Чужие привычки

Двое суток. Сорок восемь часов, которые превратились в одну длинную, бесконечную ночь. Фадиме перестала считать чашки кофе — Рыза приносил новые, она пила автоматически, не разбирая вкуса, чувствуя только горечь, которая, казалось, въелась в язык навсегда. Сколько раз смотрела на часы — стрелки ползли, как улитки по стеклу, каждый час растягивался в бесконечность. Работа не прекращалась ни на минуту: Рыза приносил папки, Эюпхан распечатывал биллинги, монотонное шуршание страниц въелось в мозг и будет преследовать её даже во сне — если она когда-нибудь снова уснёт. Исо сидел в углу, читал показания, делал пометки в блокноте каллиграфическим почерком. Время от времени поднимал голову, чтобы посмотреть на неё — не оценивающе, а будто проверял, не треснула ли её броня. Гезеп метался между кабинетом и общим столом, отдавал распоряжения, ругался с кем-то по телефону — из его кабинета доносились слова «прокурор», «запрос», а иногда и более крепкие выражения, от которых Рыза только качал головой. Ильве забегала дважды: образцы забрать, результаты привезти — которые, как назло, ничего не проясняли. Фадиме почти не ела. Эсме завезла пиде, но рука не поднималась — еда требовала времени, которого не было. В голове стучало как заезженная пластинка: «Первые дни решают всё. Потом город начинает помогать убийце: усталостью, тишиной и человеческой способностью забывать всё». На третье утро она сидела за столом в той же одежде, что и вчера, — тёмно-зелёный свитер потерял форму, волосы выбились из хвоста, под глазами залегли тени. На экране телефона висело сообщение от Адиля: «Как ты?». Фадиме набрала «нормально», стерла, набрала «работаю», стерла, закрыла чат. Потом. Вместо этого открыла переписку с Элени. Племянница писала: «Тётя, я волнуюсь. Ты хоть ешь?». Фадиме набрала: «Да. Не волнуйся». Три слова. Элени поймёт. Она всегда понимала — даже из Стамбула, даже через экран телефона. Эюпхан, который сидел за своим столом напротив, поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах было что-то — беспокойство, может быть, или просто усталость, такая же, как у всех них. — Ты чего? — спросил он. — Выглядишь как привидение. — Работаю, — ответила она, закрывая переписку. — Ну тогда работать надо, а не в телефон пялиться. — Ты мой начальник? — Нет, но… — Вот и не лезь. Эюпхан хотел что-то добавить, но передумал, покачал головой и снова уткнулся в экран. Фадиме знала, что он волнуется. Знала, что он хочет помочь. Но сейчас любая помощь, любой вопрос, любой взгляд казались ей лишними. Исо поднял голову от блокнота, посмотрел на Фадиме, потом на Эюпхана, потом снова на Фадиме. — Кочари, — сказал он, и в его голосе было что-то, что заставило её насторожиться. — Что? — У тебя тень под глазами размером с Трабзон.. Фадиме хотела огрызнуться, но на секунду задержала взгляд на его руках — пальцы длинные, уверенные, без колец. Она не знала, почему вообще заметила это. Злость стала ещё острее. — А ты похож на человека, которому сейчас прилетит блокнотом по голове. — Это будет профессиональная деформация? — в его голосе зазвучала та самая ленивая, почти скучающая интонация, которая бесила Фадиме больше всего. — Или личная неприязнь? — А ты угадай. — Личная неприязнь, тогда, — заключил он, возвращаясь к своим записям. — Потому что на профессиональную я пока не наработал. Эюпхан фыркнул — не одобрительно, скорее удивлённо. Он не привык, что кто-то может так легко перекидываться словами с Фадиме. Обычно все либо боялись её резкости, либо уставали от неё. Исо, кажется, не боялся и не уставал. И это бесило Фадиме ещё больше, чем если бы он спорил. Кочари перечитала отчёты Эюпхана ещё раз, хотя знала их почти наизусть. Читала не глазами — пальцами, водя по строчкам, как слепая, которая учится видеть кожей. Бумага была шершавой, чернила — чуть выпуклыми, и этот тактильный контакт помогал ей сосредоточиться, не давал мыслям разбегаться. «На вопрос о возможных недоброжелателях ответила отрицательно». «У пропавшей не было близких отношений с мужчинами». Фадиме замерла на этой строчке: слишком категорично, слишком защитно. Будто Зейнеп ограждала подругу от чего-то. Или себя. Или кого-то третьего. — Эюпхан, ты проверял соцсети Дерьи? — Проверяю, — ответил он чуть обиженно. — Дерья почти не постила, но в лайках и репостах есть кое-что. — Что именно? — Фонд помощи сиротам. Она репостила их объявления. Отмечалась на их мероприятиях. Один раз написала: «Спасибо фонду за помощь и поддержку, вы дали мне шанс». — Он сделал паузу. — И ещё. Они помогли ей найти работу. Судя по переписке, это пекарня на окраине. График сменный, иногда с ночными. Фадиме нахмурилась, отложила отчёт и взяла чистый лист, чтобы записать. Пекарня. Окраина. Ночные смены. — Она работала там последние полгода, — продолжил Эюпхан. — Коллеги говорят, была тихая, ответственная. Не конфликтовала. Но в последнее время стала тревожной. Один раз попросилась отпроситься пораньше — сказала, что боится возвращаться домой после полуночи. — Боится кого? — Фадиме подняла голову. — Не сказала. Просто попросилась. Фадиме записала: «Пекарня, окраина. Проверить камеры на маршруте. Поговорить с коллегами — кто с ней общался, кто провожал, кто ждал после смены». Рука двигалась быстро, почти бездумно, выводя буквы, которые потом нужно будет расшифровать. — Эюпхан, — обратилась она. — Ты займись работой. Поговори с работодателем, с коллегами. Особенно с женщинами — они чаще замечают, если кто-то боится. И проверь, кто помог ей устроиться. У фонда могли быть контакты. — Понял, — Эюпхан кивнул и снова уткнулся в экран. В дверях появился Рыза — красный, запыхавшийся и с папкой в руке. На его рубашке красовалось свежее пятно — на этот раз не кофе, а что-то жёлтое, возможно, горчица. Он подошёл к столу Фадиме, положил папку перед ней и сказал: — Предварительное заключение по результатам вскрытия. Пришло только что. Комиссар сказал — сразу тебе. Он с Фериде, разбирают запросы. Фадиме взяла папку, но не открыла. Смотрела на неё, чувствуя, как внутри сжимается что-то холодное — не страх, нет, она давно разучилась бояться, — а тяжёлое, липкое ожидание, которое было хуже. Она ждала этого момента двое суток. И теперь, когда он настал, ей хотелось отодвинуть папку, сделать вид, что она не пришла, что можно ещё немного пожить в неведении. Но это было бы ложью. А это слабость, которую