Привкус горечи

      

Глава 2

Решит судьбу желание, Дверь отворит желание, Страшнее нет желания, Что недоступно для меня!

Часть 1

      Вечер Ветос проводил в относительно отличном, даже можно сказать, почти идиллическом расположении духа. Разумеется, это было не то беззаботное веселье, какое он обычно делил с лучшим другом Родионом. Однако в отсутствие компаньона он научился довольствоваться малым, особенно ценя те редкие часы, когда мог укрыться в тени от ослепительных вспышек фотокамер и назойливых репортёров. Ему, в общем-то, нравилось одаривать мир своей знаменитой, безупречной «вампирской» улыбкой — это было частью образа, долга, даже удовольствия. Но иногда, глубоко внутри, он уставал от этой постоянной необходимости блистать, и тогда ему хотелось беречь улыбку, тратить её скупо, лишь на тех немногих, кто был этого действительно достоин.       В его собственном, шутливом «рейтинге пенсионеров», который он вёл мысленно, почтенный дедушка Джордж Бакет прочно занимал первую, безусловную позицию. Остальные располагались где-то там, позади, без чёткой иерархии — Ветос не утруждал себя скрупулёзным распределением мест. Это было неважно. Куда больше его занимали сами беседы с этим стариком.       Служба в армии никогда не была для Ветоса чем-то обременительным; напротив, тот год показался ему занятным приключением. Главным образом потому, что его, как и других молодых аристократов его круга, определили в особое, привилегированное подразделение. Их всегда отделяли от обычного народа, что было привычным, почти естественным порядком вещей. Однако даже в этих тепличных условиях он впервые познал прелести жизни впятером в одной комнате с единственным, увы, санузлом. Опыт этот, будучи чрезмерно любопытным, повторять он не желал. И потому с особым, почти детским жадным интересом он допытывал мужчину старой закалки о настоящей, суровой армейской жизни. Его забавляло и даже восхищало то, с каким одинаковым презрением Джордж относился ко всем, кто не удовлетворял его, будь то высшие или низшие по званию. Под его руководством младшие и вовсе постоянно ловили подзатыльники, раздаваемые с беспристрастностью, бесконечные наряды вне очереди, грубый, не терпящий возражений тон. Ветос всегда хихикал, слушая эти истории, и пытался представить себе существование тех несчастных мальчишек под командованием Бакета. Но с годами он уже давно и с некоторой горечью осознал непреложную истину: он никогда, даже в своём богатом воображении, не сможет по-настоящему представить себе жизнь того, кто рождён хоть на ступеньку ниже его собственного незыблемого статуса.       Он часто, в тишине собственных мыслей, обращался к себе с вопросами о тех людях, в чьи обители наведывался под знаменем благотворительности. Занимался он этой деятельностью не по зову сердца, сострадающего чужой боли, и не из-за глубокого, подлинного интереса к тяжко больным, сиротам или тем, кто потерял кров над головой. Побудительной силой служили иные, куда более личные нужды, среди которых немалую долю занимало желание соответствовать — ибо его друг Родион искренне, с трогательной наивностью жалел этих людей, подобно чистейшему ангелу, и жертвовал им чуть ли не половину своего немалого дохода, что Ветос, при всей своей проницательности, считал некоторой слабостью, нежели добродетелью. Но именно эта слабость привлекала его внимание настолько, что вот уже много лет он и Волков неразлучны.       Минут через пятнадцать после того, как Лазари и Лисса скрылись за дверью, он ощутил, как в глубине его груди что-то холодное и тяжелое сжалось в болезненный ком. Сердце, обычно бьющееся ровно и почти неслышно, вдруг забилось с резкой, неистовой силой, словно отчаянно пытаясь вырваться из внезапно ставшей тесной клетки рёбер. Зрачки его, будто реагируя на внутреннюю, невидимую вспышку паники, моментально сузились до двух булавочных головок. С ним происходило нечто чуждое. Состояние, в котором трезвый рассудок начал терять власть над нарастающими ощущениями. Чувство беспокойства, зародившись как слабый отзвук, стало стремительно набирать мощь, накатывая на него всё новыми и новыми волнами мучительной, необъяснимой тоски, пока примерно через пять минут он, почти не отдавая себе отчёта в действиях, не вырвался на улицу.       Из низкого, свинцово-тёмного неба только начинали падать первые редкие, тяжёлые капли предвещающего ливень дождя. Не обращая на них внимания, Ветос с дрожью в пальцах извлёк из кармана телефон и набрал номер Лиссы. Почему-то в его смятённом сознании укоренилась мысль, что корень его внезапной тревоги непременно должен быть связан с Лазари. Его драгоценной Лазари.       В висках пульсация, совпавшая с долгими, тянущимися гудками в трубке, становилась всё более яростной, превращаясь в глухой, навязчивый стук. Сердце же, подчиняясь какому-то дикому, неведомому ритму, клокотало и металось в груди, предаваясь едва ли не страстному, отчаянному танцу. Он уже собрался нажать кнопку вызова во второй раз, когда экран телефона внезапно озарился — на нём высветилось имя «Лис». Её голос, прозвучавший в наступившей тишине, ударил по его слуху неожиданностью, и в первом же её слове, в самой интонации, угадывалось нечто такое, от чего кровь в его жилах, казалось, остановилась на миг, прежде чем хлынуть с новой силой…       Ветос почти никогда не чувствовал волнения. Никогда. Что бы ни случилось, он всегда оставлял место задорности, веселью, под которыми не было видно его чуткого всепоглощающего контроля. Но сейчас внутри него что-то невероятным образом сдвинулось. Он ощутил, вдруг, что просчитался. Ощущение просчёта не настигало его. По крайней мере не такое явное. Ветос заботился о своей дочери даже лучше, чем о себе, она постоянно прибывала под наблюдением. Если не его, то наблюдением слуг или её матери…       Он опустил телефон, и длинные пальцы, обычно такие цепкие и уверенные, разжались сами собою, едва не уронив дорогую безделицу в грязь. Он уже не слышал шум усилившегося дождя, но понял, что глаза его застилает пелена воды, хотя, он уже не был уверен, что это дождь стекает по его фарфоровым щекам.       — Ветос! — услышал он и, повернув голову, увидел, что из дома выглядывает Филл. Бакет собирался было сказать, что-то ещё, но вовремя замолчал. Его лицо приняло выражение оцепенения и покорности. Ветос часто видел такую перемену, но до сих пор не понял от чего это некоторые так начинали на него смотреть, ведь он пока что не злился. Его лицо было просто-напросто серьёзным. Или же нет?       Мысль Мимингер, такая ясная и стремительная, секунду металась, словно бы тигр, которого браконьеры только загнали в клетку, цепляясь за стальные прутья. Когда эта секунда прошла, привычный анализ тут же наложился на сказанные Лиссой слова. Он быстро разложил всё по полочкам, нашёл виноватого — роль эту он уже отвёл женщине, — но из щелей между логическими построениями уже лез чёрный, вязкий, неприятный животный ужас. Это было что-то, что пока мужчина не чувствовал. Что-то, что было связано и с любовью к дочери, и с чувством вины с ответственностью. Недоглядел, недодумал, слишком расслабился, безответственно отнёсся, доверил не тому. Привязанность к дочери, которую он лелеял в себе как самое драгоценное и одно из единственных подлинных своих чувств, вдруг предстала пред ним не источником гордости или радости, а беспокойством, ощущая это как пробоину в крепкой дамбе.       — Да? — пришёл Ветос в себя, улыбнувшись Филлу.       Мужчина ещё секунды три стоял, бегая глазами по фигуре высокого Ветоса, а после посмотрел наверх.       — Дождь же идёт. Быстрее в дом.       И ведь действительно, шёл дождь, белая чёлка уже прилипла ко лбу, а Мимингер, всё ещё находясь в мыслях, не замечал этой перемены. Он быстро нырнул в дом, объявив:       — Там Лисса и Лазари попали под дождь, — он снял с вешалки чёрное пальто. — Мне нужно забрать их. Приятного вам вечера! — улыбнулся Ветос во все свои белые зубы, блеснув клыками и, выслушав прощания, снова вернулся на дождливую улицу. В несколько прыжков он преодолел лужи и вышел за забор. Машина была открыта, он быстро сел внутрь, завёл и после вжал педаль газа в пол.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      Урбен Штольц — учитель Ветоса по биологии, химии и юриспруденции. Эта фамилия давно была «закреплена» за семьёй Мимингер. Ввиду сложившихся традиций, разумеется, не более. Ветос был на шестнадцать лет младше своего учителя. Сам же Урбен всю юность (и старший возраст) возился с маленьким неугомонным наследником. Хоть Мимингер всё давалось с невообразимой лёгкостью, нужно было ещё заставить белокурого мальчугана сидеть на месте. Даже в шестнадцать лет попытки Ветоса сбежать с занятий не прекращались, а в большинстве случаев это был блистательный успех. Гувернёры за это злились, но Штольцу это очень даже нравилось. Наследник знаменитой семьи напоминал ему самого себя в детстве, когда он, узнав, что его знатная семья врачей и адвокатов «на поводке» у какого-то наследного герцога, решил забросить учёбу и стать позором семьи, чтобы ни один герцог или маркиз не взял его на работу. Но судьба сыграла с ним злую шутку: он очень любил медицину и просто не мог отказать себе в удовольствии изучить всё досконально. А к двадцати четырём годам его отправили работать гувернёром в семью герцога Мимингер. Именно за этой семьёй и была закреплена его фамилия, а потому Урбен ожидал этого.       Мимингер славились своей невероятной родословной и талантливыми детьми. Его ученик — Рассвет Анорион де Мимингер — сразу же поразил его во всех смыслах. Во-первых: ему было семь, а он уже изучал биологию не на каком-то базовом уровне, а на уровне школьной программы средних и почти старших классов. Во-вторых: он проявлял интерес к химии. Но ещё более удивила Штольца то, что мальчик мог поддержать разговор со взрослым и не заскучать. Из интереса Урбен начал провоцировать ребёнка. Он заговорил о том, что не хочет обучать какого-то мальчишку, на что Рассвет вполне спокойно отреагировал и сказал: «Вы не пожалеете об этом.» С тех пор, непонятно под воздействием каких сил, Урбен Штольц стал «нянькой» для Рассвета и действительно не пожалел.       Шестидесятидвухлетний врач стоял на краю крыльца с раскрытым чёрным зонтом в руках. Он уже подозревал в каком состоянии приедет его милый ученик, а потому готов был его успокоить. Конечно, он уже был не в том возрасте, чтобы с ходу приструнить Ветоса, но и сам Рассвет вырос из того возраста, когда его должны останавливать, если повезёт, пятеро. При всей сложившийся ситуации, мужчина верил в Ветоса и в то, что он спокойно перенесёт случившиеся. Тем более, ничего-то толком и не произошло.       Когда Урбен уже собирался уходить из клиники, ему в слезах позвонила Лисса и заговорила тонко что-то о том, что Лазари сбили, а вместе с ней и какого-то парня. Мужчина, конечно, отреагировал быстро. Профессия такая всё-таки. Не прошло и трёх минут, как он уже был на Черри Стрит, параллельно пытаясь дозвониться Ветосу, но тот не брал трубку. Он уже понимал в каком состоянии будет Мимингер, а потому подготовился к эмоциональным всплескам мужчины.       Урбен очень любил Рассвета. Души в нём не чаял. Мальчик рос без стеснения, без зажатости, но при всё при этом у него были те самые манеры, что есть только у истинных аристократов в крови, с тем самым чувством такта и какой-то особо уловимой пафосностью, не присущую другим наследникам голубых кровей. Он являлся этаким эталоном аристократии, примером и для подрастающего поколения, и для старшего. Хоть его семья и была приближена к короне, являясь, по сути своей, второй королевской семьёй державы, именно Рассвет наладил отношения с Мадже́дзор.       Мимингер и Маджедзор видели долгое время друг в друге соперников. Так оно и было, потому что в Империи и за её пределами по большей части говорили именно о первых, чем о вторых. Это было связано с тем, что Их Высочества и Их Королевские Величества, что находились на престоле, предпочитали не быть в близких дружеских отношениях с главами других стран. Оно и не удивительно, ведь система пэрства работала без сбоев: сохранились старые традиции, а также множество норм и этика. С кем правящая семья имела действительно хорошие отношения — Франция и Германия. Ходили слухи, что это из-за того, что жена короля Франции тайно ложилась в постель с королевой Филиппой Маджедзор, а после — бегала к мужу своей любовницы пока тот был жив… Всё это было покрыто тайной, которую от скуки аристократия Франции (та, что проживала в Версале) сама себе и придумала. По правде говоря, слух этот был ничем не обоснован, как и почти все слухи. На самом же, дело было банально в том, что кто-то как-то раз написал такую шутку. А люди взяли и восприняли это всерьёз. Как итог — грязные слухи о семьях, которых ничего не связывает, кроме тёплых дружеских отношений. Правда вот, в это верят только те, кто хочет верить.       Возвращаясь к Мимингер, нужно упомянуть, что заслуга сближения семей ошибочно отдана Рассвету. Он всего лишь показал на публику их взаимодействия. В реальности же, ещё у прадеда Рассвета, Николаса Артура де Мимингер, имелись прекрасные отношения с сыном Этельрэда Маджедзора — Робином Маджедзором. А если капнуть ещё глубже, выяснялось, что Мимингер и Маджедзор и вовсе были родственниками. Таковыми они являлись по брату прапрадеда Рассвета. Брата этого прапрадеда звали Беатрис. У того родился сын Себастьян, а у Себастьяна родилась дочь Елизавета Беатрис. И мало того, что эта самая Елизавета Беатрис поддерживала тесную связь с прабабушкой Ветоса, она ещё и вышла за Элиот Маджедзор, а внуком их как раз и стал Робин.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      В клинику Ветос приехал быстро. Там, на массивном крыльце с большим чёрным зонтом стоял невысокий мужчина, заложив одну руку за спину. Иногда морось всё-таки попадала на его лицо, и ему пришлось сощуриться, вглядываясь в подъезжающую машину, но где-то в подсознании он уже знал — это приехал его «любимый мальчик», как он тайком называл его лишь в своих мыслях.       Высокий тёмный силуэт выскочил из машины, хлопая дверью. Урбен медленно, ступень за ступенью, начал спускаться навстречу. Ветос не то, чтобы бежал, но его широкий и резкий шаг говорил о том, что он спешил и даже переживал, что было для него крайней редкостью и роскошью для тех, кто увидел бы это. Такой шаг, обычно, не предвещал ничего хорошего. Штольц не отшатнулся — лишь чуть выдвинул зонт вперёд, чтобы прикрыть от надоедающих капель мужчину. В нос врача сразу вонзился запах табака, морозной свежести (этот же запах исходил и от дочери) и чего-то древесного со сладковатой ноткой.       