Соль и Кровь

Утро встретило тримаран тишиной и золотистым светом, который разливался по воде, как растопленный мёд. Волны были спокойными, почти ласковыми, и даже старый корпус лодки, казалось, поскрипывал довольно, согретый первыми лучами солнца. В трюме, где было особенно уютно после вчерашнего дождя, слышалось тихое потрескивание угольков в самодельной печке — Хелен разводила огонь. — Энола, смотри, чтобы рыба не пригорела, — сказала Хелен, протягивая девочке деревянную лопатку. — Мешать надо вот так, по кругу. И не суй пальцы в жир! — А если я суну? — поинтересовалась Энола, уже засунувшая палец в сковороду. — Тогда будешь прыгать на одной ноге и дуть на него целый час. Энола вытащила палец, облизала и снова сунула в рыбу. Хелен вздохнула и отвернулась. Воспитывать чужого ребёнка в апокалипсисе было делом неблагодарным. — Тёть Хелен, — спросила девочка, помешивая рыбу и одновременно пытаясь поймать другой рукой чайку, пролетавшую мимо. — А почему мутант такой молчаливый? Он всегда такой или только с нами? — Он всегда такой, — ответила Хелен, поправляя фитиль в лампе. — Но когда молчит, это не значит, что ему всё равно. Просто он... не умеет говорить о том, что важно. Или боится. — Чего боится? — Что его не поймут. Энола задумалась. Чайка улетела. Рыба шипела. — А мама его понимает? — Кажется, да, — улыбнулась Хелен. — Кажется, очень даже хорошо понимает. Ни одна из них не посмотрела наверх. А на палубе, в двух шагах от мачты, где парус отбрасывал уютную тень, Нарцисса и Моряк стояли так близко, что между ними не пролез бы и лист бумаги — если бы на лодке вообще водилась бумага. — Ты пахнешь рыбой, — прошептала Нарцисса, прижимаясь к нему всем телом. — А ты — солью, — ответил он, уткнувшись носом в её длинные серебристые волосы. — И чем-то ещё. Цветами. Или... я не знаю. — Это шампунь, которым я мыла голову вчера. Последний остаток. — Хороший шампунь. — Его больше нет. — Тогда я буду нюхать тебя, пока запах не выветрится. Она усмехнулась. Его грудь — твёрдая, горячая, покрытая шрамами — прижималась к её мягкому телу. Их сердца бились вразнобой, но каждый удар отзывался в другом. Нарцисса провела пальцами по его спине, по этим странным, пульсирующим жабрам, которые сейчас, на солнце, казались не уродливыми шрамами, а чем-то почти красивым. Метками человека, который умел жить там, куда она боялась даже смотреть. — Ты не боишься? — спросил он, чувствуя, как её рука замерла на его пояснице. — Чего? — Меня. — Нет. Должна? — Она подняла голову, и он утонул в её голубых, почти прозрачных глазах. — Должна, — ответил он. — Я мутант. — А я аристократка. — Она встала на цыпочки, приблизив свои губы к его уху. — И это не мешает нам делать то, что мы делаем. Поцелуй был нежным, почти неуверенным. Моряк боялся надавить сильнее, боялся сломать, боялся, что она исчезнет, как сон. Но когда её пальцы сжали его волосы, а губы приоткрылись навстречу, он понял: не исчезнет. Она здесь. Настоящая. Тёплая. Живая. Следующий поцелуй был глубже, жаднее. Нарцисса обхватила его лицо ладонями, провела большими пальцами по скулам, по шрамам — как в ту ночь, когда они целовались впервые. Только теперь не было страха, только желание, горячее и острое, как нож, которым он чистил рыбу. Он прижал её к мачте — осторожно, чтобы не ударилась спиной о дерево. Его руки скользнули по её талии, задержались на бёдрах, потом поднялись к плечам, к шее, к лицу. Он целовал её так, будто хотел запомнить вкус навсегда. Солёный, чуть горьковатый, с привкусом утреннего кофе — единственной драгоценности, которую Хелен хранила для особых случаев. — Ты... — выдохнул он между поцелуями. — Ты сводишь меня с ума. — Это было задумано, — прошептала она, кусая его нижнюю губу. Он зарычал — глухо, довольно, как зверь, который нашёл свою пару. Его руки сами потянулись к подолу её юбки — старой, драной, когда-то чёрной, а теперь выцветшей до серого. Ткань была тонкой, почти прозрачной на свету, и она легко поддалась, задираясь вверх, открывая бледную кожу её бёдер. Нарцисса не сопротивлялась. Она хотела этого. Хотела его — грубого, неуклюжего, молчаливого мутанта, который пах рыбой и солью. Хотела забыть обо всём: о Люциусе, о Драко, о мире, который утонул. Хотела только его рук на своей коже, его дыхания на своей шее, его губ на своих губах. Но когда его пальцы скользнули по краю юбки, собираясь спустить её ниже, она вдруг замерла. — Нет, — сказала она, натягивая юбку