Привкус горечи

Глава 2

Платина среди меди

Часть 3

      Лазари действительно отпросилась с урока — в этом она не слукавила перед Вильямом. Но откуда же было знать молодому кондитеру, впервые переступившему порог аристократического дома, что маленькая принцесса разучила ту самую композицию, которую должна была доучивать на нынешнем, пропущенном ею уроке? Да ниоткуда, разумеется.       Маленькую наследницу Нолан в редкие минуты, когда позволял себе хоть какую-то эмоциональную вольность, называл ласково — «врунишкой». И прозвище это, странным образом, было исполнено не осуждения, а скорее умиления и снисходительной нежности, с какой взрослые смотрят на безобидные шалости детей. Не потому, разумеется, что Лазари была склонна ко лжи в её грубом проявление, — нет. А оттого, что она имела привычку притворяться незнающей того, что на самом деле знала прекрасно, желая, чтобы ей рассказали заново, дабы продлить удовольствие от процесса обучения и атмосферы, какая создаётся вокруг ребёнка, когда взрослый объясняет что-то новое.       Рассвет Мимингер, в детстве (да и сейчас) обладал тем же самым, если можно так выразиться, «пороком», и потому, узнав о маленьких хитростях дочери, только посмеивался и не предпринимал ровным счётом ничего, справедливо полагая, что эта безобидная черта не перерастёт со временем в нечто серьёзное. Более того, девочка лишь лукавила, делала вид, что не знает чего-то, — и только. Это было даже забавно.       Посещая, помимо прочих, и уроки актёрского мастерства — обязательные для наследников престола, дабы уметь держать лицо в любых обстоятельствах, — Лазари довольно быстро подметила одну важную, почти универсальную закономерность: взрослых необычайно трогают детские слёзы. Маленького ребёнка, особенно хрупкого и беззащитного на вид, всегда хочется защитить, предостеречь от опасностей жестокого мира. Ей, при всем её малом возрасте, это показалось забавным — не циничным, нет, а именно забавным, как забавна бывает детям любая неожиданная реакция окружающих. И однажды, в минуту откровенности, она спросила у отца можно ли ей плакать перед другими людьми, когда она этого захочет, — просто так, без особой причины, для достижения какой-то своей маленькой цели. Рассвет, поражённый этим вопросом — не столько его содержанием, сколько простотой и детской непосредственностью, с какой он был задан, — отнюдь не запретил дочери плакать. Напротив, он, как человек, искушённый в тонкостях психологии и придворных интриг, даже подучил её кое-каким приёмам, как сделать слёзы более правдоподобными и как вызвать их по желанию. Однако при этом строго-настрого рекомендовал не пользоваться даром слишком часто, превращая в инструмент манипуляции. Всё-таки Ветос пытался играть роль пусть и не слишком строгого, но всё же заботливого родителя, который учит дочь лишь примерному, благородному поведению, достойному её высокого статуса.       И ведь девочка действительно росла благородной, впитывала в себя всё лучшее, что могли дать ей гувернёры, старалась соответствовать высокому званию. Но, кажется, где-то в глубине её существа, идеальный выверенный образ дал крошечную, едва заметную трещину, и через неё, словно свет сквозь щель в ставне, просочилось нечто желанное. Именно это «нечто» и проявилось в тот момент, когда она, глядя на Вильяма, заговорила о том, что отпросилась с урока, и в глазах её вдруг заблестели слёзы. Она и сама, по правде говоря, не ожидала, что у неё получится изобразить плач так правдоподобно и естественно, что это тронуло её саму. Не было у неё в тот момент никаких корыстных целей, — этот ребёнок даже не думал об этом, не способен был на такую низость. Она лишь хотела одного — растопить лёд молчания своего застенчивого собеседника. И в её маленькую, но изобретательную головку пришла, как ей показалось, простая и безотказная мысль: расплакаться. Ведь взрослые так любят жалеть маленьких детей, так остро на это реагируют и так легко идут на контакт, когда видят детские слёзы. И она, повинуясь невинному, по своей сути, порыву, заплакала — сначала чуть-чуть, для пробы, а потом, когда увидела реакцию Вильяма, и всерьёз, уже не играя, а искренне переживая за себя, за него и за всю эту неловкую ситуацию.       Но её методика подействовала безупречно: парень, только что скованный страхом и неловкостью, разговорился едва ли не моментально, только она пустила в ход слёзы. Именно на это Лазари и рассчитывала и теперь, видя, как он улыбается ей — сперва робко, а затем всё шире, — она испытывала удовлетворение. Улыбка эта показалась ей необыкновенно красивой: ровные белые зубы Вильяма блестели так, что девочка на миг усомнилась — не дорогостоящие ли накладки, что вошли в последнее время в моду среди аристократов и стоили таких безумных денег, что даже её отец при всей своей обеспеченности иногда присвистывал, просматривая счета от стоматологов? У самого Рассвета Мимингер с зубами, впрочем, всё было в полном порядке — природа наградила его ровным, безупречным рядом, а зубы мудрости — вечные источники проблем для многих смертных — прорезались у него со всех четырёх сторон без малейших осложнений, когда он был уже далеко не юношей. И он, надо сказать, откровенно не поддерживал новомодное поветрие с винирами, предпочитая поражать всех своей природной улыбкой.       