Урбен знал Рассвета как облупленного, но этот взгляд — совершенно неравнодушный — он видел в жизни только однажды. Несмотря на все шестьдесят два прожитых года, он боялся не взгляда Ветоса, а того, что за ним последует, тех поступков, на которые этот человек был способен, когда ему становилось не кристально всё равно на всех и вся кроме себя и тех, к кому он проявлял чувство любви. В сознании мелькнула мысль: «Сейчас он обвинит во всём Лиссу, а после сделает с ней что-то.» Урбену не хотелось веровать в эту свою догадку.       Ветос, стоя на ступень ниже, всё равно возвышался над ним. Он глубоко и горячо дышал, и пар от его дыхания оседал на стёклах очков Штольца, заволакивая мир мутной плёнкой. Он ждал ответ. Ждал, как хищник в засаде, готовый в миг сорваться с места и впиться когтями в добычу.       — Не терзайся так, Рассвет, — помотал головой Штольц. — Лазари очнулась. Всё в порядке. Ждёт тебя.       Несколько секунд Урбен ощущал тяжёлое горячее дыхание на своём лице, а затем услышал быстрые хлюпающие шаги сначала сбоку, а потом позади. Фонари, до этого скрытые тёмным силуэтом, ударили в глаза ярким светом. Он чуть зажмурился, стараясь снова привыкнуть к окружению. Всё произошло так быстро. Он не ожидал такой стремительной развязки.              Малая часть персонала, что работала в ночную смену, все, как один, оглядывались на ритмичные, будто бы солдатские шаги. Прямая походка Мимингер не могла оставаться без внимания. Выверенная и отработанная по всем аристократическим стандартам, она всегда выделялась. Каблуки стучали по кафельному полу, отдаваясь эхом в длинных стерильных коридорах.       Ветос знал куда идти от того, что для его фамилии в этой больнице выделялась отдельная палата. Хоть он, а уж тем более Лисса или Лазари, бывал тут не часто, палату использовал для своих личных целей, храня там некоторые препараты, что Штольц ему любезно предоставлял. А вот для чего они ему были нужны — сам Ветос всегда умалчивал.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      Лисса пребывала в неопределённости, не будучи в силах предугадать, какие последствия повлечёт за собой произошедшее. Её задача заключалась исключительно в наблюдении за Лазари — не более того. Ничего сверх невыполнимого. Однако в свете той душераздирающей драмы, что обрушилась на Маргариту, её сознание непрестанно, против воли, уносилось в прошлое, застревая во вчерашнем дне с упорством, граничащим с наваждением.       Сутки назад Маргарита Бианчи, с глазами, воспалёнными от слёз, и голосом, прерывающимся от едва сдерживаемой дрожи, исповедовалась перед Лиссой. Она поведала, что её супруг, тот самый, в чьей верности она была убеждена с абсолютной, почти наивной несомненностью, оказался ей неверен. И изменял он, что было особенно горько и унизительно, не с какой-нибудь юной, неопытной девчонкой, как то́ водилось в их кругах для мимолётного развлечения, а с женщиной, которая была на пять лет старше её самой. Это была супруга некоего малоизвестного маркиза, владевшего парой-тройкой невзрачных хостелов. Вид у Бианчи был растерзанный, уничтоженный, её натура, обычно столь яркая и собранная, казалось, рассыпалась в прах. Она признавалась, что это предательство стало, пожалуй, самым сокрушительным ударом в её жизни. Даже боль от отречения собственных родителей, некогда казавшаяся апогеем страдания, не преследовала её с такой удушающей силой. Она втайне именовала это «чистой любовью» — хрупким, редким и безусловным чувством, которое теперь лежало бесполезными осколками.       Лисса и не заметила, когда обычно во всём послушная и предупредительная Лазари внезапно решила перебежать дорогу. Прийти в себя её заставили лишь свист пронесшейся фуры, что нарушала правила дорожного движения в этом городе, двигаясь на слишком большой скорости.       Сначала женщина застыла в испуге. В её голове за мгновение появилось по меньшей мере десять сценариев развития событий. И все они были только об одном: как сообщить Ветосу об этом. Она стояла неподвижно, прижав кончики ледяных пальцев к дрожащим, потерявшим цвет губам, в то время как на её ресницах, словно тяжёлые бусины, начинали блестеть и набухать первые, ещё не пролитые слёзы.       От этого оцепенения её вырвал лишь подъехавший Штольц. Как выяснилось, в паническом помутнении она совершенно не отдавала себе отчёта в собственных действиях и даже не помнила, что сначала набрала номер клиники, и лишь затем — мужа.       Хотя память об этом была стёрта адреналином, её ноги, ватные и непослушные, всё же понесли её к тому месту, где молодой человек в своих объятиях сжимал девочку. Они вдвоём были перепачканы — попали в лужу, когда падали. Юноша что-то кряхтяще прошептал и с трудом приоткрыл глаза — видимо, он ударился либо головой, либо боком. Лазари же продолжала лежать без движения неестественно бледная. Лисса рухнула на колени. Не обращая никакого внимания на стоны юноши, она с почти животной силой высвободила дочь из его ослабевших рук, прижала хрупкое тело к своей груди, и тут уже слёзы хлынули неудержимым потоком. Её мысли, закольцованные и панические, крутились лишь вокруг одного: что же теперь сделает с ней Рассвет Мимингер? Неразбавленный ужас накрыл её с головой, как удушающее одеяло. Она перевела взгляд на затянутое небо и ей показалось, что в этот момент небеса скорбели именно по её судьбе.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      Молодой человек раздумывал над сложившейся ситуацией на протяжении добрых минут двадцати.       Всего сутки назад он приземлился в аэропорту, вернувшись из Индии, и теперь, в минимальной перспективе, пребывал в полнейшем недоумении относительно того, как распорядиться внезапно свалившейся на него крупной суммой. В максимальной же перспективе он и вовсе не мог постичь цепь событий, приведшую его сюда: как получилось, что спасение какого-то чужого ребёнка — поступок, в общем-то, мгновенный и инстинктивный — обернулось тем, что он теперь валяется в одной из лучших частных клиник Империи. Вернее будет сказать, он понятия не имел зачем его, человека, что больше походит на бродягу, вообще сюда привезли.       Когда он, наконец, открыл глаза, его встретил приглушённый, мягкий свет бра, а взгляд, скользнув вниз, с ужасом обнаружил капельницу, что ему поставили. Что-то неизвестное медленно и неумолимо просачивающееся в его вену, вселяло страх — что именно теперь входит в его кровь, он не знал, а желания пошевелиться и проверить это не было вовсе. Тело отзывалось тяжёлой, усталостью, накопленной за прошедшие несколько месяцев лихорадочной деятельности и новых эмоций.       Этого молодого человека звали Вильям Вонка. Юноше только в прошлом году минуло семнадцать — возраст, когда большинство его сверстников ещё только мечтают о первых самостоятельных шагах, — а он уже успел не только основать собственное дело, но и добиться впечатляющего успеха для начинающего кондитера и предпринимателя. И что немаловажно — в Дримроссе. Обычно таких, как он, выскочек и одиночек, в этом городе, «убирали» почти моментально: либо более успешные конкуренты, прочно встроенные в систему и работающие во благо аристократических домов, либо те, кто находился под прямой защитой какого-нибудь графа или маркиза. Либо, наконец, просто те, кому новички могли чем-то ненароком помешать. К первой категории Вильям, безусловно, не принадлежал. А вот почему он избежал участи второй, оставалось для него загадкой. Возможно, исключительное качество его продукции и лестные отзывы в газетах сыграли роль своеобразного щита. Вспоминая об этих статьях под мерное капание раствора из капельницы, юноша почувствовал, как на его загорелых щеках выступил лёгкий румянец, а на губах расплылась глупая, совершенно не соответствующая обстановке, но искренняя улыбка.              Ещё когда парню было пятнадцать—шестнадцать лет, дотошные репортёры, уловившие первые, смутные слухи о его необычных способностях, начали буквально охотиться за ним на территории учебного заведения. Они ловили его в переходах между корпусами, устраивали засады у выхода, делая при этом спешные, неудачные снимки — со сбитым светом, с нелепыми ракурсами, лишь уродующие, а не прославляющие образ. Но дело было даже не в этих технических мелочах. Самого́ подростка угнетало и раздражало это постоянное, навязчивое внимание, эта почти что слежка, которую обычно устраивают за признанными знаменитостями, а не за учеником. Такому ажиотажу, к слову, не подвергался даже сын известного Серебряного графа, учившийся в тех же стенах, хотя, как правило, именно отпрыскам аристократических семей доставалась львиная доля общественного интереса. Вильяму претила сама мысль о жизни под нескончаемым, оценивающим взглядом посторонних. Столкнувшись с этим давлением, он избрал простейшую тактику: перестал появляться на глаза. Интерес прессы к мальчику пропал, а потому его быстро оставили. Вспышки камер сверкали только на массовых мероприятиях (на них он тоже старался не появляться).       Так, обучения Вонки кондитерскому искусству прошёл, относительно говоря, без существенных внешних помех. Он экстерном, с поразительной для его возраста лёгкостью, завершил университетскую программу, удостоившись при этом пары престижных грантов — один на дополнительное обучение, другой на открытие своего дела. Примечательно, что оба гранта были учреждены и выданы от имени самой Империи, что служило безмолвным, но весомым знаком отличия. Приглашения продолжить образование сыпались на него из-за границы: Китай, Германия, Франция, Соединённые Штаты — каждая страна была готова распахнуть перед ним двери. Однако молодой человек, уверенный в своих силах и считавший, что и так превосходит в мастерстве иных профессиональных кондитеров, не счёл нужным тратить на это дополнительное время. Эта самоуверенность, подкреплённая несомненным талантом, и привела к тому, что в семнадцать лет он оформил индивидуальное предпринимательство. И именно тогда, на пороге самостоятельного плавания, он в полной мере столкнулся с суровыми, не учтёнными в учебниках, трудностями реального бизнеса.       Вильям рос совершенно не глупым парнем. Он прекрасно знал цену деньгам, а уж тем более, как эти самые деньги зарабатываются. Он с таким упоением рассматривал свои первые заработанные сто фунтов, что хотел даже поставить их в рамочку, но воздержался и потратил их на новую одежду. И как же ему было обидно, когда на следующий день одна из девчонок, что училась вместе с ним, желая привлечь его внимание, измазала его рубашку в красном красителе. Тогда для Вильяма это была целая трагедия. Он пол ночи в общежитии пытался отстирать рубашку, но тщетно. С тех самых пор он недолюбливал ту девочку, а ещё больший ужас в него вселяла мысль о том, что он испачкается.       Почему же его преследовали репортёры? Всё было просто: несмотря на то, что молодой человек и близко не был наследником даже борона — чего уж говорить о высших статусах, — ему был дарован недюжинный интеллект. И не только в кондитерском деле, коему он жаждал посвятить всю жизнь. Вильям прекрасно был осведомлён в инженерии и физике. Преподаватели даже подмечали его нездоровую любовь к этим дисциплинам. Он всё старался выдумывать какие-то изобретения и не всегда они упрощали жизнь. Часто ему говорили: «Велосипед уже давно изобрели!» Он всё равно изобретал свой «велосипед». Для него это, кажется, было вопросом принципа, спортивным интересом.       Трудности, что начали преследовать молодого человека на каждом шагу сначала были не столь сложными: неправильно в спешке закрепил механизм, не досчитал, сколько требовалось сахара на месяц, переоценил себя. Хоть деньги ему его ИП стало приносить сразу, а выплат хватало, и то, и то быстро заканчивалось. Все его маленькие ошибки выливались в немаленькие суммы, что быстро разоряли его.       Когда его кантора уже работала успешно, сам он жил в грязной комнатушке подвала рядом с мастерской какого-то старого пьяницы башмачника-прислуги, что снимал за сто тридцать фунтов у этого же старика. Все его сбережения и прибыль уходила на зарплаты, на закупку сырья и покупку новых деталей для ломающихся механизмов. Иногда молодой человек даже ночевал в своём же цеху, ведь он сам сокращал персонал, дабы сэкономить деньги, но при этом жертвовал своим здоровьем для того, чтобы сделать партию товара. Днём после таких ночей он стоял за кассой. Мало кто узнавал его. Из поджарого юноши он за полгода благодаря стрессу стал вялым и болезненным. Но тем не менее, он был счастливым. Счастливым настолько, что его низшие условия жизни казались ему сущим пустяком.              Парень приподнялся на локтях, осматриваясь. Это была обычная больничная палата без каких-либо излишеств. Лежал он один. Он невольно протёр глаза, когда увидел, что́ было написано на пакете с лекарственным препаратом. «Витаминный комплекс» — гласила надпись, которой ранее он так ужаснулся. Что бы там ни написали, Вильям всё равно вытащил иглу из руки. Он так и чувствовал, что за эту тонизирующую процедуру ему нужно будет платить из своего кармана. А он этого не хотел. Не то, чтобы он не мог. Скорее, наоборот.       Прошло минут двадцать, а он всё лежал один. Как оказалось, палата была заперта снаружи. Как он понял, что лежал в частной клинике? Окна его корпуса очень удачно выходили прямо на крыльцо, где была подсвечена надпись «Stolz and partners». Эта клиника обслуживала членов двух королевских семей и многих аристократов. От этого Вильяму становилось дурно. Его заперли в месте для аристократов в поздний час. Самое удивительное было то, что его вещи остались при нём. В том числе и чек на огромную сумму. Он это число даже в уме представлять боялся, не то, что тратить.       Когда в начале июня у молодого человека практически не осталось денег на собственную жизнь, тогда ему пришёл заветный шанс: у него заказал построить дворец аристократ. Да не просто аристократ, а один из наследных принцев Индии!       Вильям помнил это так, как будто бы это было минуту назад. В тот день у молодого кондитера разболелась голова от нескончаемого гула машин.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