она не могла себе позволить. — Где Гезеп? — спросила она, не поднимая головы. — В кабинете. Фадиме кивнула, взяла папку и пошла к кабинету Гезепа. Не постучалась — вошла, потому что сейчас было не до этикета, и стук в дверь казался ей пустой формальностью, потерей времени, которого и так не было. Гезеп сидел за столом, а напротив него — прокурор, в строгом чёрном пальто, которое она не сняла, будто собиралась уходить с минуты на минуту. Фериде сжимала в руках чашку с чаем — ромашковым, Фадиме узнала по запаху, который всегда казался ей слишком сладким, почти приторным, для этой серьёзной девушки. Беременность уже была заметна — округлившийся живот, чуть замедленные движения, но в глазах — та же сталь, что и всегда, та самая, которая позволяла ей выигрывать дела, которые никто не брался выигрывать. Она не улыбнулась Фадиме, только кивнула — коротко, по-деловому. Гезеп выглядел так, будто не спал ещё дольше, чем они все. Под глазами залегли тени, небритость стала почти недельной, и Фадиме вдруг подумала, что он, наверное, забыл, когда в последний раз был дома, и что жена, наверное, напоминает ему об этом каждый вечер. — Садись, — сказал мужчина, кивнув на стул. Фадиме села, положила папку на стол, но не открыла. Смотрела на Гезепа, потом на Фериде, потом снова на папку. В кабинете было тихо — только часы тикали на стене, отмеряя секунды, которых у них уже давно не осталось. — Читай, — приказал Гезеп. — Вслух. Она открыла папку. Пальцы не дрожали — Фадиме давно научилась это контролировать. Голос был ровным, почти без интонации, как у диктора. — Предварительное заключение, — начала она. — Смерть наступила в результате одного проникающего ножевого ранения в область сердца. Удар был точным. Смерть наступила быстро. Девушка сделала паузу. «Быстро» — маленькая, почти стыдная попытка найти хоть что-то, за что можно уцепиться, потому что если думать о другом, можно было сломаться прямо здесь, за столом, перед Гезепом и Фериде. Фадиме не сломалась. Она просто моргнула и продолжила читать. — Следов сексуального насилия не обнаружено. — Голос не дрогнул. — Беременность примерно шесть недель. Токсикология и ДНК по ткани ещё в работе. Результаты будут через несколько дней. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Фадиме смотрела на бумагу, но буквы расплывались в серые пятна, и она моргнула, прогоняя наваждение. «Беременность примерно шесть недель». Девушка носила под сердцем ребёнка, которого, возможно, никто не ждал. — Ножевое, — сказал Гезеп, и его голос зазвучал глухо, перерабатывая информацию. — Один удар, точный. Кто-то знал, куда бить. Или ему повезло. — Везение — плохая версия, — отрезала Фериде, поставив кружку на стол. — Мы не строим обвинение в суде на везении. Он, скорее всего, этому учился, служил или работал с мясом. — Беременность, — повторила Фадиме. — Это могло быть мотивом. Или причиной молчания. Она не говорила ни подруге, ни брату. — Значит, боялась, — добавил Исо, который вошёл в кабинет, не дожидаясь приглашения, и сел на свободный стул. Он положил блокнот на колени и посмотрел на Фадиме. — Или стыдилась. Или не знала, кому доверять. Нам надо выяснить, были ли у неё близкие отношения и с кем. По соцсетям непонятно — она вела себя очень скрытно. Беременность могла быть и без «публичного» мужчины. — Эюпхан, — позвал Гезеп громко. — Я здесь, — отозвался тот из-за двери. — Заходи. Что у тебя по соцсетям и контактам? Эюпхан вошёл, держа в руках распечатки — листов десять, скреплённых скрепкой. Он положил их на стол перед Гезепом и начал, не заглядывая в записи — видимо, выучил наизусть. — Дерья почти не постила ничего, но я нашёл несколько важных вещей. Во-первых, она репостила фонд помощи сиротам — там, где ей помогли с документами и работой. Во-вторых, она отмечалась на их мероприятиях. В-третьих, фонд помог ей устроиться в пекарню на окраине. Она работала там последние полгода. — Значит, фонд — точка доступа к её жизни, — сказал Гезеп. — Там могли знать про страх, про встречи, про работу. — Он посмотрел на Эюпхана. — Твоя задача — выяснить всё про пекарню. Место работы, график смен, поговорить с работодателем и с коллегами. Проверить, кто помог устроиться, кто подвозил, кто ждал после смены. Камеры на маршруте тоже не помешают. — Понял, — Эюпхан кивнул и вышел, забрав свои распечатки. — Фо-онд, — протянул Исо. — Туда и пойдём. Но сначала — опознание. Гезеп согласно кивнул, после чего Фадиме встала, взяла папку и направилась к выходу. Её шаги были быстрыми, почти бегущими — она хотела оказаться уже там, за дверью, в тишине коридора, где никто не будет смотреть на неё и ждать, что она скажет что-то важное. Исо пошёл за ней. Он двигался в том же ритме, не обгоняя, не отставая, и Фадиме слышала его дыхание — ровное, спокойное, будто они шли не на опознание, а на прогулку. — Я поеду с тобой, — сказал он. — Не нужно. — Нужно. — Он поравнялся с ней, и Фадиме заметила, что он смотрит вперёд, на дверь, а не на неё. — Ты поедешь к брату. Он будет не просто подписывать бумаги. Он будет прощаться. Ты умеешь допрашивать. А я умею быть рядом в такие моменты. — Я справлюсь сама. — Я не сомневаюсь. — Он повернул голову, и его глаза встретились с её. В них не было жалости, только спокойная уверенность. — Но иногда даже тем, кто справляется, нужен кто-то, кто просто будет рядом. Фадиме остановилась, повернулась к нему. В коридоре было тихо — только гудели лампы под потолком, и где-то вдалеке хлопнула дверь. Она смотрела на него, пытаясь понять, что он за человек. Зачем ему всё это? Почему он не сидит в своём кабинете, не пишет отчёты, не занимается своей психологией? — Ты всегда такой? — спросила она наконец. — Такой... правильный? — Нет, — ответил он с усмешкой. — Иногда я бываю неправильным. Но не сегодня. — И что мне делать с твоей правильностью? — Принимать как есть. Фадиме хотела возразить — резко, колко, как всегда. Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то едкое, что-то, что поставит его на место, но голос Гезепа опередил её: — Езжайте вдвоём. И не грызитесь. У меня трупов и без ваших разборок хватает. Он стоял в дверях своего кабинета, сложив руки на груди, и смотрел на них. Фадиме не видела его лица, но знала, что он улыбается — той своей редкой, почти невидимой улыбкой, которая появлялась только когда он говорил что-то, что считал одновременно и нужным, и смешным.