Девочка была искренне рада смотреть на гостя, который после её слёз наконец-то расслабился, перестал судорожно вжиматься в спинку кресла и буравить взглядом камин, пол, ковёр, а вместе с этим набором и её ноги. Она наивно полагала, что детские слёзы — не только её, но и любого другого ребёнка — произвели бы на него точно такое же действие. И хотя где-то в глубине её маленького, но цепкого сознания мелькала смутная догадка, что дело тут не только и не столько в её плаче, сколько в его происхождении, — она упорно отгоняла эту мысль, отказываясь в неё верить. Ведь дядя Родя, её любимый, обожаемый не только ею, но и Рассветом, всегда твердил ей одну простую, но важную истину: любой человек, каким бы ни было его происхождение, какой бы статус он ни носил, прежде всего остаётся человеком. И так ли уж важно, где он родился, в какой семье вырос, сколько у него денег и есть ли они вообще? «Совершенно нет,» — отвечала она себе мысленно. Вот и сейчас, происхождение Вильяма и его нынешнее положение — всё это не играло для неё ровно никакой роли. Он был для неё не «мистером Вонкой», не владельцем кондитерской лавки, не человеком сомнительного социального статуса. Он был тем, кто спас её, кто уберёг её любимого папу, Нолана, дядю Родиона и ещё множество людей, которых она любила, от невыносимого, разрывающего сердце горя. А она, девочка, что росла в любви и заботе, окружённая теплом и вниманием, при одной только мысли о смерти, о том, что кто-то из близких может уйти навсегда, тотчас же бледнела, и маленькое сердечко её начинало биться быстро-быстро, испуганно, словно птица в клетке. Вот и сейчас, всего на секунду представив, что из-за её неосторожности, мог умереть этот красивый, высокий, немного нескладный, но такой добрый и тёплый юноша, — ей стало до того жути не по себе, что она поёжилась, как от холода, хотя в комнате было тепло.       — Мистер Вонка, — подала она серебристый голос и подняла на гостя светлые лучистые глаза. — Спасибо вам огромное ещё раз, — и она улыбнулась ему благодарной улыбкой, какая бывает только у детей, искренне признательных за доброту. — Я знаю, что уже благодарила вас тогда, и, наверное, Нолан передавал вам слова благодарности Его Светлости, но… простите меня, если я вам докучаю своими повторениями, — она чуть замялась, подбирая слова, — но я снова и снова благодарю вас. Простите мне эту вольность. — И она чуть склонила свою белокурую голову, отчего густые светлые волосы её перекочевали с затылка на хрупкие детские плечи, обрамляя фарфоровое личико сияющим ореолом.       Вильям улыбнулся ей в ответ, но где-то глубоко внутри всё замерло, сжалось в тугой, болезненный узел. Вспоминать события того дня, перевернувшего всю его жизнь, он будет ещё долго — возможно, всегда, до конца своих дней. Как-никак, именно в тот день он, очнувшись в незнакомой стерильно-белой больничной палате под капельницей, знал, что на его счету лежит немыслимая ему до этого сумма от Махараджи Понди Черри. Тогда к нему, вместе с невероятным облегчением и радостью, приклеилось намертво какое-то смутное беспокойство, чувство, что за всё в этой жизни надо платить, что даром только сыр бывает в мышеловке, что этот подарок судьбы — не просто удача, а ещё и огромная, тяжкая ответственность, с которой Вильям, понятия не имеющий, как распоряжаться деньгами, возможно, и не справится.       Впрочем, сейчас, сидя в роскошном кресле, глядя на маленькую принцессу, он чувствовал, что всё хорошо. По крайней мере, он искренне хотел в это верить.       — Конечно, — кивнул Вильям головой, принимая её благодарность с серьёзностью, с какой принимают слова признательности от особ королевской крови. — И вам, Ваше Королевское Высочество, спасибо за приглашение. Для меня большая честь находиться в вашем доме.       Лазари удовлетворительно кивнула в ответ, мысленно отметив, что дальнейший обмен любезностями может затянуться и превратиться в ту самую неловкость, какой она всеми силами старалась избежать. В благодарностях, как её учили по толстым этикетным книжкам, составленным ещё при прабабках, тоже должна быть мера, и мера эта была уже исчерпана. Оставалось только перевести разговор на другую тему — что она и собиралась сделать, но не успела.       В этот самый момент тяжёлая, резная дверь в гостиную бесшумно отворилась, и на пороге появилась Эмилия, ввозившая перед собой маленькую серебряную тележку на колёсиках. Тележка эта была настоящим произведением искусства: ажурные бортики, витые ручки, начищенные до зеркального блеска колёса. На ней, на белоснежной кружевной салфетке, расположились две фарфоровые чашки, из которых поднимался лёгкий, сладкий, дразнящий пар какао, а рядом стояли две изящные трёхъярусные этажерки из того же серебра. На одной из них, с безупречным художественным вкусом, выложили сладости — от рассыпчатого печенья и нежных бисквитов до изысканных шоколадных конфет ручной работы. На другой — фрукты: гроздья янтарного винограда, румяные яблоки, золотистые груши, вишня, что лежала на половине нижнего яруса, деля его с горкой красной клубники, даже в зимний сезон выглядевшей так, будто её только что сорвали с грядки.       Эмилия, не проронив ни слова, принялась переставлять всё это великолепие с тележки на низкий столик, стоявший между креслами. Вильям наблюдал за девушкой с живейшим интересом.       — Спасибо, Эмилия, — произнесла Лазари, так же внимательно, как и Вильям, наблюдая за действиями служанки, — не потому, что контролировала её, а потому, что, как показалось парню, получала от этого наблюдения какое-то своё детское удовольствие.       Девушка в ответ лишь чуть улыбнулась одними уголками губ и благодарно, едва заметно кивнула, не поднимая глаз. Когда она закончила расставлять угощение и выпрямилась, то, к удивлению Вильяма, не удалилась к двери, как он ожидал, а осталась стоять рядом с креслом принцессы, сложив руки перед собой и устремив взгляд в пустоту. Вильям постарался не подать виду, но ему стало любопытно: отчего же девушка не ушла? Вопрос этот вертелся у него на языке, но он, наученный горьким опытом общения с Ноланом, благоразумно промолчал.       — Мистер Вонка, — вновь зазвенел голосок Лазари, видимо, не желавшей, чтобы между гостем и ею возникла ещё одна затяжная, тягостная пауза, — а скажите, вы давно занимаетесь кондитерским делом? — девочка опять опёрлась локотками о подлокотник кресла и чуть подалась вперёд, к парню, с самым неподдельным живым интересом. Она уже не скрывала своей задорной улыбочки, явно наслаждаясь ролью хозяйки, принимающей гостя, и ничуть не боялась смутить его этим прямым взглядом.       