Начало июня 1998

      Вильям не спал уже как третьи сутки. Он наслаждался тем, что закрывает глаза чуть больше, чем на пять минут и уже видит в темноте пробивающиеся через его упрямство и трудоголизм сны. Благо, в его магазине, как всегда, было много народу, и он просто не мог уснуть из-за потока клиентов. Ему постоянно приходилось пополнять товары, следить за тем, чтобы всё было хорошо и сверху — в зале для покупателей, — и снизу — в подпольном помещении магазинчика, — где он оборудовал свой маленький, и пока единственный, цех. В очередной раз его окликнули с этажа магазина. Он, перешагивая одну ступеньку, быстро оказался наверху.       — Что случилось? — спросил он, осматривая полное людей помещение. Мало ли, кто-то стойку уронил или у кого-то есть вопросы лично к нему. Но работница кивнула на иностранца. Это был мужчина индийской наружности, загорелый. В ушах у него было по несколько проколов. Золотые серьги так и подчёркивали его тёмный цвет кожи.       Шервани господина из Индии с воротником-стойкой украшала золотая вышивка. Он держал соединённые руки впереди, не давая шарфу на них упасть или соскользнуть.       — Приветствую, — сказал он с акцентом, которого Вильям ещё не слышал. Парень в целом слышал мало акцентов, потому что в основном не контактировал с иностранцами. — Вы Вонка? — спросил мужчина, осматривая, по его мнению, мальца. Иностранец ожидал увидеть не усталого исхудалого высокого мальчишку, а вполне себе дородного молодого господина. Его ожидания тут же треснули, когда Вильям кивнул.       — Вы желаете что-то приобрести? — спросил молодой человек, снимая рабочие перчатки. Он упёр предплечья в стол, придавая обзору свои длинные пальцы без каких-либо колец, говорящих о его статусе. Иностранца это смутило, но он, как полагает по этикету, вида не подал.       — Да, — подумав, ответил мужчина, но в его положительном ответе звучало замешательство.       Иностранец был раза в два шире Вильяма в плечах. И одет он был дорого. Привыкший к тому, что в мире все следовали за имперской системой, Вильям сразу опустил глаза на открытые руки мужчины.       — У нас нет колец, как у вас, — сказал тот, когда поймал взгляд молодого человека на своих руках. — Но я служу одному важному сахибзаде, да будет вам известно.       Вильям так и напрягся. Мало того, что его магазин находился в Дримроссе — городе, где жили в основном аристократы, и почти каждый, кто заходил, так или иначе был приближен к какому-то графу или виконту, — так ещё и нарисовался тот, кто служил какому-то господину.       — Ко мне каждый день приходят подобные вам, — несмотря на всё напряжение, отозвался Вильям. — Не сочтите за грубость, но то, что «вы от принца» мне ни о чём не говорит. Позвольте мне узнать от кого, предоставить доказательства и какое такое важное дело ко мне имеется?       Внутри него всё так и замерло. Но должен же он был как-то держать лицо. По крайне мере, к нему не каждый день говорили лично, что служат сахибзаде.       Вильям даже не заметил, что с ними рядом всё время стоял парень. Он был слишком непримечателен. Просто ходил рядом и рассматривал витрины. Когда этот самый парень передал мужчине конверт, то вещицу тут же протянули Вильяму.       — Это мой охранник, — предвещая вопрос, пояснил иностранец. — Сам я раджа из брахманов. Меня зовут Раам Дасс.       Конверт Вильям принял и тут же вскрыл. Там было от руки написано весьма разборчиво:       «Здравствуйте, мистер Вонка!       Я Махараджа Понди Черри приветствую вас!       Возможно, мой дорогой Раам Дасс поверг вашу персону в шок или ужас, но, прошу вас, не беспокойтесь. Раам Дасс — мой юрист, что работает в индийском консульстве на территории Великой Британской Империи.       Я расскажу вам предысторию:       Не так давно, уважаемый мистер Вонка, моя бабушка — Абити Черри — решила навестить свою давнюю подругу — герцогиню Шерер. Возможно, вы знаете такую. Если же нет, это не имеет никакого значения. Куда важнее, что она угостила мою дорогую бабулю какими-то сладостями, что сразу пришлись ей по вкусу. Она решила прикупить сладости и своим внукам. Как вы поняли, я вхожу в число этих самых внуков. Не передать словами, насколько мне понравились ваши сладости. Признаться, я в первый же день съел и моё, и чужое, что привезла бабушка. Признаться, я думал, что в еде у меня нет ни пристрастий, ни слабостей, но, как оказалось, есть. Мне немного стыдно об этом говорить, но я признателен вам до глубины души за ваши неземные творения. Я ещё нигде не вкушал такой сладости, как у вас.       Прошу прощения, если моя просьба окажется для вас невыполнимой или даже оскорбительной, я пойму, если вы откажетесь. Я же у вас, наверняка, не один такой. В детстве, наверняка вы знаете, многие дети мечтают о странном. Так, я мечтал о большом шоколадном дворце! Ах, мне так неловко, дорогой мистер Вонка, но это правда. Я бы очень хотел, чтобы вы исполнили мою детскую мечту! Я не смогу забыть вкус вашего шоколада. Мне, кажется, физически плохо от того, что мне всё ещё не прислали ваших сластей.       Конечно, мистер Вонка, я щедро заплачу вам! Не скуплюсь на вашем таланте и ваших руках, что Господь щедро облил золотом!       Мой Раам Дасс, если вы согласитесь, всё расскажет вам. Я обеспечу вас всем, чем нужно. Вы будете жить в моём дворце и просить столько денег, сколько вам потребуется. Я слёзно прошу вас согласиться, потому что, что-то мне подсказывает, что только вы способны выполнить моё желание.       

С уважением

      

Махараджа Понди Черри из Аилонберт.»