***

В коридоре морга пахло формалином и ещё чем-то — тем особенным, больничным запахом, который Фадиме ненавидела с детства, с тех пор, как впервые переступила порог такой же белой, стерильной комнаты, где пахло смертью. Здесь не было окон. Лампы под потолком гудели монотонно, сводя с ума, а пол и стены — белая и бледно-зелёная плитка — нагоняли тоску. Фадиме прошла в конец коридора, где их уже ждали. Эмрах сидел на пластиковом стуле, прикрученном к полу, сжимая старую кепку. Ему было восемнадцать, но выглядел он на тридцать: бледное лицо, красные глаза, тени под ними. Он не плакал. Просто сидел и сжимал кепку, будто от этого зависела его жизнь. Фадиме села рядом — не напротив, чтобы он чувствовал не допрос, а присутствие. — Эмрах, — позвала она тихо. — Нам нужно, чтобы вы посмотрели. И подписали документы. Он поднял голову. В его глазах не было слёз — только пустота. Такая, которая бывает, когда человек выплакал всё, что мог, и теперь внутри него не осталось ничего, кроме боли, которая не выходит наружу, а копится где-то глубоко. — Она там? — спросил он. Голос был хриплым, будто он не говорил несколько дней, и слова давались ему с трудом. — Да. Он кивнул, медленно, как старик, и встал. Фадиме не взяла его за руку, не поддержала — знала, что сейчас любое прикосновение будет ложью, фальшивым жестом, который не облегчит боль, а только добавит тяжести. Комната опознания была небольшой, с белыми стенами и стеклянной перегородкой, за которой было видно тело. Свет здесь был другим — холодным, белым, безжалостным, он выхватывал каждую морщинку, каждый изъян, не оставляя места тайнам. Эмрах подошёл к столу, на котором лежало тело девушки, посмотрел, и его плечи опустились. — Это она, — сказал он. Голос не дрогнул. — Это Дерья. Он не заплакал. Не упал на колени. Не закричал. Просто стоял, смотрел на сестру и молчал. Они вышли в коридор. Эмрах сел на тот же стул, сжал кепку. Фадиме села рядом. — Кто? — еле слышно спросил он. — Кто это сделал? — Мы ищем, — ответила Фадиме. — Вы можете помочь? Он поднял на неё глаза. В них мелькнула злость. Злость, которая помогала держаться, не рассыпаться на куски, не лечь на пол и не смотреть в потолок. — Чем? — Расскажите о ней. О последних неделях. Что изменилось? Кто появился? Кого она боялась? Эмрах молчал. Фадиме не торопилась. Ждала. — Она стала другой, — сказал он наконец. — Замкнутой. Боялась чего-то. Я спрашивал — отмахивалась. «Всё нормально, не бери в голову». Но я же видел, что не нормально. Она перестала смеяться. По-настоящему. — Она говорила, кого боится? — Нет. Только сказала: «Если со мной что-то случится, ищи...» — он запнулся, сглотнул. — Ищи в фонде. Там всё начнётся. Фадиме записала. Снова фонд. — Вы знаете, о ком она говорила? — Нет. — Он покачал головой. — Но она ходила туда часто. Последнее время — почти каждый день. Говорила, что ей помогают. В дверях показался врач — пожилой мужчина в белом халате, с усталыми глазами и седыми волосами, которые торчали из-под шапочки. — Вы родственник? — спросил он, глядя на Эмраха. — Да, — ответил тот. — Мне нужно сказать вам... — врач запнулся, посмотрел на Фадиме, потом снова на Эмраха. — Девушка была беременна. Примерно шесть недель. Эмрах замер. Его лицо, и без того бледное, стало белым, как бумага. Кепка выпала из рук и упала на пол, но он не заметил. — Беременна? — переспросил он. Голос его был чужим, будто он не узнавал сам себя. — Да. Мои соболезнования, — сказал врач и вышел, оставив их одних. Эмрах смотрел в пол. Фадиме не торопила. — Она не говорила, — сказал он наконец. — Ничего. — Он сжал кепку. — Но... пару недель назад она попросила у меня денег. Сказала, что нужно на лекарства. Я дал, не спрашивая. — Аптека сохраняет чеки, — сказал Исо мягко. Он стоял в стороне, прислонившись к стене, и Фадиме почти забыла, что он здесь. — Можно восстановить. Эмрах поднял на него глаза. — Вы думаете, это связано? — Не знаем, — ответил Исо. — Но проверим. — Ещё, — Эмрах говорил сбивчиво, будто боялся, что если остановится, то не сможет продолжить. — За день до того, как... она звонила кому-то. Говорила тихо, чтобы я не слышал. Я спросил, что случилось, она сказала: «Всё нормально. Не лезь». — Вы слышали, с кем она говорила? — Нет. — Он покачал головой. — Но когда вышла, была бледная. И... — он запнулся. — Она крутила волосы. Вот здесь, спереди. Я знал эту привычку. Она так делала, когда боялась. Фадиме записала: «Звонок за день до смерти. После разговора — страх». Она посмотрела на Исо. Тот кивнул — заметил. — Спасибо, — сказала она Эмраху. — Если вспомните что-то ещё — звоните. На парковке перед моргом ветер был холодным и сырым. Фадиме закурила — первую сигарету за последние двое суток, и та показалась ей слишком горькой, от чего девушка поморщилась. Дым смешивался с туманом, и Кочари смотрела, как он тает в сером воздухе. — Беременность, — сказал Исо, стоя рядом. Он не курил, просто смотрел на море. — Это многое объясняет. Секрет, который она носила в себе. Страх. Молчание. — Или рычаг давления, — ответила Фадиме, выпуская дым в небо. — Кто-то мог ей угрожать. — Или кто-то мог обещать помочь. — Или и то, и другое. Она докурила сигарету, и потушила её о мокрый асфальт. Посмотрела