Вильям задумался, погрузившись в глубины памяти, куда он редко позволял себе заглядывать. Он занимался этим сладким ремеслом, чуть ли не с самого своего детства, когда отец, суровый и непреклонный, запрещал ему есть сладости, считая их баловством, пустой тратой денег и вредной для здоровья роскошью. И, как это часто бывает с запретным плодом, именно тогда, в годы лишений и строгих отцовских запретов, сласти заинтересовали его по-настоящему и стали той запретной мечтой, которую он лелеял в глубине души. Он даже в какой-то мере считал, почти с уверенностью, что у него имелась некоторая зависимость и болезненное пристрастие к сахару, которое, впрочем, ничуть не мешало ему жить, работать, творить, а напротив — возможно, именно оно и двигало им, заставляло изобретать всё новые и новые сорта конфет, искать совершенные сочетания вкусов и нежнейшего таяния шоколада на языке.       — Не так давно, — покачал он головой, возвращаясь из этих сладких, но с привкусом горечи воспоминаний в реальность роскошной гостиной, где перед ним сидела маленькая принцесса. — Серьёзно я начал увлекаться этим примерно года четыре назад, не больше. Так что мои успехи, если их можно так назвать, относительно малы, Ваше Королевское Высочество, — добавил он с той скромностью, какая, как ему казалось, была уместна в разговоре с особой столь высокого происхождения.       Лазари понимающе закивала, и в этот самый момент Вильяму, наблюдавшему за ней, за её жестами и взглядами, стало совершенно ясно, для чего Эмилия не удалилась к двери, как он ожидал, а замерла за спиной девочки. Роль её была очевидна: она была не просто служанкой, прислуживающей за столом, но и своеобразной фрейлиной, готовой в любой момент выполнить любое пожелание девочки.       — Эмилия, подайте мне какао, пожалуйста, — произнесла Лазари, и слова эти, облечённые в форму вежливой просьбы, на самом деле были мягким, но не терпящим возражений приказом.       Эмилия, повинуясь, взяла фарфоровую чашку, из которой поднимался ароматный пар, и передала девочке, поддерживая снизу, чтобы та случайно не обожглась и не пролила напиток на платье.       — Не горячо? — тихо, почти шёпотом, осведомилась Эмилия, и в голосе её, при всей его служебной бесстрастности, слышалась искренняя забота.       — Нет, всё хорошо, спасибо, — улыбнулся ей ребёнок. — А вы где-то обучались этому, мистер Вонка? — повернулась Лазари к Вильяму, осторожно, мелкими глоточками отпивая горячий напиток.       — В Швейцарии, — кивнул парень и тоже, набравшись смелости, потянулся к своей чашке, хотя всё ещё испытывал некоторую неловкость.       Губки девочки изогнулись в беззвучном «о», и глаза её расширились от удивления и интереса.       — Его Светлость возил меня кататься туда на лыжах в том году, — поделилась она с ним этим, безусловно, важным, как ей казалось, и значительным фактом своей жизни. — Там такие красивые маленькие деревни под горами, — продолжала она, и лицо её осветилось детской, ничем не замутнённой радостью. — Сверху, если смотреть с горы, они выглядят, как игрушечные, как будто их кто-то специально расставил, как фигурки в рождественском вертепе. Мне так нравилось, как к ночи в домиках загорается свет. Похожи на гирлянду!       Вильям слушал её, и на губах его сама собой появлялась улыбка. В рассказе с восторженными интонациям не было почти ничего от принцессы, наследницы престола. Перед ним сидела обычная маленькая девочка. И от этого открытия на душе у него становилось тепло и легко. И он даже забыл, что перед ней он просто никто.       — А вы, мистер Вонка, любите зиму? — вдруг спросила Лазари, отвлекаясь от своих воспоминаний и снова с любопытством глядя на него. — Или, может быть, вы больше любите лето? Я вот люблю больше зиму, но лето, я думаю, тоже достаточно привлекательно. Его Светлости тоже больше нравится зима, но при этом он постоянно недоволен тем, что холодно! — и она рассмеялась тихим смехом, в котором слышалась детская беззаботная радость. — Мне и летом хорошо, и зимой, — но потом, когда она, кажется, снова собиралась улыбнуться, её личико переменилось и стало задумчивым. — Нет, летом мне не слишком хорошо, — сказала она тихо и снова заулыбалась, — но это мелочи. Мне нравится лето, но не нравится жара. А вы, что любите больше?       Вильям задумался, чувствуя, как тает последняя скованность. Вопрос был простым. В нём не было ни подвоха, ни скрытого экзамена на знание этикета. Это был просто вопрос девочки, которой интересно узнать что-то о новом знакомом.       — Наверное, я не смог бы выбрать, Ваше Королевское Высочество, — ответил он после небольшой паузы. — В каждом времени года есть что-то своё. Наверное, я могу выделить только то, что каждое время года как-то вдохновляет меня на рецепты, — сказал он задумчиво.       — А вы сами придумываете рецепты? — глаза девочки загорелись ещё сильнее. — Всё-всё сами? И конфеты, которые продаются в вашем магазине, вы тоже сами придумали?       — Ну, не совсем всё, — чуть смутился парень. — Есть классические рецепты. Есть те, что я подсмотрел у других кондитеров, путешествуя. Но большинство — да. Большинство я придумываю сам. Иногда это получается случайно. А иногда, — он улыбнулся, — иногда рецепт приходит во сне.       — Во сне?! Правда? Вам снятся конфеты?       — Снятся, — кивнул Вильям, и улыбка его стала шире. — Иногда такие странные сны, что сам удивляюсь, как такое могло прийти в голову. Только… Это не совсем рецепты в классическом их виде, — добавил он, боясь, что девочке может стать неинтересно.       — Да? А в каком же?       — Ну… — замялся Вонка. — Вся продукция — это же химические соединения. И мне снятся структурные формулы, которые можно нарисовать или написать, но при этом человек, который не знает, как это читать, не поймёт, что это такое.       Вильям не увидел той скуки, которую ожидал. Видимо, принцессе в её юном возрасте пока что было интересно абсолютно всё.       — Ах, я знаю, что это! — сказала она. — Мы с Ноланом на редких уроках химии рисуем эти формулы. Их мне нравится рисовать больше всего, честно говоря, но… в химии я, к сожалению, не сильна.       Вильям даже удивился. На секунду он подумал, что жизнь девочки мало чем отличается от его жизни. Он ведь тоже всё своё короткое детство сидел над учебниками химии в том числе. Не по своей воле, конечно.       — А вы очень хорошо разбираетесь в химии, раз она вам снится, да? — продолжила девочка.       — Каждый кондитер должен разбираться в химии, — смущённо улыбнулся он, отводя глаза. — Я разбираюсь не более, чем другие, Ваше Королевское Высочество.       — Вы первый кондитер, которого я знаю. Так что для меня вы очень хорошо разбираетесь в химии, — заключила девочка. — Эмилия, поставь, пожалуйста на стол, — сказал Лазари тише, протягивая слуге чашку. — Мистер Вонка, — снова повернулась Лазари к нему, — вы, наверное, очень много путешествовали, если придумали столько всего? Расскажите, где вы ещё были, кроме Индии и Швейцарии? Ой! — резко воскликнула Лазари после своего вопроса. — Простите… Его Светлость сообщил мне, что вы были в Индии, — личико её покрылось румянцем. — Я хотела сначала спросить вас об этом, а потом задавать вопросы, — она виновато опустила глаза, как будто бы совершила что-то непоправимое или очень грубо нарушила этикет.       — Ничего, — закрутил Вильям головой, опасаясь, как бы она опять не растрогалась. — Я не скрываю этого. Что вы хотели спросить?       Лазари чуть поколебалась, но затем спросила:       — Вам понравилась Индия? Там, наверное, очень жарко и много слонов?       — Да. Там жарко, — кивнул парень. — И слонов точно больше, чем у нас.       — А вы видели слонов в Индии? — изумилась Лазари. — Они правда такие огромные?       Вопросы сыпались один за другим, как горох из прохудившегося мешка, и Вильям, отвечая на них, вдруг поймал себя на мысли, что совершенно забыл о том, кто сидит перед ним. Он забыл о титулах и статусах. Перед ним была просто любопытная, жаждущая новых впечатлений девочка, которой редко удавалось поговорить с кем-то, кто не был гувернёром или прислугой. И Вильям был так рад, что оказался тем, кто хоть чуть-чуть удовлетворяет её интерес.       — Да, слоны там действительно огромные, — отвечал он, входя во вкус и начиная жестикулировать, изображая размеры животных. — Почти доставал бы до потолка, наверное. И у них такие смешные уши, которыми они обмахиваются, как веерами, когда жарко.       — Ух ты! — выдохнула Лазари, округлив глаза. — А вы на них катались?       — Катался, — кивнул Вильям. — На спине у слона устанавливают специальное седло, такую беседку. Сначала может быть чуть неудобно, но в целом, если не бояться. Быстро можно привыкнуть.       — И вы не боялись? — девочка подалась вперёд.       — Сначала боялся, — признался он. — А потом привык, — пожал он плечами. — Слоны спокойные животные, если с ними хорошо обращаться.       — Я тоже хочу на слоне покататься, — мечтательно произнесла Лазари. — Скажу папе… Гхм, Его Светлости, чтобы он поехал со мной в Индию. Или дяде Роде. Его Светлость ведь часто ездит, по делам. Но меня никогда не берёт, говорит, что это скучно. А разве скучно в том месте, где есть слоны?       — Думаю, Его Светлость просто заботится о вашей безопасности, — осторожно заметил Вильям.       — Знаю, — вздохнула девочка и погрустнела на мгновение, но тотчас же снова оживилась. — А ещё расскажите! Расскажите про Швейцарию! Вы там учились, значит, жили там долго? В том месте тоже есть горы?       — Есть, и очень красивые, — подтвердил кондитер. — Я учился в маленьком городке у подножия гор.       — А вы говорите по-швейцарски? — полюбопытствовала Лазари, и Вильяма эти слова заставили мельком улыбнуться. Действительно, ребёнок ребёнком. — Или они говорят по-немецки? — тут же добавила она. — Я учу немецкий, но он трудный. А французский легче, мне нравится. А вы на каких языках говорите?       — Говорю немного на хинди, немного на немецком, совсем чуть-чуть на французском, — перечислил Вильям. — Этого хватает, чтобы объясниться в путешествиях.       — Ого! — восхитилась девочка. — Я только французский учу и немецкий. И ещё латынь, но это для галочки, я сама попросила. Его Светлость знает три языка. А моя названая тётя миссис — целых пять, представляете? Она такая умная! Но вы тоже умный, раз столько всего знаете про химию и про путешествия.       Вильям снова улыбнулся — легко, без тени прежней скованности. Этот разговор — простой и детский — делал с ним что-то невероятное: он чувствовал, как тают последние льдинки страха, как исчезает то тягостное ощущение собственной ничтожности перед лицом Высшего света, которое преследовало его с самого порога.       — Ваше Королевское Высочество слишком добры ко мне, — сказал он, и в голосе его была лишь тёплая благодарность. — Я просто много работал и немного поездил по миру. А знание языков — это необходимость, если хочешь узнать что-то новое у других.       — А вы можете сделать шоколадный водопад? — вдруг выпалила Лазари, и в глазах её загорелся такой отчаянный неподдельный интерес, что Вильям на мгновение растерялся.       Вопрос застал его врасплох. Шоколадный водопад? Он мысленно представил себе эту картину: густая, тёмная ароматная масса, низвергающаяся откуда-то сверху, сверкающая на свету, разбрызгивающаяся мелкими каплями... Фантазия, достойная сказок, которые рассказывают детям на ночь. Или, может быть, достойная его снов, в которых приходили рецепты и изобретения.       — Шоколадный водопад, — медленно повторил Вильям, обдумывая услышанное. — Вы знаете, Ваше Королевское Высочество, технически это возможно. Но…       — Но? — Лазари подалась вперёд с нетерпением.       — Но для этого понадобится очень, очень много шоколада, — пояснил Вильям, стараясь подбирать слова так, чтобы и не разочаровать принцессу, и не дать ей несбыточных надежд. — Представьте себе самый большой котёл, какой только можно вообразить. А теперь представьте, что таких котлов нужно, наверное, десяток, а то и больше., — он активно жестикулировал. — Шоколад должен быть жидким, тёплым, идеальной консистенции, чтобы он красиво стекал, а не падал комками. И его нужно постоянно перемешивать, чтобы он не застывал, не сворачивался, не пригорал. Это огромная работа. И, честно говоря, очень дорогое удовольствие.       Он ожидал, что девочка расстроится, что её энтузиазм угаснет, столкнувшись с суровой прозой жизни — с необходимостью считать деньги, даже когда речь идёт об этой чудесной, сказочной затее. Но Лазари вместо этого расплылась в ещё более широкой и счастливой улыбке.       — Ах, только и всего? — воскликнула она таким тоном, будто Вильям сообщил ей, что для постройки водопада достаточно ведра воды и старой лейки. — Мистер Вонка, вы меня так обрадовали! Я уж думала, вы скажете, что это вообще невозможно. А тут всего лишь много шоколада и тепло!       — Ваше Королевское Высочество, — осторожно начал парень, чувствуя, что разговор принимает какой-то неожиданный оборот, — вы, кажется, не совсем понимаете масштаб… Я говорю о тоннах шоколада. О тоннах! Это же целое состояние. Даже для очень богатого человека это будет серьёзная трата…       Лазари посмотрела на него с выражением лёгкого, почти снисходительного удивления, как смотрят взрослые на ребёнка, который говорит очевидные глупости.       — Мистер Вонка, — произнесла она с терпеливой интонацией, с какой он сам недавно объяснял ей о шоколадном водопаде, — вы, наверное, забыли, где находитесь. — Она обвела рукой гостиную: роскошный зал с лепными потолками, хрустальными люстрами и камином из каррарского мрамора. — Его Светлость — первый Платиновый герцог в истории, а я Четвёртый наследник престола. Хоть я и мала, но средствами я более-менее научена распоряжаться. Сколько нужно? Десять тонн? Сто? Я всё куплю. Или папа. У Его Светлости есть всё. Целые корабли, которые возят товары из других стран. Есть поезда и склады. Огромные! Больше, чем наше поместье «Født av himmelen», битком набитые разными вещами. Он может достать что угодно.       Вильям открыл рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что даже Рассвет Анорион де Мимингер, при всём его богатстве и влиянии, вряд ли станет тратить состояние на такую детскую, по сути, нелепую прихоть, как шоколадный водопад. Но слова застряли у него в горле. Потому что, глядя на маленькую девочку, на её абсолютную неколебимую уверенность в том, что для отца нет ничего невозможного, он вдруг понял: а ведь она, возможно, права. Не в том смысле, что герцог действительно выложит любые деньги за шоколад, а в том, что для принцессы, выросшей в этом мире абсолютного, не знающего границ изобилия, понятие «дорого» просто не существует. Она не знает, что такое цена, что такое экономия, что такое необходимость считать каждый фунт. Для неё мир устроен просто: если чего-то хочется, папа это даст. Потому что папа может всё.       — Понимаете, мистер Вонка, — продолжала Лазари, видя его замешательство, и лицо её, только что сиявшее детским восторгом, вдруг изменилось, словно солнце зашло за тяжёлую тучу. Она перестала улыбаться, светлые брови её чуть сошлись к переносице, а взгляд, устремлённый на Вильяма, стал таким печальным, не по-детски глубоким, что у парня защемило сердце. — Мой знакомый, тот, который мечтает о водопаде, он… он не из нашего мира. — Она произнесла эти слова почти шёпотом. — То есть он, конечно, из нашего, из этой же Империи, но он не аристократ. Он простой человек, — голос её дрогнул на последних словах, и в нём послышалась такая горечь, что Вильям невольно подался вперёд. — Он младше меня, ему всего пять, но… я так его люблю, мистер Вонка. Он такой хороший, такой добрый, такой… — она запнулась, подыскивая слова. — Он очень скромный и очень тихий, потому что не привык, что что-то можно просто попросить и получить. Он привык, что, если чего-то хочешь, нужно это заслужить или заработать, или вообще не надеяться, потому что всё равно не дадут.       Голос маленькой девочки дрогнул, сорвался, и она замолчала, судорожно сжимая пальцами складки своего платья, теребя тонкую ткань, комкая её в кулачке. Она тяжело, почти по-взрослому выдохнула, и в этом выдохе слышалось столько детского беспомощного горя, что у Вильяма перехватило дыхание.       — Ваше Высочество! — Эмилия, до этого момента стоявшая неподвижно, словно статуя, дрогнула, склоняясь над девочкой, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на тревогу, на готовность немедленно утешить маленькую леди от любых печалей. Рука её, в белоснежной перчатке, протянулась к плечу Лазари, но замерла на полпути, не коснувшись, — выучка не вторгаться в личное пространство без позволения оказалась сильнее порыва.       — Всё хорошо, Эмилия, — тихо сказала Лазари, не поворачивая головы. Она не отстранилась, а продолжала смотреть на Вильяма, и в лучистых глазах стояло отчаянное желание быть понятой. — Всё хорошо.       Она снова перевела взгляд на свои руки, на измятое платье, помолчала несколько мгновений, собираясь с мыслями, а затем заговорила — тихо и быстро, будто боясь, что её прервут или не дадут договорить:       — В нашу последнюю встречу я увидела, что он нарисовал картинку. Это был водопад. Я сначала подумала, что это гриб, — она чуть улыбнулась, — но потом он сказал, что это шоколадный водопад. — Голос её дрогнул снова, но она справилась с собой, сжала губы и продолжила: — Он очень любит шоколад, потому что редко ест его и… как все дети, он хочет сладкого, поэтому он постоянно мечтает о нём. А когда я в последний раз была у него в гостях, я дала ему шоколадку. Вашу шоколадку. И он… поделился со мной, хотя он прекрасно знает, что я часто ем сладкое. Он хочет поделиться, потому что он знает, каково это — хотеть сладкого и не иметь возможности его получить.       