      Когда Вильям завершил чтение письма, он медленно, с нарочитой обстоятельностью, поднял взгляд и вновь окинул фигуру Раам Дасса — с головы до ног, будто пытаясь отыскать в его осанке, в складках безупречной шервани хоть малейший изъян, как намёк на сон, на нереальность происходящего. Затем, не в силах довериться первому впечатлению, он вновь погрузился в текст, перечитывая каждую строку тщательно, вдумываясь в каждое слово.       Во время второго прочтения он украдкой, исподлобья, наблюдал за слугой, который в это время с видом искушённого критика обозревал выставленные товары. Его взгляд — лишённый и тени восхищения — скользил по коробкам и банкам так, будто перед ним были не изысканные сладости прославленные его же принцем, а жалкие остатки в облезлом придорожном ларьке. На губах Раам Дасса на мгновение застыла тонкая, едва уловимая гримаса отвращения, которую он, однако, тут же подавил, вспомнив, по-видимому, о своём высоком статусе посланника индийского принца и о необходимости соблюдать декорум.       — Так что, мистер Вонка? — раздался голос Раам Дасса, ровный и терпеливый. Вильям же в этот момент в третий, а возможно, и в четвёртый раз перебирал глазами знакомые уже строки, всё ещё отказываясь верить очевидному перед ним.       Пока его сознание цеплялось за слова письма, зрение механически фиксировало внешние детали: мягкая, дорогая бумага была обрамлена по краям изящным бордюром из индийского орнамента — стилизованными каплями с заострёнными концами, в которых при ближайшем рассмотрении угадывались хрупкие силуэты цветов и листьев. Ниже размашистой подписи принца красовалась круглая печать с изображением лотоса в центре. Её позолота, яркая и самодовольная, отбрасывала на бледное, застывшее лицо Вильяма беспокойные золотистые блики, будто насмешливо подчёркивая пропасть между отправителем и получателем.       Юноша, казалось, не расслышал вопроса. Он пребывал в своего рода столбняке, в котором смешались недоверие, ликующая радость, что разрывала его изнутри, робкая надежда и леденящий страх. Раам Дасс же, не сводя с него своих тёмных глаз, ожидал, если не незамедлительного, то, хотя бы, скорейшего ответа.       Вильяму с ощутимым трудом, будто преодолевая физическое сопротивление, удалось оторвать взгляд от ослепительной печати и медленно, неуверенно перевести его на лицо раджи. В этот самый момент опытный взгляд Раам Дасса с тревогой отметил несколько тревожных деталей в облике молодого человека. Во-первых: его худоба носила не просто стройный, а изможденный, почти болезненный характер, проступая острыми углами под рабочей одеждой. Во-вторых, и это было куда заметнее: краска, и без того небогатая на его щеках, полностью отхлынула, оставив кожу мертвенно-бледной.       — Всё в порядке? — голос мужчины прозвучал мягко, без напора. Сначала слова сорвались на родном хинди, но он мгновенно осекся, поймав себя. — Вам нехорошо?       Вильям не ответил. Он застыл на месте. Его бледные сухие губы слегка приоткрылись, но не для того, чтобы произнести слово, а будто для беззвучного, недоуменного выдоха. Глаза, широко распахнутые, утратили всякую осмысленность, превратившись в два стеклянных, непроницаемых диска, отражающих лишь блики потолочного тёплого света.       — Мистер Вонка? — вновь донесся до него голос, на этот раз более настойчивый, но звучал он уже не так чётко для парня.       А затем в глазах у Вильяма всё потемнело. Пропали и золотая печать, и оценивающий взгляд раджи, и знакомые очертания магазина.       Не повезло в тот миг молодой работнице, девушке лет двадцати с небольшим, которая в это время, стоя на невысокой стремянке, аккуратно сортировала банки на верхней полке. Она лишь услышала глухой, мягкий звук падения, обернулась — и в следующее мгновение на неё, сбивая с ног и опрокидывая стремянку, обрушился весь вес её собственного, внезапно потерявшего сознание, работодателя.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      Мысли Вильяма, плывшие по дождливым улицам к полученным деньгам, новому просторному жилью и вкусной еде, были вырваны с корнем скрежетом в замочной скважине, что заставил его резко обернуться на звук. В полумраке палаты горели два ледяных осколка — голубые глаза. Они приковали его к месту и не отпускали даже тогда, когда их владелец, отбивая чёткий ритм каблуков, который резал, как набат по слуху парня, стремительно пересек комнату. Вильям вжался в подоконник, инстинктивно съёжившись. И только когда мужчина остановился, на него обрушилось осознание. Лицо мужчины. Он знал его. Это был тот, кого прозвали в прессе «Ангелом сердец». Рассвет Анорион де Мимингер — человек, что стоит вровень с королевской семьёй, не являясь королём или принцем. Зато он был первым Платиновым герцогом.       Но экран и бесконечные фотографии в газетах были жалкой пародией и блёклой тенью оригинала. Свет фонарей, что падал с улицы в окна палаты подчеркнул резкость черт, холодный отсвет платиновых прямых волос, что сейчас почему-то были мокрыми. Чёлка, что обычно падала на его правый глаз, сейчас была небрежно зачёсана назад, обнажая его лоб. Только вот сейчас этот человек совсем не походил на ангела. Совсем нет. Он смотрел на Вильяма голодными глазами. Парень разомкнул было губы, но изо рта вырвался только восторженный выдох. Обычно, девушки вздыхали так при виде красивого молодого человека. Безупречность мужчины била по сознанию Вильяма. Она казалась почти физической и осязаемой. Человек перед ним был воплощённой легендой.       Следом на него накатило что-то гнетущее и унизительное: осознание своего бренного естества рядом с этим сияющим совершенством. Его поношенная рубашка, штаны на подтяжках как будто бы омрачали чистоту того, кто стоял перед ним. Или напротив подчёркивали величие. Герцог одним своим присутствием заполнял палату, делая из неё не просто комнату, а конуру, в которой Вильям был мелкой шавкой. Словно бы прямо сейчас хищник смотрел на него. Только вот в глазах Ангела сердец парень не видел кровожадности или какого-то отвращения. Это был просто очень внимательный и пронзительный, взгляд.       — Это ты девочку из-под колёс спас? — тихо спросил мужчина, по-птичьи поворачивая голову. Он смотрел только в напуганные глаза Вильяма и требовал от него того же.       — А?.. — сдавленно вырвалось у Вильяма.       — Боже, да этого беднягу сейчас удар хватит, — услышал Вильям около старческий голос и в полумраке увидел, как низенький врач осматривает капельницу. — Опаньки. А вы чего это аскорбинку не докапали, молодой человек? Али у вас сон настолько восстанавливающий, что вы час поспали и всё?       Фиалковые глаза кондитера метались от одного к другому, пытаясь понять хоть что-то.       — Капельницу не докапал? — медленно спросил Рассвет, поворачиваясь к врачу.       — Да, представляешь. Чуть меньше половины осталось, — ответил старичок, разводя руками. — Вот же… молодёжь. Всё для них делаешь, а они…       Мужчина всё так же медленно повернулся к Вильяму снова. Парень опять весь сжался, как воробей на морозе или как заяц при виде волка. Рассвет скрестил руки на груди и снова с ног до головы, прищурившись, оглядел молодого человека.       — Почему не докапал? — спросил он, явно ожидая ответа вразумительного. Но, увы. Он его не получил. Вильям всё так же стоял и ошарашенно глядел на представителя короны. — Ну вот, — кивнул головой Ветос. — Заторможенность ума — явный признак недосыпа. Да, Штольц? Или ты головой сильно ударился?       Удивительно, как повезло сейчас Вильяму столкнуться и с представителем власти, и с тем, кто эту самую власть лечил.       — Ветос, да отойди же от него. Ты не видишь? Он в шоковом состоянии от твоего вида. Или ты думаешь, к нему каждый день только и захаживают Маджедзоры да Горберты?       Вильям так и стоял у окна, не смея произнести ни слова. Рассвет тоже не изменял себе: всё так же глядел, приподняв подбородок. Его тонкие светлые брови, что было едва заметны на светлой коже, сдвинулись к переносице. Только выражение лица мужчины говорило о том, что он о чём-то задумался.       Рядом возник Урбен Штольц. Нет, он возник не внезапно. Он предварительно семенил к парочке и что-то бубнил, но для Вильяма показалось, что это было именно внезапно.       — Молодой человек! — обратился к нему врач, что подошёл даже ближе, чем беловолосый. Он пощелкал пальцами рядом с лицом кондитера, заставив того дрогнуть и отстраниться ближе к окну. — Реагируете. Это хорошо. Прошу, присядьте на кушетку. Я вам новую аскорбинку дам.       Парень ещё секунд пять моргал, вглядываясь в лицо, на котором уже проступили старческие морщины. Говорил врач со слышимым придыханием. Рассвет же, откинув пряди, что выбились из его зачёсанных волос на глаза, резко развернулся и присел на стул, стоявший на углу комнаты. Он деловито запрокинул ногу на ногу. Руки так и продолжали лежать скрещенные у него на груди.        — Давайте, молодой человек, — поторопил Штольц кондитера. Он взял своими тонкими костлявыми пальцами парня за кисть и усадил на кушетку. — Как вы себя чувствуете? Головокружения нет? Что-то беспокоит? Есть не желаете?       Пока доктор расспрашивал его, то уже закатал рукав его рубашки. Несмотря на вид тонких ручонок, они были очень сильными. Вильям думал, что, если он шелохнётся против воли мистера Штольца, то тот скрутит его, но всё равно вставит уже приготовленную иголку.       — Всё хорошо, — наконец подал голос Вильям, взглянув снизу вверх на мужчину.       — Хорошо, хорошо, — кивал в ответ тот. — Слабость, быть может? Недомогание? Усталость?       — Да, немного усталости, — подумав, ответил Вонка. Он зажмурился, когда в него ввели иглу.       — Ну, со сном это пройдёт, молодой человек. Как вас зовут?       Тон Урбена походил на тон заботливого дедушки, что приехал к внуку. По крайней мере Вильяму хотелось так думать. Своего дедушки он никогда не имел, а очень хотелось.       — Вильям, мистер Штольц, — ответил парень и почему-то смутился. В этот момент он крем глаза заметил, что ледяной взгляд Мимингер снова устремились к нему.       — О! Как прекрасно, — улыбнулся мужчина. — Я вам знаком, — он заботливо закрепил иглу на его руке.       — Ещё бы, — продолжал в смущении говорить кондитер. — Вы же один из самых известных врачей в Империи.       Мужчина хмыкнул. Не понятно то ли от удовольствия, то ли своим мыслям.       — Молодой человек есть не хочет, случаем? Можем подать вам что-нибудь. У вас ведь явный недовес.       — Не надо, — покрутил головой парень.       — Штольц, подайте ему что-нибудь, — лениво бросил Рассвет, несмотря на слова Вильяма.       — Не стоит, Ваша Светлость, — тихо запротестовал молодой человек, явно смущаясь, но уже не просто от неловкости, а, скорее, от стыда.       — Стоит, стоит, — закивал Штольц, хлопая его по плечу. — Раз уж это распоряжение Ветоса, то стоит. Вы же не хотите расстраивать Его Светлость. Вы даже не представляете, какой он ранимый.       Вильям нахмурился. Только сейчас он задумался, почему Рассвета Анориона де Мимингер доктор Штольц называл не Рассветом, а Ветосом. Ещё и на «ты». В то время, как герцог обращался с врачом на «вы».       — Так… Сейчас на кухне мало персонала, — забубнил мистер Штольц. — Вам, молодой человек, принесут поке с лососем и… Хотите что-то из напитков или закусок?       Глаза Вильяма так и округлились. Он вспоминал, как его обслуживали в Индии и невольно зажался. Все те месяцы, что он провёл там, ему было неловко выбирать что-то из списка чудаковатых блюд.       — Чай, если можно, — опустив глаза, ответил он.       — Красный, чёрный, зелёный, белый?       — Чёрный, — быстро ответил парень.       Штольц пожал худыми плечами.       — Ветос, я отпущу Лиссу, хорошо? Лазари пока побудет в ординаторской. Или, если хочешь, могу ей тоже витаминку вколоть.       — Да, — кивнул Рассвет. — Можете Лиссе дать что-то для успокоения и хорошего сна. Ли тоже.       — Хорошо, — кивнул Штольц и оставил Рассвета наедине с Вильямом.       Имена, всплывшие между мужчинами в разговоре, говорили сами за себя. У Вильяма в голове сразу всплыли лица этих двоих: женщина с огненно-рыжими волосами, гимнастка Советского Союза, и хрупкая девочка, что всегда улыбалась и репортёрам, тем, кто её окружает. Она была Четвёртым принцем Великой Британской Империи. И тут в его памяти пронёсся образ девочки, которую он схватил прежде, чем в неё врезалась фура. Белые волосы, бледная кожа. Он тут же нашёл поразительное сходство с Рассветом.       — Вспомнил? — спросил герцог, медленно поднявшись.       — Ваша Светлость… Это недоразумение… Ваша дочь… — он осекся, увидев пристальный взгляд мужчины. — Её Королевское Высочество чуть не сбили. Я случайно проходил мимо и… — Вильям поджал губы, когда герцог остановился в метре от него и, не отрывая взгляда, вглядывался, словно бы оценивал, с какой стороны лучше разорвать юнца. Вильям, как по команде, подскочил и склонил голову.       — Аккуратно, — услышал парень над ухом и почувствовал осторожное касание тонких пальцев на своём локте. — У тебя же капельница.       Вильяма снова усадили на койку. Он захлопал глазами, уставившись на герцога.       — Ты сам цел? Не сильно ударился? Штольц сказал, что у тебя пальто было всё грязное. Сдал его кастелянше. Не знаю уж, что она с ним сделает.       Рассвет осторожно сел рядом с парнем, явно боясь напугать его. Вильям так и смотрел на него во все глаза, не в состоянии что-то ответить.       — Да не бойся так, — улыбнулся мужчина, легонько толкнув того в бок. — Я не злюсь на тебя, чтоб ты знал. И отчитывать тебя тоже не собираюсь. И деньги мне твои не нужны, если ты об этом думаешь.       — А зачем?.. — полушёпотом выдавил из себя Вильям. Он думал, что разговаривать с этим человеком во весь голос — неуважение.       — Поблагодарить, — пожал мужчина плечами. Он встал и медленно подошёл к окну. Холодный свет освятил его профиль. Вильяму показалось, что печаль омрачила красивое лицо с высокими выраженными скулами. Ветос завёл руки за спину и недвижимо устремил глаза на улицу, как будто бы стараясь там что-то или кого-то разглядеть.       — Могу исполнить какое-нибудь твоё желание, дать денег, — продолжал он, но голос его стал монотонным. — В конце концов, — мужчина повернул к нему голову и как-то грустно улыбнулся, — с хотел увидеть лично спасителя моей любимой и единственной дочери. — Теперь речь его была нежна и приятно завораживала Вильяма. — Ты же Вонка, да? — Рассвет развернулся к нему всем телом. Выглядел он по меньшей мере, как казалось Вильяму, властно, но не потому, что мужчина хотел таким казаться. Это величие уже сроднилось с ним и было его неотъемлемой составляющей. — Тот самый, что держит магазинчик?       Молодой человек медленно кивнул, смотря на него с разомкнутыми губами. Слишком велики были нахлынувшие от вида мужчины эмоции.       — Какая удача, — Рассвет по-птичьи повернул голову, прищуриваясь. — А я как раз на днях там был и спрашивал тебя. Ты уже закончил все свои дела в Индии?       — Да, — кивнул парень, а сам смутился от мысли, что герцог знал, где он находился. В добавок ко всему он купил у него в магазине что-то. Пьянящей радости не было предела и пока что Вильям силой выкинул из головы, зачем он вдруг понадобился самому герцогу Мимингер. Он хотел отдаться моменту.       — Понравилось? — мягко спросил мужчина, после чего получил робкий взгляд Вильяма и в них немой вопрос, который был рано или поздно ожидаем. — Просто спросил, — пожал плечами мужчина. — Нельзя?       Вильям помолчал с секунд десять и ответил:       — Понравилось.       Поняв по взгляду, что герцогу требовалось продолжение, он заговорил, с излишней осторожностью подбирая слова:       — Там жарковато, правда. Но в этом году какой-то аномальный холод. Всего двадцать девять градусов летом было.       — А ты там с лета? — поднял брови Рассвет.       — Ещё с середины июня, — кивнул Вонка, отводя глаза.       Говорить дальше он не хотел. Внутри крепким узлом сковывало чувство неправильности. Почему с таким оборванцем, как он, говорит Рассвет Анорион де Мимингер? Что он — Вильям — вообще делал тут, в лучшей больнице Империи? И как так ему повернулась удача спасти Четвёртого принца?       — Ясно, — кивнул Рассвет и опять отвернулся к окну.       В палате образовалась тишина. Для Вильяма она была нагнетающей. Будто бы сейчас ему вынесут смертный приговор. Но, с каждой новой секундой его опасения развеивались. Герцог стоял перед ним расслабленно, с ленивой улыбкой глядя в окно. Он даже еле слышно отстукивал какой-то ритм каблуком своих начищенных туфель.       — Так что? — крутанувшись к парню на каблуках, спросил Рассвет. Это действие заставило Вильяма вздрогнуть.       — Ч-что, Ваша Светлость? — уязвимо спросил юноша и поза его снова стала напряжённой: прямой позвоночник, напряжённые пальцы, что сжимали его нестиранные джинсы.       — Что ты хочешь? — переспросил мужчина. — Какой-то дорогой товар, может? Что-то коллекционное? Автограф? Деньги, наконец?       По мужчине было видно, что перечислять он мог ещё очень долго, чего мог бы хотеть молодой человек.       — Или ты хочешь титула? — уточнил Рассвет, делая шаг к парню.       Вильям, очнувшийся в мгновение, вскочил с койки.       — Ваша Светлость, нет. Мне ничего от вас не нужно, — он опустил глаза в почтении. — Я не имею права брать у вас что-то. Любой бы спас ребёнка на моём месте.       Спустя пару секунд он почувствовал на своём плече руку Рассвета. От прикосновения Вильям дрогнул. Его колени непроизвольно чуть согнулись. Он ощущал не просто лёгкую конечность. Это было нечто тяжёлое, что сразу приковывало к месту.       — Нет, — твёрдо сказал Рассвет. — Далеко не каждый. Хорошо, что ты думаешь, что каждый, но, поверь, далеко не все готовы ринуться под колёса машины за ребёнком. Так что, ты герой, Вильям. Я хочу поблагодарить тебя не просто словами.       Парень медленно поднял глаза. На него глядел уже не тот зверь, который только вошёл в палату. Это был тёплый взгляд. И после встречи с этими голубыми глазами рука герцога чувствовалась по-другому. Это было как будто бы ободряющее или успокаивающее касание.       — Не стоит… — забубнил парень под нос, но его тут же перебил весёлый голос мужчины:       — Ещё как стоит! — Рассвет улыбнулся. Вильяму тут же пришло осознание, что красивее улыбки он не видел. — Подумай только, ты можешь просить абсолютно всё, — понизив голос, продолжил герцог. — Вот, просто скажи, какая у тебя мечта? Наверное, добиться успеха, да? Не зря же ты пошёл в предпринимательство.       Вильям молчал, всё так же со страхом, но не без внутренним восхищения, глядя на мужчину, лицо которого сейчас было так близко. Он много мечтал о том, чтобы встретиться с каким-нибудь маркизом, графом или герцогом, но это всё были лишь мечты. Да, он встретился с индийским принцем, но Рассвета де Мимингер Анорион это другое. Он — пример настоящего аристократа. Он был ангелом, а Вильям перед ним всего лишь…       — Давай так, — решил Ветос, выравниваясь, перебивая самокопание парня. — Я по глазам вижу, ты немного удивлён. Дай мне свой номер, я наберу тебе позже. Через недельку где-то, когда ты оправишься от, — он опустил взгляд, обозначая свою персону. — Хорошо?       Только Вильям хотел было что-то ответить, хотя в голове у него была пустота, в кабинет тихо постучали. Рассвет лениво повернулся к двери, вскинув брови. Глаза Вильяма устремились туда же.       — Входите, — громко отозвался герцог. Этот властный тон поражал Вонку. Он так говорить не умел.       Дверь скромно приоткрылась. В щели показались белокурые волосы, а затем из-за двери показалась и голова ребёнка.       — Папочка, — раздался тихий голосок, — можно зайти?       — Ли? Конечно заходи, моя хорошая, — голос мужчины моментально сменился на нежный и сладкий.       Девочка тихо зашла, прильнув спиной к двери, чтобы закрыть её. Её большие голубые глаза сначала посмотрели на отца, а только потом она перевела их на Вильяма. Парень тут же понял, что перед ним не просто ребёнок, а, как и говорил её отец, четвёртый претендент на Британский престол.       — Здравствуйте, — поздоровалась принцесса с Вильямом, а потом улыбнулась.       Вильям тут же подскочил с кушетки и поклонился. Трубка от капельницы взметнулась вверх, но ему было решительно всё равно. Поклонился он как мог, потому что не умел хорошо кланяться перед королевскими персонами.       — Ваше Королевское Высочество, — сдержанно залепетал Вильям, не зная, стоит ли вообще что-то говорить перед наследником престола. Он не мог и пары предложений связать перед её отцом, а говорить с детьми он и подавно не мог. А особенно такими детьми.       — Не нужно, — услышал Вильям. Маленькие каблучки застучали по кафелю, и принцесса уже стояла перед молодым человеком. — Мы же в Дримроссе, а я не Его Королевское Высочество принц Бенджамин или, тем более, Её Величество, — напомнила девочка, всё так же улыбаясь.       Вильям медленно выровнялся, осматривая ребёнка. Девочка едва макушкой доставала ему до солнечного сплетения. Совсем малютка. На ней было красивое платьице из какой-то дорогой ткани: много рюш и бантиков. И в белых косах у неё тоже были бантики. Её большие разноцветные глаза так внимательно смотрели на него. До этого эти глаза он видел только на телевиденье и почему-то думал, что всё это игра света. При чём всегда. Не хотелось ему верить в то, что на земле живёт мужчина и его дочь, которых называли ангелами.       