на Исо. Ветер трепал его светлые волосы, и он щурился, глядя на серое небо. — Ты заметил? — спросила она. — Как он держался? — Брат? — Исо кивнул. — Держится. Но ненадолго. — Он не мог знать. — И это знание не облегчает ему жизнь. Фадиме посмотрела на дверь морга, за которой остался Эмрах — один, с кепкой и с правдой, которую он не просил. Не сейчас, сказала себе Фадиме. Не время. — Почему ты пошёл? — спросила она. — Куда? — Со мной. На опознание. — Мог, — согласился Исо. — Но тогда я бы не увидел то, что увидел ты. И не услышал бы то, что сказал он. — И что ты услышал? — Что она боялась. Что крутила волосы в стрессе. Что звонила кому-то и после звонка закрылась в комнате. — Он помолчал. — И что брат дал ей деньги на лекарства, не спросив зачем. — Ты думаешь, это связано? — Не знаю. Но если она покупала что-то, связанное с беременностью — тест, витамины, — это может быть ниткой. — Или если она покупала что-то другое, — добавила Фадиме. — Успокоительное. Снотворное. Что-то, что ей посоветовали. — Проверим аптеку, — сказал Исо. — Но сначала — фонд. Машина ехала по набережной, и море справа было серым — как настроение Фадиме, как все мысли, которые она пыталась не допускать. Кочари сжимала руль, смотрела на дорогу и не отвлекалась ни на что. Исо молчал — понимал, что сейчас не время для разговоров. Телефон завибрировал: Адиль. Она не взяла трубку, дождалась, пока вызов сбросится, и только потом посмотрела на экран. «Не пропадай». Фадиме сжала зубы — она знала, что он волнуется, хочет защитить, но сейчас любая забота была тяжелее, чем молчание. Через несколько минут пришло сообщение от Элени: «Тётя, я заказала тебе еду в отдел. Скажи, когда привезут, чтобы не остыло. Люблю тебя. Не помри до моего приезда там». Фадиме прочитала его дважды. Потом — ещё раз. Пальцы замерли над клавиатурой. Она набрала: «Спасибо. Не помру. Ты учись давай». И отправила, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди, прорываясь сквозь холод. — Семья? — спросил Исо. — Откуда ты знаешь? — Ты улыбнулась. Первый раз за три дня. Фадиме сжала руль так, что костяшки побелели. Она злилась на него — за то, что смотрит, за то, что замечает, за то, что не оставляет её в покое даже здесь. Но ещё больше она сердилась на себя: за то, что улыбнулась, за то, что он это увидел, за то, что он — Фуртуна, чёрт возьми, — оказался единственным, кто заметил. — Я не улыбалась. — Улыбалась. Это было похоже на улыбку. — Тебе показалось. — Как скажешь. Фадиме снова посмотрела на дорогу, но краем глаза заметила, что он улыбается — своей спокойной, чуть насмешливой улыбкой, от которой хотелось то ли ударить его, то ли улыбнуться в ответ. Она не сделала ни того, ни другого.

***

Фонд помощи сиротам находился в старом здании с высокими потолками и лепниной на стенах — когда-то здесь была чья-то богатая квартира, а теперь в просторных комнатах стояли казённые столы, папки с делами и принтеры, и пахло здесь не деньгами, а бумагой и кофе. В приёмной было людно: сироты с папками в руках, пожилые женщины, выяснявшие что-то у сотрудников, мужчины в потрёпанных куртках у входа. Где-то плакал ребёнок, где-то кто-то громко оправдывался по телефону — шум был живым, настоящим, и от этого становилось только тяжелее. Фадиме и Исо прошли к стойке администратора — молодой девушке с уставшими глазами и вежливой, отрепетированной улыбкой, которая не касалась глаз. — Мы из полиции, — сказала Фадиме, показывая удостоверение. — Нам нужно поговорить с сотрудниками, которые работали с Дерьей А. Девушка побледнела. Улыбка исчезла, будто её стёрли влажной тряпкой, и лицо стало испуганным, почти детским. — Я позову заведующую, — сказала она и скрылась в коридоре. Фадиме огляделась. В углу сидела девушка — лет шестнадцати, с заплаканными глазами и папкой в руках. Она смотрела на Фадиме с любопытством и страхом одновременно — как смотрят на полицейских те, кто привык, что полиция приносит только плохие новости. Через несколько минут появилась заведующая — женщина лет сорока, в строгом костюме, с собранными в пучок волосами и с лицом, которое ничего не выражало. На бейджике было написано «Лейла». — Здравствуйте, — сказала она, пожимая руку Фадиме. — Чем могу помочь? — Нам нужно поговорить с сотрудниками, которые работали с Дерьей А., — повторила Фадиме. — И посмотреть её дело. — Конечно. Пройдёмте. Она провела их по коридору, мимо закрытых дверей, мимо людей, которые провожали их взглядами — кто с любопытством, кто со страхом, кто с равнодушием. В кабинете пахло старыми книгами и чем-то сладковатым — может быть, пирогом. — Документами занималась Зейнеп, но она сейчас в отпуске. Социальную работу вёл... — Лейла сделала паузу, и Фадиме заметила, как её голос стал тише. — Керем-бей. Он у нас уже несколько лет работает. — Он здесь? — Да. — Лейла кивнула. — Хотите, я позову его? — Позовите. И подготовьте дело Дерьи. Лейла вышла, и Фадиме повернулась к Исо. — Что думаешь? — спросила она. — Думаю, что она что-то не договаривает. Когда она сказала «социальную работу вёл Керем» — её голос изменился. Стал тише. Фадиме записала: «Керем — проверить». Через минуту в кабинет вошёл мужчина. Лет тридцати, в серой рубашке и тёмных брюках. У