Она замолчала, и в тишине гостиной, нарушаемой лишь потрескиванием дров в камине. Вильям сидел, не в силах пошевелиться, потрясённый тем, что видел перед собой. Он знал это чувство. Знал, как это бывает, когда смотришь на витрину кондитерской и понимаешь, что у тебя нет ни пенни, чтобы купить хотя бы одну маленькую конфетку. Знал, как сладкий запах ванили и шоколада может стать почти невыносимым, потому что он дразнит, манит, обещает райское наслаждение — и остаётся недосягаемым.       — Ваше Высочество, — начал он, но Лазари перебила его, подняв на влажные глаза, такие отчаянные в своей детской и беспомощной мольбе.       — Мистер Вонка, — сказала она, и голос её, обычно звонкий и уверенный, сейчас звучал тихо, почти умоляюще, — я тогда, когда вы меня спасли, поняла! Я поняла, что вы — такой же, как он. Такой же, как тот мальчик. У вас были такие же глаза — голодные, но не от голода, а от… от какой-то другой нужды. Я не умею это объяснить… но… Вы тогда в палате показались мне таким худым, и я подумала: вот человек, который тоже знает, каково это — когда чего-то очень хочешь, а взять не можешь. Не потому, что тебе не дают, а потому что… потому что у тебя просто нет.       Она сглотнула, провела ладошкой по глазам, стирая непрошеную влагу, и продолжила:       — И я всё ждала, я так ждала в тот раз, что вы что-нибудь сразу попросите. За моё спасение. Я же принц. Папочка потом говорил, что вы обязательно попросите, что все просят, что так устроен мир: если ты кому-то сделал добро, ты имеешь право попросить что-то взамен. А вы не просили. Ничего. Совсем. Вы прост поговорили со мной, с папой, а потом уехали. И я думала: почему? Почему вы ничего не просите? Неужели вам ничего не нужно?       Каждое слово её вонзалось в парня, как игла, как напоминание о чём-то, что он сам в себе подавлял, прятал глубоко-глубоко. Он действительно ничего не просил. Даже когда герцог сказал ему прямо, что он может желать всё, чего только захочет. Потому что он просто не умел просить. Не привык. С детства привык рассчитывать только на себя, выживать, крутиться, добывать, но никогда — просить.       — А теперь я поняла, — продолжала Лазари, глядя на него с благодарностью. — Вы ничего не просили, потому что вы не как все. Вы не думаете о себе. Вы думаете о других. Вы делаете конфеты, которые дарят радость. Вы — хороший. Самый настоящий хороший человек. И мальчик — как вы. Он отдал бы последнее, если бы у него было что отдать. И я… я не могу, не могу смотреть на это и ничего не делать!       Последние слова она выкрикнула почти с отчаянием, и слёзы, которые она так мужественно сдерживала всё это время, покатились по бледным щекам, закапали на светлое платье, оставляя влажные следы.       — Я не могу помочь всем! — рыдала она, уже не сдерживаясь, не думая о том, что перед ней посторонний. — Я вижу, как люди мёрзнут на улицах, как дети просят милостыню, как они смотрят на витрины с едой голодными глазами! Я вижу это каждый раз, когда выезжаю за ворота! И я ничего, ничего не могу сделать! Папа говорит, что я ещё маленькая, что я не понимаю, как устроен мир, что нельзя раздавать всё направо и налево, потому что это ничего не изменит, — она подняла на него красные глаза, что молили дослушать её молча, — потому что нужны системы, программы, законы… А я не хочу этого! Я хочу, чтобы тот мальчик, получил свой водопад! Чтобы он знал, что его мечты что-то значат! Чтобы он не переставал мечтать, как перестают мечтать все эти люди на улицах, потому что понимают, что мечты не сбываются!       Эмилия, не выдержав, опустилась на колени рядом с креслом и обняла девочку, прижала к себе, гладя по голове, шепча что-то успокаивающее. Лазари успокоилась, но как-то не так. Она словно бы очнулась от неожиданного прикосновения, выпрямилась, вытерла глаза тыльной стороной ладони и решительно, хотя и мягко, отодвинула от себя девушку.       — Эмилия, нет, — сказала она твёрдо, пусть из её глаз всё ещё капали слёзы, а голос дрожал от недавних рыданий, но в нём уже звучала та стальная, не терпящая возражений нотка, какая бывает только у людей, с детства привыкших повелевать. — Меня может касаться только Нолан. Вы знаете это правило.       Вильям видел, как девушка, всё ещё стоящая на коленях, вздрогнула, словно от пощёчины, её руки, только что бережно обнимавшие девочку, сжались в кулаки. Она медленно, с видимым усилием, поднялась, опустив голову так низко, что подбородок коснулся груди, и замерла, не смея поднять глаз.       — Прошу прощения, Ваше Королевское Высочество, — произнесла она сдавленно, голосом, в котором отчётливо слышались слёзы, а потом резко отвернула лицо в сторону, прикрывая нижнюю его часть рукой.       Лазари снова глянула на Вильяма. Она держалась пару секунд, сжимая губы, выпрямив спину, пытаясь вернуть то выражение спокойного достоинства, какое подобает принцессе. Но у неё не получилось. Девочка снова поджала губки, и глаза её наполнились влагой.       — Простите меня, мистер Вонка, — произнесла она тихо, с трудом выговаривая слова. — За мои излишние эмоции. Мне так неловко, что вы увидели это. Я не должна была так себя вести.       Она провела ладошкой по щекам, стирая влагу, шмыгнула носом и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Парень хотел было сказать слова успокоения, она же ребёнок, но серебряный голосок продолжал, с какой-то взрослой серьёзностью:       — Я не хочу, чтобы вы думали, будто я жду от вас чего-то. Я понимаю, что шоколадный водопад — это. — она чуть усмехнулась, — детская фантазия, которая вряд ли осуществима. И я не собираюсь просить Его Светлость тратить на это деньги, не думайте. Это было бы неправильно. Но… — она запнулась, подбирая слова. — Но я очень, очень надеюсь, что когда-нибудь вы станете самым известным кондитером, — глаза её в этот момент были серьёзны, а голос спокоен, — не забросите это дело. Что ваши конфеты будут есть во всех уголках света: от Лондона до самых дальних колоний и даже в Союзе.       