Не дождавшись ответа парня, девочка юркнула к своему папе, который, облокотившись на подоконник, наблюдал не за Вильямом — он больше, казалось, вообще не интересовал его с появлением дочери, — а за Лазари. Рассвет погладил дочь по голове, когда та обняла его.       — Дядюшка Штольц тебе дал что-то? — уточнил мужчина.       — Да. Дядюшка дал мне какой-то вязкой жижи, — пожаловалась Лазари.       Вильям в это время уже опустился на койку, наблюдая за этой умиротворённой картиной. Где-то в его груди больно кольнуло. Он не помнил, когда последний раз его так обнимал какой-то взрослый. Взгляд Рассвета на свою дочь вызывал в нём жгучую зависть. Он не скрывал от самого себя, что тоже жаждет такого отношения.       — Было так уж не вкусно? — тихо посмеялся отец девочки и голос его стал куда тише.       — Да нет, — покрутила Лазари головой. — Просто немного горьковатое послевкусие. — Лазари отпрянула от отца. — Я мешаю? — она перевела взгляд на Вильяма затем опять на отца. — Я могу уйти и зайти позже.       — Не стоит, — Рассвет опустился на корточки. — Ты как себя чувствуешь? Ничего не болит?       — Нет, — девочка помотала головой. — Ничего, папочка. Я только хотела поблагодарить джентльмена, что помог мне, — глаза ребёнка снова устремились на Вильяма. Парень автоматически встал. В этих невинных детских глазах было что-то такое, что тут же цепко сжимало все внутренности.       — Как вас зовут, молодой человек? — спросила она, поднимая голову, чтобы смотреть прямо в глаза.       — Вильям, Ваше Королевское Высочество, — сказал он, опуская взгляд, но даже так он чувствовал её глаза на себе. Девочка как будто бы знала, какой властью располагала над другими. Или это просто воображение Вильяма разыгралось. Он на мгновение посмотрел на герцога. Тот даже не пытался вмешаться. Он только смотрел на свою маленькую величественную дочь.       — Приятно познакомиться, — девочка нежно улыбнулась ему. Даже её серебряный голос не сбивал всего напряжение, что сконцентрировалось в парне. — Я Четвёртый принц Великой Британской Империи Лазари Рассвет де Мимингер, Вильям, — она немного помолчала, ожидая от парня какого-то ответа, но, увидев, как его глаза бегают по полу, она по-птичьи повернула голову и продолжила:       — Скажите, а фамилия или титул у вас есть? — спросила она и в этот момент девочке стало так неловко. Она еле сдержалась от того, чтобы не покраснеть. Обычно, она не задавала таких вопросов: ей или всегда представляли персону, или она сама (персона) называла себя и свой титул. Лазари же было необязательно говорить свой титул, но она всё же сказал, потому что считала, что её не отличат от других то, что она принцесса. Хотя некоторые могли бы подумать, что она озвучивает его из-за того, что хочет подчеркнуть свой статус.       — Вильям Вонка, — тихо сказал парень, опуская голову ещё ниже. Титула у него и в помине не было.       — Ах! — выдохнула девушка, а Вильям от этого выдоха даже дрогнул и перевёл глаза на неё. Принцесса стояла, приложив маленькие пальчики к полуоткрытым губкам. Она во все глаза смотрела на него.       — Прошу прощения, за мою бестактность, — сказала она, возвращая себе приветливое выражение лица. — Скажите, мистер Вонка, а это не вы ли владелец кондитерской, что находится близ черты города?       Вильяму ничего не оставалось, кроме как кивнуть.       — Прекрасно! — просияла девочка и прямо-таки оживилась. — Мистер Вонка, ваши сладости прелестны, — сказала она, обнажив белые зубки. — И ваш магазин тоже, — быстро заговорила она, но слова, в отличии от её сверстников, не проглатывала. Это была отточенная речь, как у взрослого человека.       — Когда мы туда зашли, я думала, что попала в сказку! Я даже не успела там всё посмотреть. Я очень хочу попросить папочку сводить меня туда ещё раз. Мы даже и половины сладостей не купили. Я ещё не всё попробовала. Всё там так вкусно выглядит и пахнет… — всё это она произнесла на одном дыхании, что Вильяма невероятно удивило. Только Лазари остановилась, чтобы сделать вдох, как её мягко перебил отец:       — Милая, ты зашла только за этим?       — А? — Лазари повернулась к отцу, а затем на её детском личике появилось понимание. — Ах, точно! — сказала она и неловко улыбнулась Вильяму. — Я не об этом хотела сказать, мистер Вонка.       Девочка сделала перед парнем реверанс, от чего челюсть парня чуть приоткрылась. Не от того, что девочка сделала перед ним такой плавный поклон. Она приоткрылась от того, что это делал наследник престола перед… Перед парнем без статуса в грязных джинсах, который тотчас покраснел, а потом побледнел. Его взгляд зацепился за герцога, который очень серьезно смотрел на него, слегка опустив голову. Это был опасный взгляд, Вильям ощущал это нутром. От этого взгляда он снова поклонился в ответ. В прочем, всё так же неумело и скомканно.       — Не стоит благодарности, Ваше Королевское Высочество, — заговорил он быстро.       — Ещё как стоит, — точь-в-точь повторила Лазари слова отца. — Я в необъятном долгу и благодарности перед вами. Вы не дали погибнуть мне, благородно закрыв собой. Вы уберегли Лиссу от переживаний. Как и Его Светлость. Прошу вас, примите мою словесную благодарность, и скажите, чего бы вы хотели больше всего? — щебетала девочка.       Вильям никогда не слышал, чтобы девочки так разговаривали. Речь маленькой принцессы не могла не завораживать. Парень моментально уловил сходство её и герцога.       — Ваше Королевское Высочество, я не смею чего-то просить… — медленно сказал Вильям, с особой тщательностью подбирая слова. Он никогда так со взрослыми не разговаривал, как с маленькой девочкой.       — А вы и не про́сите, — покрутила девочка головой. — Я вам от своего имени предлагаю. Я попрошу Его Светлость исполнить любое ваше желание. Он может, поверьте. Его Светлость всё может, — сказала она, и улыбка её стала счастливой.       Вильям так и стоял, опешив. Он смотрел то на милую девочку перед собой, в которой видел не просто ребёнка, а претендента, то его взгляд его переходил на отца малютки, что с иронией смотрел на него. На его лице промелькнула самодовольная улыбка.       — Ба, я совсем не подумала! — опять затараторила девочка. Внимание Вильяма снова было приковано к ней.       — Вы же, наверное, плохо себя чувствуете? — она виновато опустила глаза. — Прошу простите мне мою бестактность, я так была счастлива отблагодарить вас, что совсем забыла о приличии.       Её детское лицо приняло такое виновато-озабоченное выражение: внутренние уголки бровей подняты, глаза широко раскрыты и бегают по нему, осматривая на любые признаки дискомфорта. При всём этом она быстро моргала, как будто бы ещё пару секунд и она расплачется. Принцесса прижала свои детские ручки к груди, и Вильяму стало страшно, что он вот-вот доведёт дочь герцога, которого он уже безмерно уважал и боялся, до слёз.       — Нет-нет, всё хорошо, — замахал Вильям одной рукой — той, где у него не стояла капельница. — Я нормально себя чувствую. Ничего не болит, — он улыбнулся краешком губ, чтобы хоть как-то сгладить углы. Он покраснел от переживаний. — Не стоит беспокоиться, — заверил он её и плечики девочки чуть расслабились.       — Милая, — вмешался в их разговор герцог. Он сделал шаг к дочери и присел сзади неё на корточки, положив длинные пальцы ей на плечи. — Мистер Вонка всё ещё чувствует себя чуть устало. Сама понимаешь, такая ситуация.       Лазари понимающе закивала.       — Да, папочка, понимаю.       — Отлично. Тогда, давай, я поговорю ещё немного с мистером Вонкой, а ты пойдёшь до дядюшки Штольца, хорошо? — отец погладил дочь по щеке. — Ты же тоже устала. А ещё, скоро подействует та микстура, что тебе дали. Ты будешь крепко спать.       — Да, хорошо, — кивнула Лазари, предварительно подумав. Отец одобрительно улыбнулся ей.       — Спасибо вам ещё раз. Огромное, — девочка снова повернулась к Вильяму, глядя на него своими большими глазами. — Я очень хочу, чтобы вы сказали, чего хотите, мистер Вонка. Мне очень хочется вас отблагодарить.       После она получила поцелуй от отца, ещё раз улыбнулась Вильяму, и вышла из палаты, направившись в ординаторскую.       Лазари молодой человек представился немного смешным. Конечно, озвучивать она это не стала. Его лицо было такое необычное. Пока она шла к дядюшке, то раздумывала над этим. Она достаточно часто видела такое выражение лица у других, но не настолько.       «Неужто, — думала девочка, — этот молодой человек не видел аристократов? В его магазине ведь куча их слуг ходит, да и сам он живёт в таком месте, где увидеть аристократа — не редкость, а обыденность.»       В прочем, её размышления прервали две молодые девушки по имени Минси и Кларк. Девочка редко виделась с ними. В последний раз она приезжала около полугода назад вырывать шатающийся нижний клык. Они были как раз из отдела стоматологии, но зачем-то вечером заглянули к мистеру Штольцу. Девушка как раз работали в ночную смену. Тогда-то они и заприметили Лазари, с которой познакомились около года назад всё в том же стоматологическом отделении. Девочка их совершенно не боялась, а ещё перед приёмом говорила, что хочет, чтобы у неё поскорее выросли коренные зубы, потому что её утомляет ездить к врачам, ведь у них есть и другие пациенты, которые нуждаются в помощи больше, чем она.       — Ваше Королевское Высочество! — позвала её одна из них. Её титул эхом отдался по коридору, отталкиваясь от стен.       Девочка повернулась на знакомый голос и приветливо улыбнулась девушкам.       Этой ночью принцессу напоили вкусным чаем, рассказали самые разные сплетни, прикреплённые спорами о том, как нужно было делать и как не надо (они спорили о какой-то своей уже разведённой подруге). Лазари не сильно слушала, о чём разговаривают две, как она считала, красивые девушки. Она только думала о том, как ей улыбнулась удача. Молодой человек, показавшийся ей смешным был героем. И она это прекрасно понимала. Девочка стала размышлять, какая же у него была жизнь? Выглядел он загорелым, даже в едва освещённой комнате это было заметно. Значит, он был в какой-то жаркой стране. Только вот на нём висела старая одежда. Да, именно висела, потому что молодой человек был худ. Девочка не могла точно определить его возраст, но думала, что ему примерно столько же, сколько и Первому принцу Бенджамину — около двадцати. Но даже если и так, он выглядел скорее, как истощавший подросток лет шестнадцати, не больше. Если бы он был не так высок, то Лазари действительно подумала бы, что ему шестнадцать.       Пока она думала о жизни молодого человека, её хрупкое детское сердце разрывалось от тех грустных мыслей, что она себе нафантазировала. В прочем, её мысли были чуть лучше правды, в которой жил Вильям до поездки к индийскому принцу.              