него было лицо, которое трудно было запомнить — ни красивое, ни уродливое, ни молодое, ни старое. Просто лицо. Фадиме подумала, что если бы он прошёл мимо неё на улице, она не узнала бы его через минуту. — Керем, — представился он, пожимая руку. — Вы по поводу Дерьи? — Да. Присаживайтесь. Он сел напротив, положил руки на колени. Фадиме заметила, что его пальцы были чистыми, ногти коротко острижены — ничего лишнего, ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом. — Как давно вы работали с Дерьей? — Около года. Мы помогли ей с документами, с жильём, с трудоустройством в пекарню. — Она говорила вам о своих проблемах? О том, что боится? Керем задумался, провёл рукой по стопке бумаг, подравнивая края. — Иногда. Говорила, что ей страшно. Но не уточняла. Я предлагал помощь психолога, но она отказывалась. — Вы знали, что она была беременна? Керем покачал головой — без лишней спешки, без удивления, ровно настолько убедительно, насколько требовала ситуация. Его пальцы снова заскользили по бумагам. — Нет. Она не говорила. И внешне это не было заметно. — Кто мог быть отцом? — Не знаю. У неё не было близких отношений. Во всяком случае, она о них не рассказывала. — Вы знали, что она встречалась с кем-то четыре дня назад? — Нет. — Керем покачал головой. — Она не говорила о встречах. Фадиме задала ещё несколько вопросов — о графике, о других сотрудниках, о том, кто имел доступ к документам. Мужчина отвечал спокойно, по делу, без лишних эмоций — сразу видно, сотрудник, который привык работать с документами и людьми, и его единственной заметной привычкой было то, что он постоянно подравнивал бумаги на столе, ровнял края папок, поправлял ручку. — Спасибо, — сказала Фадиме, закрывая блокнот. — Вы свободны. Он кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. — Что скажешь? — спросила Фадиме. — Ничего, — ответил Исо. — Обычный сотрудник. Делает свою работу. Не лезет не в своё дело. — Тебе не кажется, что он слишком спокоен? — Мне кажется, что он просто профессионал. — Исо пожал плечами. — Но проверить стоит. Сотрудников в фонде было десять. Фадиме опрашивала их по одному в маленькой комнате, где пахло пылью и старыми газетами. Большинство ничего не знали. Но одна женщина — пожилая, с усталыми глазами — сказала то, что заставило Фадиме насторожиться: — Она боялась директора, — сказала дама тихо, оглядываясь на дверь, будто он мог стоять за ней и слушать. — Не говорила, но я видела. Когда Халит-бей вызывал её в кабинет, она выходила бледная. Руки дрожали. — Вы знаете, о чём они говорили? — Нет. Но после этих встреч она была сама не своя. Молчала, не смотрела в глаза. — Директор часто вызывал её? — Последнее время — часто. Раз в неделю. Иногда чаще. — Что он ей говорил? — Однажды я слышала, как он сказал: «Если ты не будешь делать, что я говорю, ты потеряешь всё». Я не знаю, что он имел в виду. Фадиме записала: «Халит-бей, директор. Частые встречи. Страх. Угроза». — Спасибо, — сказала она. — Вы очень помогли. Женщина кивнула и вышла, всё так же оглядываясь. В дверях уже стояла Лейла. — Я принесла дело Дерьи, — сказала она. — Все документы, все контакты. — Спасибо, — Фадиме взяла папку. — У вас есть журнал посещений? Кто и когда заходил в кабинет директора? — Есть. Я подготовлю. — И записи камер, если они есть. — Камеры есть только на входе. — Подготовьте и их. Кабинет директора находился в конце коридора за массивной дубовой дверью. Фадиме вошла, не постучавшись. Директор сидел за большим столом, заваленным аккуратными стопками бумаг — уголки папок идеально совпадали. Мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках, в дорогом костюме, поднял голову и улыбнулся — той улыбкой, которая должна была расположить к себе, но вызывала обратную реакцию. — Чем могу помочь? — спросил он. — Мы по поводу Дерьи А., — сказала Фадиме, садясь напротив. — Ах, Дерья. Ужасная трагедия. Мы все очень переживаем. — Вы знали, что она была беременна? — сразу спросила Кочари. Директор на секунду замер. Его пальцы сжали ручку — дорогую, с золотым пером. — Нет. Она не говорила. — Она часто бывала в вашем кабинете, — сказал Исо. — Последнее время — особенно часто. — У нас были рабочие встречи. Она нуждалась в помощи. — В чём именно? — В оформлении документов. В поиске жилья. — Вы угрожали ей? — спросила Фадиме прямо. Директор уставился на неё. На секунду его лицо потеряло маску доброжелательности. — Что вы имеете в виду? — Одна из сотрудниц слышала, как вы сказали ей: «Если ты не будешь делать, что я говорю, ты потеряешь всё». Что вы имели в виду? Директор побледнел. Его лицо приобрело непонятный серый оттенок. — Я говорил о её будущем. О том, что если она не будет соблюдать правила фонда, она может потерять жильё. Это обычная практика. — Вызвать в кабинет раз в неделю и угрожать — обычная практика? — спросил Исо. — Я не угрожал. Я предупреждал. — Директор выпрямился. — Вы не понимаете. Мы работаем с трудными людьми. — Где вы были в ночь убийства? — Дома. С женой. — Она подтвердит? — Конечно. — Мы проверим, — сказала Фадиме, вставая. — Вы не имеете права... — Имеем. — Она посмотрела на него в упор. — Погибла молодая девушка. И мы найдём того, кто это сделал. — И вышла, не прощаясь.