Она растеряла серьёзность, снова шмыгнула и чуть улыбнулась — слабой, неуверенной, но всё же улыбкой.       — И тогда, может быть, когда-нибудь, когда вы станете знаменитым и богатым, вы вспомните об этой просьбе или, быть может, мечте. Это ведь так важно, чтобы мечты сбывались. Даже такие, — Лазари пожала плечиками, видимо, пытаясь дать понять, что она и сама понимает некоторую глупость этой мечты. — Вы же сделаете потом, когда сможете? Я не прошу вас обещать, я просто… просто хочу верить, что в мире есть люди, которые умеют делать чудеса для других просто так. Потому что это с какой-то стороны правильно… По крайней мере, я бы хотела делать это.       В какой-то мере поведение Лазари было детским, но оно показывало её характер. Её учат этому дома. Вильям и понятия не имел, какие другие наследники престола, но, если Четвёртый принц не поменяет своих взглядов и будет такой, то… То ведь за ней пойдёт люди, как за Ангелом Сердец. Именно к таким людям и хотелось тянуться. Принцы — пример для подражания в Империи. На них ровняются, хотят быть, как они. И парень захотел стать, как ребёнок перед ним.       В груди у юноши разрослось что-то тёплое, большое, окутывая органы и кости своими тонкими корешкам.       Вильям разнял было губы, излить себя в утешениях, обращённых к заплаканной, но исполненной столь трогательной детской искренности девочке, готовый пообещать ей всё, что угодно, — шоколадный водопад, целую реку из шоколада, лишь бы только унять дрожь в её голосе и стереть с детского лица выражение безнадёжной взрослой тоски. Однако в тот момент, когда слова готовы были вырваться, тяжёлая дверь гостиной мягко, почти неслышно отворилась, и на пороге, едва ли не касаясь головой верхнего косяка, возник Нолан Люминарис.       В груди у Вильяма всё мгновенно похолодело и сжалось, хотя благодатное тепло, что разлилось в нём от разговора с Лазари, никуда не исчезло, но затаилось, схоронилось в сокровенных глубинах, ожидая своего часа, чтобы возродиться вновь. Контраст между этим животворным теплом и ледяным, парализующим присутствием слуги оказался разителен. У юноши на мгновение помутилось в глазах и закружилась голова.       Лазари, в отличие от Эмилии, которая, повинуясь выучке прислуги, резко обернулась на звук отворяемой двери, даже не повернула головы. Она лишь краем глаза, одними ресницами, скосила взгляд в сторону вошедшего, и в этом едва уловимом движении, в почти незаметной реакции сквозила глубокая привычка к самообладанию, какой мог бы позавидовать иной взрослый.       — Ваше Королевское Высочество, прошу вас, пройдите за мной, — произнёс Нолан ровным голосом, начисто лишенным каких бы то ни было эмоций, и Вильям, следивший за ним с тем напряжением, с каким следят за красивым, но непредсказуемым и потенциально опасным хищником, мгновенно заметил, что золотой взгляд устремлён исключительно на принцессу. И он, и Эмилия, и вся гостиная с лепниной и хрусталём — всё это для Нолана в данный момент словно бы перестало существовало, уступив место одной лишь маленькой фигурке. — Подходит время занятий.       Вильям не приметил, да и не мог успеть приметить, как цепкий, всё подмечающий взгляд Нолана уже успел обежать всю гостиную, каждый ее уголок и тень, всё, что могло бы его смутить или насторожить. И он нашёл это нечто. Нашёл в Эмилии. И не в том даже было дело, что она стояла не у двери, как то полагалось по этикету, а возле кресла принцессы, — это еще можно было списать на то, что она прислуживала по прямому указанию Высочества. Дело крылось в её лице. В осунувшемся, бледном, истомлённом лице, что она тщетно пыталась утаить от взора Люминариса, опустив голову в поклоне.       — Миссис Фишери, — обронил Нолан, и в голосе его, даже не повышенном, не изменившем интонации, прорезалась пронизывающая до костей нотка. Лазари, услышав обращение, даже не повела глазами, по-прежнему не оборачиваясь, продолжая аккуратно соскальзывать со своего кресла, шурша платьем и оправляя складки. — Что с вами? Аллергия? — он прищурил янтарные, немигающие глаза, и взгляд их намертво сфокусировался на лице служанки, на предательских, ещё влажных дорожках недавних слёз, на этой недозволенной, непростительной для прислуги слабости.       — Нет, сэр Люминарис, — чуть слышно, но отчётливо, поворачиваясь к нему всем корпусом и склоняя голову в почтительном поклоне, какой предписывали неумолимые правила этикета. Голос ее дрогнул лишь на кратчайшее мгновение, но она тотчас же взяла себя в руки, подавив предательское проявление слабости усилием воли.       Нолан ничего не ответил на это. Он лишь перевёл испытующий взгляд с Эмилии на принцессу, которая наконец совладала со своим креслом и теперь стояла, выпрямившись во весь свой маленький рост, готовая следовать за ним, а затем — на Вильяма. И этого краткого, но столь ёмкого взгляда, секундной, но ослепительной вспышки золотых глаз оказалось вполне достаточно, чтобы парень вздрогнул всем телом, как от внезапного и сильного удара электрическим током. Зрачки Нолана, казалось, двигались с какой-то нечеловеческой, почти механической скоростью, недоступной обычным людям. Вильям ощутил непреодолимое желание немедленно вскочить, вытянуться по струнке, что-то срочно сказать, как-то оправдаться, объяснить свое присутствие здесь, но не сделал этого, не смог даже пошевелиться. Глаза старшего слуги пригвоздили его к креслу, придавили какой-то невыносимой тяжестью к бархатной обивке, предельно ясно, давая понять, что, если он сейчас совершит хоть одно лишнее движение, неосторожно шелохнётся, кашлянет, вздохнёт слишком громко или просто моргнёт невовремя — случится нечто непоправимое.       