И что ты предлагаешь? — спросила Кочари. — Две версии. Первая: личное. Она знала убийцу, доверяла ему, пошла на встречу добровольно. Вторая: она стала жертвой потому, что была уязвима. Сирота, живёт с младшим братом, заботится о нём. Такие люди реже жалуются, их дольше ищут. Если первое, — продолжил Исо после короткой паузы, — мы должны найти в биллинге её контакты с этим человеком. Звонки, сообщения, встречи. Если второе — её выбрали не за личность, а за обстоятельства: сирота, одна, поздно возвращается. В первом случае убийца — кто-то из её окружения. Во втором — чужой, который за ней следил. — А сексуальный компонент? — Гезеп задал вопрос прямо, без экивоков. — Внешне — не видно явного хаоса. Но это ничего не значит без вскрытия. — Исо говорил ровно. — Если вскрытие покажет сексуальное насилие — мотив один. Если нет — другой. В первом случае мы ищем человека, который охотится за уязвимыми. Во втором — возможно, месть или что-то более сложное. — То есть пока ждём вскрытие? — спросила Фадиме. — Пока проверяем контакты, — ответил Гезеп. — Кто звонил ей в последние дни. Кто писал. Кто мог назначить встречу. И смотрим, есть ли ещё такие случаи — пропавшие девушки, сироты, которых не искали. Фадиме кивнула. — Рыза, поднимай архив. Пропавшие девушки за последние два года. Сироты, без родителей. — Она повернулась к Эюпхану. — Ты — телефон. Все контакты за последний месяц. Фуртуна, ты работаешь с показаниями — почитай вчерашние опросы. Гезеп кивнул — коротко, утверждающе. — Делайте, — сказал он. — И запрос на вскрытие — срочно. Я оформлю. — Есть, — ответили почти хором. Фадиме села за свой стол, открыла ноутбук и начала оформлять протокол. Пальцы бегали по клавишам быстро, почти бездумно — тело, место, время, предварительные выводы, лоскут, состояние рук, положение тела. Всё, что можно было зафиксировать сейчас, до вскрытия, до экспертиз, до того момента, когда кто-то из лаборатории скажет ей, была ли эта смерть быстрой или мучительной. Она чувствовала на себе взгляд Исо — спокойный, изучающий, как у человека, который привык смотреть на других и видеть то, что они пытаются спрятать. Не обернулась. Не сейчас. Не здесь. В окно стучал ветер, и где-то вдалеке шумело море. Фадиме на секунду замерла — не от страха, не от воспоминания, а от того неуловимого, почти физического ощущения, которое море вызывало в ней каждый раз, когда она слышала его слишком долго. Что-то сжималось в груди, на секунду, не дольше, и снова отпускало. Она не давала этому имени. Не позволяла себе думать. Просто вздохнула и снова уткнулась в монитор.