***

В отделе горел свет. Рыза сидел за своим столом, стучал по клавиатуре. Эюпхан разговаривал по телефону, и его голос был глухим, раздражённым. Ильве уже ушла — на столе остались контейнеры с образцами и записка, написанная её круглым, детским почерком: «Результаты завтра. Не раньше». Гезеп вышел из кабинета. — Ну? — Директор подозрительный, — сказала Фадиме. — Угрожал жертве. Вызывал в кабинет раз в неделю. Сотрудники боятся его. Но алиби — жена. Проверим. Остальные сотрудники подозрений особо не вызвали. — Эюпхан, — позвал Гезеп. — Есть новости по пекарне, — ответил тот, подходя. — Работодатель говорит, что Дерья была хорошей сотрудницей. Тихая, ответственная. Но в последнее время стала тревожной. Просилась отпроситься пораньше — говорила, что боится возвращаться домой после полуночи. Коллеги подтверждают. Одна женщина сказала, что видела, как возле пекарни ждал кто-то в машине. Несколько вечеров подряд. — Марка? Цвет? — Сказала, что тёмная. Седан. Номера не запомнила. — Проверь камеры возле пекарни, — сказал Гезеп. — Может, что-то засветилось. — Понял. Исо отошёл от окна, сделал несколько шагов по кабинету, и его шаги — ровные, спокойные — гулко отдавались в тишине, нарушаемой только гулом старых ламп под потолком. Все смотрели на него, и Фадиме заметила, что даже Рыза, который обычно не проявлял интереса к чужим монологам, отложил ручку и повернулся всем корпусом. — Давайте соберём то, что знаем, — сказал он ровно. — Не предположения, не ощущения. Только факты и то, что мы можем из них вывести. — Мы слушаем, — кивнул Гезеп, скрестив руки на груди. Исо кивнул и начал перечислять, загибая пальцы: — Факт первый: удар точный, один. Это может говорить о том, что убийца знал анатомию. Или ему повезло, но это крайне сомнительно. — Исо сделал паузу. — Факт второй: смерть наступила быстро. Это может означать, что убийца не хотел её страданий. Или что он торопился. — Ты к чему ведёшь? — спросила Фадиме, обхватив руками остывшую кружку. — К тому, что это не похоже на убийство в ссоре. — Исо посмотрел на неё. — Не похоже на случайность. Не похоже на то, что кто-то ударил в запале и убежал. Это выглядит как… решение. — Решение? — Эюпхан усмехнулся. — Ты прямо там был? Под руку заглядывал? — Нет, — спокойно ответил Исо. — Но я читал протоколы. И показания свидетелей. И если сложить всё вместе, картина получается не хаотичная. Эюпхан хотел что-то добавить, но Гезеп опередил его: — Хватит, Эюпхан. Дай человеку сказать. Тот откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и уставился в потолок с видом, словно он делает одолжение, просто оставаясь в комнате. Но Фадиме заметила, как его пальцы барабанят по предплечью — нервно, быстро, будто он с трудом сдерживал себя, чтобы не вскочить и не выбежать вон. Она не знала, откуда такая реакция — может быть, он просто устал, может быть, неприязнь к Исо была глубже, чем она думала. — Факт третий: следов сексуального насилия не обнаружено, — продолжил Исо, и его голос стал чуть тише. — Это не значит, что его не было, но строить главную версию на этом мы не можем. — Или насилие было, но не оставило следов, — заметила Фериде, и её голос прозвучал жёстко, почти стальным лезвием. Она поправила пальто, которое так и не сняла, и посмотрела на Исо в упор. — Или убийца использовал презерватив. Или были другие действия, которые не оставили физических следов. Я бы не стала так быстро отбрасывать эту версию. — Я не отбрасываю, — ответил Исо, и в его голосе зазвучало уважение — к её уму, к её профессионализму, к тому, что она задавала правильные вопросы, даже когда они были неудобными. — Я говорю о том, что у нас нет доказательств сексуального насилия. Это не значит, что его не было. Это значит, что мы не можем строить версии на том, чего у нас нет. — Ладно, — сказала Фадиме. — Что дальше? — Дальше — беременность, — Исо сделал паузу, собираясь с мыслями, и провёл рукой по волосам — жест, который Фадиме заметила у него впервые. Обычно он был более сдержанным, более собранным, но сейчас он казался дико уставшим. — Жертва была беременна. Шесть недель. Это ранний срок. Она могла сама ещё не знать, но вряд ли — шесть недель это уже задержка, уже изменения в организме, уже тошнота по утрам, уже что-то, что нельзя не заметить. Скорее всего, знала. Его слова падали в тишину, как камни в воду — каждый новый факт поднимал волну вопросов, предположений, версий. Фадиме записывала, не поднимая головы, и почерк её становился всё неразборчивее. Она чувствовала, как внутри закипает злость — не на Исо, на ситуацию, на то, что они говорили о Дерье, как о вещи, как о головоломке, которую нужно разгадать. Но она понимала, что это необходимо. Что без этого анализа они не сдвинутся с места. — Она не говорила никому. Ни подруге, ни брату, ни коллегам. Значит, боялась. Или стыдилась. Или не знала, кому доверять. Беременность — это и секрет, и рычаг давления одновременно. — Кто мог быть отцом? — спросил Гезеп. — Тот, кто имел над ней власть, — ответил Исо. — Начальник. Наставник. Тот, кто мог ей помочь. Или тот, кто мог ей навредить. Или тот, кому она доверяла. Или тот, кого она боялась. — Он сделал паузу, и Фадиме заметила, как его взгляд скользнул по лицам — Гезепа, Фериде, Эюпхана, остановился на ней. — Директор фонда — одна из версий. Но не единственная. У неё могла быть связь, которую она скрывала. Мог быть кто-то из коллег. Кто-то из знакомых. Кто-то, о ком мы ещё не знаем. — То есть мы возвращаемся к тому, с чего начали, — сказал Эюпхан, и в его голосе зазвучало раздражение, которое он даже не пытался скрывать. Он встал со стула, прошёлся по кабинету, остановился у окна, повернулся к Исо. — Ничего нового, Фуртуна. Ты просто пересказал нам то, что мы уже знаем. — Я структурировал, — спокойно ответил Исо, и в его голосе не было ни защиты, ни оправдания — только констатация факта. — Есть разница между грудой фактов и системой. В системе видно, чего не хватает. А в груде — только то, что уже есть. Эюпхан открыл рот, чтобы ответить, но Исо вдруг повернулся к нему всем телом и посмотрел прямо в глаза. В его взгляде не было вызова — только спокойное, почти дружелюбное любопытство. — Милый, — сказал он, и его голос стал мягче, почти игривым, — ты злишься на меня за что-то конкретное или просто по привычке? Эюпхан замер. Его лицо, и без того бледное, стало чуть краснее, и Фадиме увидела, как его пальцы сжались в кулаки. — Я не злюсь, — сказал он сквозь зубы. — Злишься, — возразил Исо с лёгкой, почти ласковой улыбкой, от которой у Фадиме засвербело в пальцах желание запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — У тебя желваки играют. Это верный признак. — У меня желваки играют от того, что ты говоришь очевидные вещи и делаешь вид, что открыл Америку. — Америку открыл Колумб, — Исо пожал плечами. — Я просто пытаюсь навести порядок в голове. У себя и у вас. Эюпхан хотел что-то ответить, но Гезеп кашлянул — тихо, но весомо, и оба замолчали. — Хватит, — сказал начальник, переводя взгляд с одного на другого. — Эюпхан, сядь. Фуртуна, продолжай. Исо кивнул и повернулся к Фадиме. Их взгляды встретились, и Кочари вдруг почувствовала себя так, будто он смотрит не на неё, а сквозь неё — туда, где были её собственные страхи, собственное нежелание признавать, что он может быть прав. — Фадиме, — сказал он, и его голос стал серьёзнее, почти жестче, — что думаешь ты? Как человек, который видел её брата, который говорил с её подругой, который был на месте преступления. — Я думаю, что она боялась, — ответила Фадиме, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Не просто так. А конкретно. Но не говорила кому. Или говорила, но тем, кто не услышал. — Или тем, кто услышал, но не захотел помочь, — добавил Исо. — Или тем, кто помог, но не так, как она надеялась. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то, что заставило Эюпхана снова заерзать на стуле, а Рызу — перестать крутить ручку. Фериде откашлялась, прерывая зрительный контакт. — Хорошо, — сказала она. — А что с тканью? Исо перевёл взгляд на неё. — Две версии: вырвала в борьбе или вложили после. Экспертиза не даст стопроцентного ответа, но отсутствие следов ничего не доказывает — вода могла всё уничтожить. Главное — не закрывать версии до результатов. — И что это нам даст? — не понял Гезеп. — Если вложили после — значит, убийца оставил метку. Ритуал. Контроль. Послание. — Исо сделал паузу, и Фадиме заметила, как его лицо стало чуть жестче. — Это уже не просто убийство. Это что-то ещё. Что-то, что требует времени, спокойствия, желания оставить после себя знак. — А если вырвала в борьбе? — Тогда у нас есть возможный след убийцы. Его одежда. Его ДНК. — Исо развёл руками. — В любом случае, это улика. Вопрос — какого рода. — Ладно, — сказал Гезеп. — Ждём экспертизу. А пока — что делаем? — Фонд, — ответил Исо. — Директор — подозрительный. Угрожал, вызывал к себе, сотрудники его боятся. Нужно проверять алиби. — Проверим, — кивнул Гезеп. — Что ещё? — Пекарня, — подала голос уже Фадиме. — Место работы Дерьи. Кто-то ждал её возле пекарни в машине. Несколько вечеров подряд. Коллега видела, но номера не запомнила. Марка — тёмный седан. Этого мало. — Эюпхан, — обратился к нему Гезеп. — Работаю, — ответил Эюпхан. — Камеры возле пекарни смотрим. Пока ничего, но я не всё ещё проверил. — Проверяй. — А что с архивом? — спросил Исо. — Были похожие случаи? Тот же почерк? То же место? — Рыза, — Гезеп повернулся к нему. — Твоя очередь. — Я поднял дела за последние пять лет, — сказал Рыза. — Одно похожее. Три года назад. Девушка, сирота, Нермин Т. Тело у волнореза, в том же районе. — Он перелистнул страницу. — Но не ножевое. Травма головы. Списано на несчастный случай: поскользнулась на мокрых камнях, ударилась, умерла от кровоизлияния. — И что общего? — спросил Гезеп. — Место, — ответил Рыза. — И кусок ткани в руке. Такой же. Тёмный, похожий по описанию. Дело не раскрыли, потому что не было состава преступления. Тишина повисла снова. Фадиме смотрела на Рызу, потом на папку, потом на Исо. Тот молчал, и его лицо ничего не выражало — только сосредоточенность. — То есть связь не очевидна, — сказала Фадиме. — Разные причины смерти. Разный почерк. — Или один и тот же убийца, но меняет способ, — ответил Исо. — Или два разных, но что-то общее есть. Место. Лоскут. — Или совпадение, — добавил Гезеп. — Спорить рано. Нужно смотреть дело. — Я посмотрю, — сказала Фадиме. — Завтра. — Сегодня, — поправил Гезеп. — Все свободны, работаем.

***

Вечер опустился на отдел тяжёлым полумраком. Лампы гудели привычно, за окном стемнело, и только редкие фонари бросали жёлтые пятна на мокрый асфальт. Рыза ушёл почти час назад, сославшись на больную спину, Эюпхан задержался ненадолго, бросая короткие взгляды на Исо, который сидел в углу и делал вид, что читает, а на самом деле ждал. Потом и он ушёл, бросив короткое «до завтра» и даже не взглянув в сторону Фадиме. Кочари сидела за своим столом, смотрела в монитор и думала о том, что сказал Рыза. Нермин Т. Девушка, о которой никто не помнит. Тело у волнореза. Лоскут в руке. Но не ножевое — травма головы. И дело закрыли. — Ты чего не идёшь? — спросила она, не поднимая головы. — Жду тебя, — ответил Исо. — Я не собираюсь домой. — Я знаю. — Он встал, потянулся, и Фадиме заметила, как под бомбером обозначились мышцы плеч — не нарочито, а так, по-живому. — Поэтому я тоже не иду. — Ты не обязан сидеть тут со мной. — Не обязан. — Он подошёл к её столу, сел на край, скрестив руки на груди. — Но так интереснее. — Что именно? — Смотреть, как ты злишься, когда я прав. Это доставляет мне почти физическое удовольствие. Фадиме подняла голову и посмотрела на него в упор. Он улыбался — той самой своей спокойной, чуть ленивой улыбкой, от которой у неё сводило скулы. Свет лампы падал на его лицо, делая тени под глазами глубже, и в этом свете он казался почти красивым, что бесило её вдвойне. — Ты считаешь, что прав? — А разве нет? — Он наклонил голову, и в его голосе зазвучала та самая интонация, от которой хотелось схватить что-нибудь тяжёлое и запустить ему в голову. — Я же вижу, ты что-то нашла. Или тебя что-то зацепило. Иначе ты не сидела бы здесь в десять вечера, уставившись в монитор. — Не твоё дело. — Ты сама сделала это моим делом, когда не отказалась работать со мной в паре. — Он развёл руками. — Или ты забыла? — Я не забыла. Я просто надеялась, что ты уйдёшь раньше. — Не дождёшься. Фадиме отвернулась к монитору, чувствуя, как внутри закипает раздражение — не то, холодное, которое помогало ей работать, а какое-то другое, тёплое, почти липкое, которое мешало сосредоточиться. Она злилась на себя за то, что вообще заметила, как он улыбается, и за то, что он, чёрт возьми, был прав — она действительно что-то нашла. — Ладно, — сказала она, сдаваясь. — Завтра с утра поеду в архив, посмотрю дело Нермин. — Завтра? — Исо приподнял бровь. — А почему не сейчас? — Потому что сейчас уже поздно. — Для кого поздно? Для тебя? Ты всё равно не уснёшь, — он усмехнулся. — В архиве тихо, никого нет. И ключи у тебя есть — ты же старший следователь. — У меня нет ключей от архива. — А я думал, у тебя есть ключи от всего. — Ты слишком много обо мне думаешь. — Это моя работа — думать о людях. Фадиме вздохнула. Он был прав — она всё равно не уснёт. Идея была не такая уж и плохая, если честно. В архиве действительно было тихо. Никто не дёргал, не звонил, не задавал глупых вопросов. И она могла бы спокойно перебрать папки, не отвлекаясь на Рызу, который вечно что-то ронял, и на Эюпхана, который вечно смотрел на неё. — Ладно, — сказала она, вставая и закрывая ноутбук. — Едем. Но если ты будешь меня бесить, я уеду и оставлю тебя там. — Договорились. — Исо улыбнулся шире. — Только сначала кофе. Я без него сдохну где-то по дороге. — Ну, значит сдохнешь. Это было бы неплохим началом для следующего дела. — Жестокая ты, Кочари. — Реалистичная. Они вышли в коридор, и Фадиме поймала себя на том, что почти улыбается. Почти.