обратно. Не громко, не резко — но твёрдо. — Не так. И не сейчас. Моряк остановился. Его руки замерли на её бёдрах, не двигаясь, но и не отпуская. Он посмотрел на неё сверху вниз — в его глазах всё ещё горел огонь, но он не давил, не настаивал. — Почему? — спросил он хрипло. — Потому что я не хочу, чтобы это было... как попало. — Она пригладила волосы, заправила выбившуюся прядь за ухо. — Восемь лет я ничего не чувствовала. А теперь я чувствую слишком много. И я хочу... не торопиться. — Я умею только быстро, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только горечь. — Выживать быстро, убивать быстро, уходить быстро. Я не умею... как ты говоришь, «не торопиться». — Научишься, — ответила она, положив ладонь на его грудь — туда, где билось его мутировавшее сердце. — У нас есть время. — Откуда ты знаешь? — Ниоткуда. Но я хочу в это верить. Он молчал. Потом медленно убрал руки с её бёдер, шагнул назад. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Вся его поза — напряжённая, неестественно прямая — выдавала, как трудно ему далось это отступление. Нарцисса видела. И ей стало жаль его. И себя. И того, что между ними — такое близкое, такое желанное — пришлось отложить на потом. — Ты злишься? — спросила она. — Нет, — ответил он, но она не поверила. — Тогда почему ты так смотришь? — Потому что ты красивая. — Он провёл рукой по лицу, как будто стирая пелену с глаз. — И потому что я хочу тебя. Сильнее, чем хотел что-либо в жизни. И это бесит. Он схватил её за руку, прижал её ладонь к своим штанам — там, где ткань была тугой, натянутой. Через мгновение отпустил, шагнул назад. Жест был отчаянным, почти злым, но Нарцисса поняла. Поняла, как тяжело ему сдерживаться. Женщина — та, которую он спас от жижи и от «Окурков», — вздохнула и лишь погладил себя сквозь штаны. Глаза его были закрыты, лицо искажено — не злостью, а чем-то другим, чему она не знала названия. Нарцисса не двинулась с места. Она смотрела, как он борется с собой, как его пальцы сжимают ткань, как всё его тело дрожит от напряжения. Ей хотелось подойти, обнять, поцеловать снова. Но она знала: если она подойдёт, он не остановится. А она ещё не была готова. — Моряк, — позвала она тихо. Он открыл глаза. В них всё ещё горело, но уже слабее. — Как тебя зовут? — спросила она. — Ты знаешь, — его голос был глухим. — Моряк. — Это не имя. Это прозвище. — У меня нет имени. У меня никогда не было. — У каждого есть имя. — У меня — нет. Она подошла на шаг ближе. Он напрягся, но не отступил. — Тогда я дам тебе имя, — сказала она. — Пусть не настоящее, пусть выдуманное. Но чтобы у тебя было. — Зачем? — Затем, что тебя нельзя называть «Моряк». Потому что ты человек. Человек. А у людей есть имена. Она перебирала в памяти древние мифы, которые когда-то давно, в другой жизни, читала в библиотеке Малфой-мэнора. Герои, которые плыли, искали, теряли, находили. Моряки, которые не боялись богов. Путешественники, которые пересекали океаны задолго до того, как Вселенная пошла ко дну. — Улисс, — сказала она. — Я буду звать тебя Улиссом. Он не ответил. Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в глубине его глаз что-то шевельнулось — что-то, чего она никогда там не видела. Удивление. Признание. Или просто то, что имя, наконец, нашло человека. Моряк — нет, теперь Улисс — медленно кивнул. — Улисс, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. — Я знаю, — ответила Нарцисса. — Я Блэк. Я выбираю только лучшее. — А лучшее — это мутант с рыбьими жабрами? — Лучшее — это мужчина, который убил человека, чтобы не продавать мою подругу. Лучшее — это тот, кто учит мою дочь нырять. Лучшее — это ты. Нижняя палуба. Пространство между мешками с мукой и бочками с пресной водой. Хелен сидела на перевёрнутом ящике и держала сковороду с рыбой на вытянутых руках. Рядом прыгала Энола. — Они ещё целуются? — спросила девочка. — Кажется, — Хелен прислушалась. — Нет. Теперь они просто стоят. Или разговаривают. — А почему они не спустятся завтракать? — Потому что, Энола, взрослые иногда делают странные вещи. — Какие? — Например, не завтракают, когда еда готова. Энола задумалась, потом решительно направилась к трапу. — Я скажу им, что рыба остынет! — Не надо! — Хелен схватила её за хвостик. — Пусть сами разберутся. А рыбу мы съедим сами. — Всю? — глаза девочки расширились. — Всю. И они сели завтракать вдвоём, слушая, как над головой тихо разговаривают двое людей, которые наконец-то нашли друг друга.