Когда шаги дочери стихли, Рассвет снова устремил свои глаза к молодому кондитеру.       — Ну, думаю, ты понял, что не отвертишься от вознаграждения, — сказал он, зевнув. Видимо, потерял ко всему происходящему интерес. Улыбка пропала с его лица. — Если ты, конечно, не хочешь расстроить мою милую дочь, — добавил он невзначай, смотря на него боковым зрением.       Вильям осел на кушетку и задумался. Задумался он не о том, что в одной комнате с ним скучающе стоял первый герцог Империи, не о том, что из комнаты вышел Четвёртый претендент на престол всё той же Великой Империи и, в конце концов, не о том, как по приезде из Индии ему сразу два человека Платинового статуса стали настаивать на исполнении его желания. Он задумался о желании. А желание у него было только одно и стило оно не малых средств. И было оно у Вильяма в голове лишь в планах, которым не дано было свершиться в ближайшие лет пять точно. Первое, что пришло ему в голову — деньги. Но это скучно. Да и он не знает, как распоряжаться теми деньгами, что дали ему в Индии. Не то, что не знал, а попросту боялся. Парню даже девятнадцати не было. Самым дорогим его приобретением пока что было помещение, которое он выкупил под свой магазин. После шло оборудование. Нет. Он не хотел деньги. Быть может, статус мог бы его порадовать? Но он и сам понимал, что даже со статусом он не знает, как вести себя в обществе. Что-то ему подсказывало, что человек перед ним, который решительно не обращал на него внимания и думал о своём, свободно сможет подарить ему даже Платиновый статус. Наверняка, это был не такой уж и сложный процесс с его положением. Удержание статуса зависело целиком и полностью от молодого человека, но откуда ему знать все тонкости поведения Платиновых персон, коих, не считая королевы, насчитывалось лишь семь. И один из них как раз был герцог. Первый и, пока что, единственный такой в своём роде. От того он так и манил к себе. Он был недостижимым идеалом. Таким, о каком Вильям мог мечтать лишь к своей старости, если повезёт. Его делание казалось таким невыполнимым, таким эфемерным. Он боялся говорить об этом вслух, как некоторые бояться говорить о своих планах, чтобы не сглазили, хотя он не относился к числу суеверных.       Вильям помнил себя двенадцатилетним мальчишкой: он хотел лишь доказать отцу, что он стоит чего-то и без врачебного дела, что его любовь к химии, инженерии и сладостям — не пустой звук. В двенадцать он пылал своими мечтами. Они казались ему ближе. Но в реальном мире… Несколько часов назад его почти сбили. Он кинулся за ребёнком, готовый умереть за того, кого даже не знал. За то время, что он работал, он был счастлив. По-настоящему счастлив, что у него были трудности, не было нормального крова, но была цель.       — Вильям, — выдохнул герцог, увидев, какой томный у парня взгляд.       Мужчина подошёл, положил руки ему на исхудалые плечи. От этого парень вздрогнул и отвернулся, зажмурившись, словно животное, готовое к удару. Ветос в этот момент очень насторожился, наблюдая за реакцией. Его бы дочь никогда так не сделала. Мужчина не хотел верить, что он вселял в молодого человека страх. А даже если и так, он хотел этот страх развеять.       — Да не бойся ты, — хохотнул Рассвет. — Дай, пожалуйста, свой номер телефона. Я позвоню тебе через неделю и приглашу на встречу. Моя дочь очень расстроится, если я вот так тебя отпущу.       После этих слов герцог достал свой телефон. Вильям сглотнул. Он даже не видел таких телефонов в массовой продаже. Блестящий корпус — тонкие рамки. Как будто бы вещица эта была из другого года — новёхонькая и та, какой не имелось у других. На секунду он подумал, что первым делом купит себе новый телефон. Но мысли эти отмели воспоминания о условиях, в которых он жил. Нет, первым делом он найдёт себе новый дом.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      — До свидания, молодой человек, — медсестра показала ему выход. Уж слишком Урбен боялся, что парень потеряется даже с условием того, что там везде присутствовали указатели. Вильям показался Штольцу недалёким. Не в смысле «глупым, а в смысле диким». Он смотрел на всех таким ошарашенным взглядом. И хоть внешне доктору было по большей части всё равно, он сравнивал ситуацию с тем, как Его Светлость в лице Ветоса как-то притащил домой кролика, которого нашёл случайно на территории поместья «Født av himmelen». Тогда молодому господину было уже восемь, а смотрел он на животное так, словно никогда не видел кролика в учебниках. Сейчас, когда возраст брал своё, это умиляло старика. Когда Ветос вырос, его ничем нельзя было удивить. Особенно сейчас. Только вот было что-то в голубых глазах, когда он смотрел на Вильяма. Интерес? Возможно. Урбен же ничего не увидел в юноше, кроме его пугливости и осторожности. В прочем, последнее он оценил. Пока врач смотрел анализы своих постоянных пациентов, невольно размышлял, а что бы он сделал, если бы столкнулся лицом к лицу с человеком, что своим существованием затмевает всю правящую семью? На этот вопрос ответа у него не нашлось, потому что он даже представить себе не смог бы, что встретиться с подобными людьми.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      Когда через неделю Вильяму не последовало ожидаемого звонка, он невольно начал думать, что ему всё это приснилось. Быть может, он и вовсе перегрелся где-то в Индии и умер от нехватки воды? Может, его при выполнении заказа задавило сладким цементом? Или он просто не так поклонился принцу и его казнили?       «Всё может быть,» — эта мысль его настигла после встречи с герцогом и принцессой.       Спустя две недели после происшествия о том, что произошло, напоминал только бок с жёлто-лиловым подтёком и витамины, которые ему прописали пить для «хорошего самочувствия». На деле же это был обычный витамин «C». Вильям в первый же день швырнул флакон в дальний угол, забыв о нём намертво.       Впрочем, туманные речи герцога, благополучно канувшего, волновали его куда меньше, нежели то, что Вильяму срочно нужно было оформлять документы в банке на вывод крупной суммы из-за границы, доказывать, что всё с этими деньгами прекрасно, и что он исправно платит налоги. Порой парню казалось, что для успеха дела перед банкирами и финансовым директором нужно станцевать чечетку на руках, напевая при этом гимн Империи с чувством и слезами, чтобы они, наконец, выдали честно заработанные. И ведь если бы не влияние индийского принца, что был всего на пять лет старше самого Вонки, всё это садомазохистское чистилище затянулось бы до Нового Года.       Когда же деньги — наконец-то! — оказались в его руках, воплотившись в четыре увесистых кейса, Вильям ощутил не торжество, а странную, сосущую пустоту. Что теперь? С этим чемоданами он и ввалился в свою коморку, и сразу же — знакомый, родной удар по обонянию, — его обволокло густое, сладковато-гнилостный запашок, перемешанный с тяжёлым смрадом из прорванной канализационной трубы, а рабочие в это место и не думали соваться.       Вся обстановка предстала перед ним в точности такой, какой он её оставил, отправляясь в Индию: на неубранной кровати валялись помятые шорты, а на сероватых простынях, будто чёрный перец, был щедро рассыпан крысиный помёт. От этого зрелища Вильяма передёрнуло, но истинные прелести этого жилища ждали своего часа. Мусорный пакет, по старой привычке подвешенный на внутреннюю ручку двери (ведь мусорным ведра за годы так и не обзавёлся), при его попытке снять зашевелился, закишел — и из-под края пакета хлынула, расползаясь жирными блестящими ручьями, орда (как ему показалось, хотя на деле их было меньше десятка) чёрных и рыжих тараканов. Вильям в ужасе отпрянул в центр комнаты, и под его подошвой что-то хрустнуло, сочно и мерзко. Хорошо, что разуваться он не стал. Это был шершень, залетевший сюда и нашедший свой конец. Вероятно, он и сдох тут же, в сердцевине этого прямоугольника скверны. Позже Вильям в шутку будет думать, что его, наверное, обглодали тараканы: ведь в пакете том не было ничего, кроме высохших картофельных очистков, которые он срезал с варёной картошки, дабы не потерять ни крупицы драгоценной мякоти. Видимо, его «сожителям» пришлось по вкусу то, что прело в пакете более трёх месяцев его отсутствия. Впрочем, тараканы, наверное, утилизировали отбросы, а сейчас быстро ретировались сами.       Измученный, он потянулся к дивану, намереваясь накинуть на себя старый плед. Но едва пальцы коснулись ткани, клубы едкой, затхлой пыли взметнулись в воздух, осаживаясь на ресницах, забиваясь в нос и рот. Вильям закашлялся, судорожно прикрывая лицо, а из-под взятого пледа, будто живая, струящаяся порча, понеслись в разные стороны тараканы. Несколько штук с глухим шлепком упали на пол, а вместе с ними — снова этот мелкий, отвратительный бисер крысиного помёта, рассыпавшийся из складок. С отвращением швырнув тряпьё, Вильям бросился мыть руки. Но воды не было. Ни капли. Ни холодной, ни горячей — лишь сухие, насмешливые краны. В панике он нащупал в дорожной сумке одноразовые спиртовые салфетки, что прихватил в самолёте ненароком, и принялся яростно тереть кожу, но чувства осквернения, липкой, проникающей в поры грязи, это не снимало. Чистоты ему хотелось до истерики.       Прислушавшись сквозь гул в собственной голове, он различил за тонкой перегородкой приглушенные, но отчётливые стоны. В такт им с потрескавшейся стены, к удивлению, всё ещё державшей на себе слой штукатурки, посыпалась серая пыль, оседая мелкой на голый пол. Вильям отлично знал, что́ обитало по ту сторону этой хлипкой преграды: несколько «без определённого места жительства», которых он мысленно окрестил «кроликами». За последнее время, как он узнал, кроличье стадо разрослось — к семи отпрыскам, кажется, прибавился ещё один, плач которого он мельком слышал.       Парень ещё лет в шестнадцать где-то слышал, будто подобные звуки должны будоражить кровь молодых мужчин. Но в нём они не вызывали ничего, кроме омерзительной тошноты. Он слишком хорошо представлял себе тех, кто сейчас предавался этим плотским утехам: их землистые лица, пропитанные потом и грязью тела, лоснящиеся от жира волосы. Он видел их выводок — бледных, вечно полуголодных существ с огромными, не по-детски усталыми глазами. И видел их место обитания — помещение, чуть просторнее его с крошечной кухонькой, где на голом кафеле, подпирая друг друга костлявыми боками, спали старшие дети. Иногда, встречая их немой, просящий взгляд в тёмном коридоре, он совал в их липкие ладошки бракованные конфеты — те, что потеряли форму, но сохранили свою сладость. Они принимали эти жалкие дары с такой благоговейной, почти религиозной благодарностью, словно Вильям, не просто делился производственным браком, а ниспосылал им святое благословение.