***

Архив городского управления располагался в подвале старого здания, куда вели крутые, скользкие ступени, выщербленные временем и тысячами подошв. Пахло здесь сыростью, плесенью и чем-то сладковато-кислым — то ли от старых дел, которые гнили в шкафах десятилетиями, то ли от крыс, которые, судя по звукам, обитали здесь в немалом количестве. Лампы под потолком горели тускло, жёлтым, больным светом, и тени от стеллажей падали на пол длинными, костлявыми пальцами, которые тянулись к стенам. Дежурный — пожилой мужчина с усталым лицом — долго возился с ключами, бормоча что-то про «старую систему». Фадиме кивала, не слушая. Исо стоял рядом, заложив руки за спину, и рассматривал стеллажи с таким видом, будто находился не в пыльном архиве, а в картинной галерее. — Уютно, — заметил он. — Здесь пахнет смертью и плесенью. — А мне нравится. Атмосферно. — У тебя странные вкусы. — Я знаю. На всё причём. Дежурный наконец открыл дверь, показал на стеллаж в дальнем углу, сказал что-то про «букву Т» и исчез, оставив их одних. Тишина в архиве была плотной, тяжёлой, почти осязаемой. Пыль кружилась в луче света от лампы, медленно, как снег, который не может упасть. Фадиме прошла к стеллажу, начала перебирать папки. Исо остался у входа, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё. — Что мы ищем? — спросил он. — Дело трёхлетней давности. Нермин Т. Сирота. Найдена у волнореза. — А почему ты думаешь, что оно здесь? — Потому что его не раскрыли. Такие дела не лежат в общем доступе. — Ты хорошо знаешь систему. — Конечно, я же в ней работаю. Нужная папка лежала на нижней полке, припорошённая пылью, и была найдена уже спустя полчаса. Фадиме сдула белый слой сверху, села на стул и открыла дело. Бумаги были пожелтевшими, края обтрепались. — Нермин Т, двадцать лет, сирота, — читала она. — Тело найдено утром, ниже лестниц, на камнях. Причина смерти — травма головы. Кровоизлияние в мозг. Перелом основания черепа. — И что в протоколе? — спросил Исо. — Ничего. Свидетелей нет. Камер нет. Подозреваемых нет. — Фадиме перелистнула страницу. — Дело закрыли через два месяца. Списали на несчастный случай. — А лоскут? — Есть. Тёмный, похож на тот, что у Дерьи. — Фадиме подняла глаза. — Его даже не отправили на экспертизу. Списали как «одежда, попавшая в руку при падении». — Удобное объяснение, — заметил Исо. — Для всего. — Удобное, — согласилась Фадиме. — Но не обязательно ложное. Она перелистнула ещё несколько страниц. Показания подруги, показания коллег, показания хозяйки квартиры, где она снимала угол. Ничего нового. Ничего, что хоть как-то проясняло картину. Нермин жила тихо, работала в магазине, ни с кем не ссорилась, никого не боялась. Или боялась, но не говорила. — Никто ничего не знал, — сказала Фадиме, закрывая папку. — Или никто не говорил. — Или говорили, но их не услышали, — добавил Исо. — Или услышали, но не захотели связываться. Они помолчали. Тишина в архиве была такой густой, что Фадиме слышала, как стучит её сердце. — Что думаешь? — спросил Исо. — Думаю, что этого мало. — Фадиме встала, взяла папку. — Если бы у нас было ножевое, я сказала бы, что это один и тот же убийца. Но травма головы — это не ножевое. — А если она не упала? — Если не упала, то кто-то ударил её. Но тогда почему нет ножа? — Потому что он не хотел убивать. Или не было ножа под рукой. Или убийца не планировал. Или это не убийца. — Слишком много «или». — Фактов мало, — согласился Исо. — Но совпадения остаются. Место, лоскут, сирота. Этого недостаточно для связи, но слишком много для случайности. Фадиме посмотрела на папку, на пыльную обложку, на выцветшие буквы, которые складывались в имя девушки, которую она никогда не знала. Подумала о том, как легко списать смерть на несчастный случай. Как удобно закрыть дело и забыть. Как часто это делают, когда жертва — сирота, у которой нет никого, кто будет биться за правду. — Заберу с собой, — сказала она. — Посмотрю дома. — Уже поедешь? — Да. — Она кивнула. — На сегодня хватит. Они вышли из архива, и холодный ветер ударил в лицо, прогнал остатки дремоты, заставил сжать зубы. Фадиме закурила — ей нужно было чем-то занять руки. Исо стоял рядом, смотрел на небо, на котором не было звёзд. — Ты веришь в совпадения? — спросил он. — Нет, — ответила Фадиме, выпуская дым и внимательно смотря на него. — Не верю. — Я тоже. Она потушила сигарету, села в свою машину. Исо направился к своей — тёмный внедорожник, припаркованный в нескольких метрах, с затемнёнными стёклами и слегка приподнятой подвеской. Он открыл дверь и вдруг замер, повернувшись к ней. — Фуртуна, — сказала она, опустив стекло. — Что? Она хотела сказать что-то — не «спасибо», нет, это было бы слишком, а что-то другое, более правильное. Но слова застряли в горле, и она только покачала головой. — Ничего. — До завтра, Кочари. Он сел в машину, завёл двигатель. Фадиме смотрела, как его фары выхватывают из темноты мокрый асфальт, и ждала, когда он уедет. Исо, будто почувствовав её взгляд, зачем-то подал назад, поравнялся с ней и опустил стекло. — Ты чего не едешь? — спросил он. — Жду, чтобы убедиться, что ты уехал и не вернёшься. Я тебе не доверяю. — А если я вернусь? — Тогда я из тебя сделаю новое архивное дело. Фуртуна широко улыбнулся, а затем резко нажал на газ, и его машина вылетела на дорогу, исчезнув за поворотом. Фадиме выдохнула, включила передачу и поехала в другую сторону.