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

Январь 1998

      Практически весь архипелаг Британских островов располагался за Полярным кругом или в непосредственной близости от него. Лондон относился к последним. На севере мира почти вся зима была долгой и беспросветной, погружая мир в синевато-лиловый сумрак, где не было видно даже клочка солнца. Лишь иногда розоватое небо, задерживающееся на полчаса. Местные жители, давно привыкшие к подобному, в полярный день ходили и чувствовали себя относительно хорошо, с мрачной стойкостью перенося такие условия. Но организм Вильяма отказывался приспосабливаться. В детстве, как призрачно помнилось, он мирился с этим, но теперь каждое утро был пыткой: пробуждение не от света, а от пронизывающего до костей холода, ведь старая печурка еще в середине ночи перестала гореть.       Его пальто, удачно выторгованное по потёртому газетному листку, было тяжёлым и грубым, но не спасало; под ним рубашка из тонкой, выстиранной до прозрачности ткани висела на нём холодной, безжизненной кожей, не сохраняя, а лишь проводя сырость. Единственной уступкой теплу были штаны на подтяжках с начёсом внутри, которые хоть как-то защищали бёдра от леденящего ветра. Зимы в этой части света не знали пощады: они не просто морозили, а день за днём, вытягивали из всего живого саму возможность жизни. Уже за прошедший декабрь Вильям трижды натыкался на застывшие в снегу силуэты — бездомных, превратившихся в твёрдые, неестественные скульптуры. Каждый раз, задерживая дыхание и обходя их стороной, он чувствовал, как ледяная игла страха вонзается ему под рёбра: следующим, окоченевшим в сугробе у чужого порога, мог стать он. Эта неумолимая мысль сопровождала каждый его шаг по заснеженной дороге.       Когда он миновал контрольный пункт, покидая охраняемую часть города и ступая в сырой, продуваемый всеми ветрами пригород, внутреннее чутьё подсказало ему, что он неизбежно на кого-нибудь наткнется. Он быстрым, нервным шагом преодолел несколько кварталов, стараясь укрыться от пронизывающего ветра. Порывы его находили лазейки между складками одежды, заставляя Вильяма судорожно сжимать челюсти и корчиться от пронизывающего холода. В глубоком кармане его пальто, завернутые в целлофановый пакет, лежали несколько пирожков, булочек и хлеб. Они все еще хранили остаточное тепло. Рядом с его ларечком со сладостями располагалась маленькая пекарня, где хозяйничала добрая женщина со своей дочерью — румяной и миловидной девушкой, которая имела привычку носить платья, небрежно открывающие ее полные плечи. На этот раз Вильям заглянул к ним уже после работы, чтобы купить хлеба на деньги из кассы — дневная выручка неожиданно превысила обычную норму. Лара, которой едва исполнилось семнадцать, пока мать отвлеклась, сунула ему выпечку, не взяв платы и поспешно выпроводила из магазина, чтобы никто не заметил. Молодой человек давно подмечал, что девушка смотрит на него странно, с каким-то затаенным любопытством.       Пока он шагал по обледенелой дороге и думал об этом, на его губах невольно появлялась горьковатая усмешка. У него были впалые щеки, неухоженные, по его мнению, руки, а сам он был до неприличия худ — куда уж ему соперничать даже со слугами аристократов, важно расхаживавшими по городу и обозначавшими свою принадлежность к тому или иному дому нагрудными брошами с гербами. Лара знала, что он работает в магазине «Wonka» на углу. Она часто говорила, заворачивая покупки: «У мистера Вонки такие дивные конфеты. Ты же их пробовал, Билл?» Вильям отвечал с напускной уверенностью и слабой улыбкой: «Конечно. Я же у него работаю.» «Интересно, — вслух размышляла Лара, аккуратно укладывая булки, — а кто он вообще? Появился ведь буквально из ниоткуда, правда? И магазин его держится. Хотя, что говорить — это же Дримросс. Наверное, за ним стоит кто-то из Серебряных… или даже Золотых. Или, — добавляла она мечтательно, — он и сам, быть может, из Золотых. А ты знаешь, кто он?» На этот вопрос Вильям всегда отмалчивался, бормотал что-то о запрете разглашать что-то о работодателе и быстро ретировался. А потом его начинал мучить жгучий стыд. Конечно, ему было лестно слышать такие речи, но все эти люди думали, что он — причастен к миру избранных, а не был тем, кем являлся на самом деле: почти бездомным парнем, который возвращался в свою комнатушку, где приходилось спать, не снимая пальто, и дрожать от холода.       Когда он почти приблизился к своему дому, из-за угла выскочила пара собак. Вильям удивлялся, как им было не холодно. Когда он только появился в этом месте, дворняги ему не нравились, но со временем он невольно начал видеть в них себя. Такой же грязный, с голодными просящими глазами, худой. От одной только мысли, что он проведёт так оставшуюся жизнь, его скручивало и хотелось рыдать без умолку. Вонка хотел, чтобы все его проблемы решились сами. Он и сам понимал, что был ещё ребёнком, что не заслуживал всего того, что с ним происходило. Иногда, когда он оставался один, а в печке тлели поленья, он лежал с уже высохшими дорожками от слёз и шептал в пустоту: «За что?» Вопрос этот был послан то ли отцу, то ли Богу, то ли просто всему миру. В детстве он, сидя у камина лет так в шесть, читал, как парни из обычных семей, таких, какая была у него, поступают на военную службу, а потом становятся рыцарями, спасают всех от бед. Он грезил о том, чтобы стать, как те охранники, что хранили покой королевской семьи Маджедзор. И тогда, быть может, он подружится с Первым принцем Великой Империи. Вильму почему-то казалось, что они похожи. По крайней мере, он хотел так думать, рассматривая фотографии мальчика всего-то на два года старше него. Но именно тогда, когда Вильям заговорил о военной службе, его отец всучил ему книги естественных науках и заставил учить. А сейчас Вильяма выбросили на улицу так же, как и этих дворняг, у которых всё еще были ошейники, но имена на них стёрлись от времени. Собаки были никому не нужны. Так же, как и он.       Когда он шёл по неосвещённому коридору, наугад проходя к своей двери на одной петле, невольно услышал в соседней квартирке, дверью в которую служила простыня, копошение и какие-то хлюпающие звуки. Он нарочито громко достал ключи, открыл дверь, что всегда скрипела. Звуки не прекратились.       «Случилось что?» — подумал Вильям. Он прикрыл дверь в комнатушку и сделал несколько шагов по направлению к наволочке. Он, стараясь не касаться её голыми пальцами, чуть отодвинул её краешек, чтобы только одним глазом посмотреть. Но от увиденного застыл. На голом, липком полу, где под слоем вековой грязи угадывались остатки то ли линолеума, то ли расслоившейся фанеры, лежали два тела. Они не просто лежали — они двигались, как черви в тёплом навозе. Женщина, раскинувшись на боку, смотрела в пустоту широко открытыми, стеклянными глазами, в которых не было ни мысли, ни страха. Лишь пустота, густая и непроглядная. Из уголка её полураскрытого рта тонкой нитью стекала слюна, смешанная с пузырящейся густой пеной, оседая на серый пол. На её лице застыла гримаса — нечто среднее между улыбкой и глубокой скорбью, и Вильям не мог понять, что это: наслаждение или предсмертная мука. Её ноги, грязные и липкие на вид во всех открытых местах над коленями, были согнуты и неестественно подёргивались, но не от судорог, а от ритмичных, тупых толчков, исходивших сзади.       Её обнимала, вернее, обвивала, как плющ гнилой столб, худая, костлявая рука мужчины. На этой руке не хватало одного пальца, и культя, тёмно-багровая и грубая, впивалась ей в грязную кожу живота, прокладывая путь к груди женщины. Мужчина, пригвождённый к её телу, издавал отрывистые, хриплые звуки — не стоны, а скорее животные кряхтения, смесь влажного вдоха и выдоха, вырывающуюся сквозь стиснутые зубы. Воздух в комнате казался густым от этого звука, от запаха пота и чего-то ещё — кислого, затхлого, непереносимо грязного.       К горлу Вильяма накатила тошнота от всего окружающего. Он стоял и прекрасно понимал, что происходило сейчас в паре метров от него. Но ещё больше он ужаснулся, когда услышал тихие всхлипы чуть поодаль. Он с радостью оторвал от этого зрелища глаза и увидел в дверном проёме, что вёл на кухню, два маленьких силуэта. Это были девочка и мальчик. Девочка с белокурыми волосами смотрела на всё это, как показалось Вильяму, с таким же выражением лица, как у него. А рядом её тянул мальчик ниже её росту за руку, что-то говоря ей. Он не смотрел на то, что было перед ним, но в его глазах стояли слезы.       Вильям точно помнил, что детей у этих созданий перед ним было семь. Те, что перед ним — старшие. Им как раз девять и восемь. Парень не помнил их имена, хотя слышал, как мельком эти двое играли в коридоре.              Пройдя в свою комнату и с силой захлопнув дверь, Вильям спустя несколько секунд после увиденного ощутил, как его тело охватила мелкая дрожь.       Старик, у которого он снимал это жалкое жилище, спал беспробудным сном в соседнем помещении всего в нескольких метрах — об этом свидетельствовала распахнутая настежь дверь и густой, удушливый запах перегара, плотно застоявшийся в узком пространстве коридора.       Юноша, сжавшись в комок на краю продавленной кровати, обхватил свои острые колени, приняв позу, в какой замирал в детстве, услышав тяжелые шаги отца на лестнице. Тогда его спасением было чтение, и сейчас он бессознательно искал в нем то же прибежище — временное, шаткое, но всё же отвлечение. Достав из кармана всё выпечку, он принялся жадно, почти не пережевывая, запихивать в себя мякиш, глотая целыми комками. Нет, это не был голод в его чистом, проявлении; это было отчаянное желание забыться, заткнуть той пищей тревожную пустоту, что разверзлась внутри. Он надеялся, что еда, как утешение, поможет ему в этом — хоть ненамного.       Затем, достав из-под тонкого, продавленного матраса книгу, украденную когда-то на уличной распродаже, он попытался погрузиться в чтение. Книги были для него вторым после магазина сокровищем, и он не гнушался пополнять свою скрытую коллекцию воровством с уличных лотков. Пару раз его задерживали и даже били — как тот случай, когда продавец, схватив его за шиворот, а затем вцепившись в отросшие волосы, с силой ударил его лицом о прилавок, уставленный тем самым товаром. Он тогда больно рассек скулу, но книга, с которой ему удалось убежать, стоила той боли. Он лелеял мечту собрать однажды собственную библиотеку, где на полках стояли бы тысячи томов.       Но едва он откусил от второй булочки, как его накрыла внезапная, судорожная волна тошноты. В сознании, будто навязчивый, мерзкий кадр из фильма, не унималось видение: два тела, совокупляющиеся на голом, грязном полу. Он подорвался, склонился над унитазом и выпечка, что на эти пару минут сделала его чуточку счастливее, вышла из него жидкой массой, что, наверняка, даже ещё не обосновалась должным образом в желудке. К ней присоединился разноцветный комок — остатки мармелада, который он пробовал ещё днём.       Слюна тонко стекала с его губ. Вильям, глубоко и прерывисто дыша, закрыл глаза, не в силах смотреть на то, что из него вышло. Но, как ни парадоксально, этот акт физического очищения принес некоторое, почти болезненное облегчение от моральной скверны. Теперь отвратительным месивом перед ним лежало лишь содержимое его желудка. Он спустил воду, смывая это безобразие, поднялся с колен, умыл лицо и прополоскал рот, пытаясь смыть вкус желчи.       Лёжа затем в постели, уткнувшись лицом в подушку, он невольно размышлял о своей личной жизни, которая, как ему казалось, складывалась чудовищно неудачно. Нет, он не был невинен, но весь его скудный опыт и смутные, почти священные представления об интимной близости как о чём-то прекрасном и желанном были в один миг перечёркнуты, растоптаны той сценой на полу. На том голом, холодном, грязном полу, где главным двигателем было, казалось, не наслаждение, а некая животная, отчаянная потребность — как иначе это можно было назвать?       Он закрыл лицо ладонями, пытаясь изгнать эти мысли. Не хватало ещё, чтобы из-за этого развилась настоящая травма с последующими проблемами в личной жизни.       Но его мучительные размышления были прерваны тихим, робким стуком в дверь и приглушенным перешептыванием за ней. Он выполз из-под своего пальто, служившего одеялом, и прислушался. Из-под щели в двери пробивался слабый, подрагивающий свет. Вильям бесшумно поднялся, на ходу натягивая пальто, и замер, прислушиваясь. По ту сторону двери тоже, казалось, затаили дыхание.       Он распахнул дверь. На пороге, отступив на максимально возможное в тесном коридоре расстояние, стояли двое детей — тот самый мальчик и девочка. Мальчик, держа в руке короткую свечу, заслонял собой сестру.       — Здравствуйте, — прозвучал робкий, дрожащий от холода или страха голос.       Вильям молча разглядывал их, отмечая детали: белокурые, спутанные волосы (у мальчика заметно грязнее), тонкие, почти прозрачные кисти рук с выступающими суставами, острые, исхудалые подбородки — всё говорило о голоде, возможно, даже более сильном, чем его собственный. Их большие, глубоко запавшие глаза, казалось, молили о том, чтобы вырваться из орбит и укатиться прочь от этого места. На обоих были надеты куцые куртки неподъёмно большого размера, и Вильям с ужасом подумал, что, возможно, это вещи тех самых женщины и мужчины.       — Привет, — глухо отозвался он. — Вы… что-то хотели?       Наклонившись чуть ниже, чтобы лучше разглядеть маленьких посетителей, он увидел, как те инстинктивно вжались в стену.       — Д-да, сэр… — начал мальчик, выставляя вперёд руку в защитном жесте. — Мы… видели, что вы работаете в магазине «Wonka»… — он запнулся, нервно подбирая слова. — У нас есть немного денег, но нас туда не пустят, потому что мы… маленькие. — Было очевидно, что причина не в возрасте, а в их плачевном внешнем виде. — Мы хотели попросить, чтобы вы… купили нам конфет, — закончил он, робко взглянув на Вильяма своими большими, светло-зелёными глазами. Девочка тоже украдкой наблюдала за парнем, спрятав руки за спину.       Против своей воли на губах Вильяма дрогнула слабая, уставшая улыбка, от которой дети, казалось, даже опешили. Он медленно выпрямился, сунул руку в карман и достал оттуда пакет с оставшимися булочками, добавив туда же производственный брак — несколько конфет с изъяном.       — Вот, — сказал он просто, протягивая свёрток детям. — Поешьте.       Провожая взглядом удаляющихся детей, которые почти вприпрыжку скрылись за занавеской, заменявшей дверь в их угол, он на мгновение ощутил острое сожаление — ведь эту еду он мог растянуть на несколько дней. Но почти сразу же его сменило другое чувство: теперь ему будет чуть менее стыдно ложиться спать.       

*ੈ✮⋆˙˚༺☆༻*ੈ✮⋆˙

      Вильям пересек порог своей прежней комнатушки не просто так, а с единственной и окончательной целью: извлечь из её сырых, пропахших тленом недр несколько сугубо личных, ничтожных в материальном смысле, но дорогих памятью вещей — а именно, пару книг и новую, ещё не исписанную записную книжку, оставленную в пылу лихорадочных сборов в Индию. Вместе с этим он собирался вернуть старику, у которого снимал комнату, обшарпанный ключ, дабы навсегда забыть это проклятое, отвратительное место, как самый страшный сон. Расстаться с этим жалким куском металла он надеялся с чувством ликующего облегчения.       Впереди, за пределами этих грязных стен, его уже поджидала, сияя светом, жизнь новая — освобожденная, благополучная и, как ему страстно хотелось верить, счастливая.