Как обычно и бывает в подобных обстоятельствах, когда страх, подогреваемый воображением, начинает жить собственной жизнью, Вильям сам придумал себе этот ужас, наделив Нолана карающей силой. В действительности же Нолан Люминарис, при всей своей пугающей наружности (для Вильяма) и безупречности, не собирался предпринимать по отношению к гостю или Эмилии ровно ничего предосудительного. Он всегда действовал по обстоятельствам, никогда не опережая событий там, где можно было обойтись без нагнетания. Но сейчас он уже подметил, отложив в безупречной памяти нечто гораздо более значимое, чем лицо служанки или испуганный взгляд гостя. Он заметил, что принцесса отреагировала на его появление не так, как бывало обыкновенно. Обычно она оборачивалась, встречала его глазами, приветствовала лёгким кивком или приветливой улыбкой. Сейчас же она почти не взглянула на него, и данный жест — вернее, отсутствие жеста — сказал Нолану более, нежели любые многоречивые излияния.       — Ваше Королевское Высочество, — произнес он тихо, и Вильям впервые за все время уловил в его голосе хоть какую-то интонацию. Она была едва заметно вопросительной.       — Я всё объясню, Нолан, — ответила Лазари, бесшумно проходя мимо него к выходу из гостиной.       Вильям успел прокрутить в голове множество самых разных, подчас совершенно фантастических сценариев дальнейшего развития событий, но никак не ожидал того, что этот неизменно сдержанный, непроницаемый, словно высеченный из камня Нолан вдруг опустится на корточки перед маленькой девочкой. Передние пряди его длинных, черных как смоль волос упали вниз, почти касаясь полированного паркета и закрывая его колени. Он остановил принцессу едва уловимым, но безоговорочно властным движением руки, не позволяя ей до конца обойти его и покинуть гостиную. Вильям, затаив дыхание, внимательно следил за тем, как девочка и старший слуга на протяжении нескольких бесконечно долгих секунд пристально смотрели друг на друга, словно обмениваясь безмолвными, известными только им двоим сигналами.       — Что такое, Нолан? — тихо, почти шепотом спросила Лазари, и в этом тихом вопросе слышалась не столько тревога, сколько усталое принятие той реальности, в которой даже личные моменты ее пока маленькой жизни неизбежно подвергаются контролю и оценке со стороны этого безупречного, всевидящего слуги.       Нолан ничего не ответил на ее вопрос, а лишь продолжал методично, с какой-то пугающей тщательностью вглядываться в личико Лазари, всматриваясь в каждую его черту. И хотя Вонка, сидящий в кресле, физически не мог видеть лица принцессы в этот момент, ему почему-то вдруг показалось с совершенной, не требующей доказательств очевидностью, что оно сейчас ничем не отличалось от того неизменно добродушного, открытого, мягкого выражения, с каким она всё это время разговаривала с ним, — словно она инстинктивно надевала на лицо ту же самую безмятежную маску, которую носила при всех, включая того, кто должен был быть ей почти ближе всех.       — Ничего, мэм, — наконец ответил Нолан после паузы, и в его голосе вновь не было ничего, кроме отстраненной вежливости. Он медленно, с достоинством, выпрямился во весь свой немалый рост, и легким, почти церемониальным движением чуть склонил голову, пропуская ее в распахнутый дверной проем. — Пройдемте в комнату для занятий.       Вильям внимательно наблюдал за тем, как принцесса, не бросив на него даже прощального взгляда, бесшумно скользнула мимо неподвижно застывшего Нолана и исчезла в темном проеме двери, унося с собой тепло, что еще минуту назад согревало его изнутри. Молодой человек совершенно искренне полагал, что старший слуга поступит точно так же — последует за своей подопечной, даже не удостоив их с Эмилией взглядом, однако, к его немалому удивлению, Нолан вместо этого медленно перевел на него свои золотистые немигающие глаза и заговорил тоном, не допускающим ни возражений, ни праздных вопросов:       — Его Светлость скоро придёт, мистер Вонка. — Он сделал едва заметную паузу, после чего столь же плавно переместил взгляд на девушку, которая от одного лишь этого прикосновения его глаз мгновенно выпрямилась еще больше, словно желая продемонстрировать всем своим существом, что она безусловно внимает каждому его слову. — Миссис Фишери, приберитесь здесь. И я вам уже говорил, чтобы вы не приносили леди какао с фруктами. — Он бросил быстрый, сканирующий взгляд на стол, где все еще стояли чашки и вазочка с угощениями, и в этом коротком взгляде читалась не столько оценка беспорядка, сколько констатация очередного нарушения установленных им правил.       После этих слов он не добавил больше ничего, а просто развернулся и вышел, бесшумно затворив за собой тяжелую дверь, отрезав тем самым гостиную от остального мира.       Эмилия тотчас же, с какой-то лихорадочной поспешностью принялась выполнять полученный приказ. Склонившись над столом, она быстро и аккуратно убирала всё, что на нем находилось, и Вильям с отстраненным удивлением заметил, что ее тонкие пальцы без колебаний подхватили и его собственную чашку с недопитым какао, которую она водрузила на поднос вместе с остальной посудой. Он, по правде говоря, толком и не притронулся к напитку за все это время, увлеченный разговором с Лазари, так что никаких возражений против того, что его чашка исчезает вместе со всем остальным, у него не возникло.       Вильям тяжело откинулся в глубину кресла, позволяя его мягкой обивке принять на себя тяжесть внезапно навалившейся усталости. Взгляд его рассеянно блуждал по комнате, останавливаясь то ли на суетливо двигающейся фигуре девушки, то ли на умирающем пламени камина, то ли вообще ни на чем конкретном, уходя в какую-то внутреннюю пустоту. Ощущения, которые он испытывал в этот момент, более всего походили на озноб — то самое состояние, когда вроде бы и на ногах стоишь твердо, и двигаться можешь, если потребуется, но при этом тело противно вибрирует от непрекращающегося внутреннего холода.       Герцог Кларейл, подумалось ему, вызывал в нем примерно те же самые чувства — тот же, в какой-то мере, животный страх, парализующий волю и порождая нерешительность. Но герцога Вильям уже знал. Таких людей, как герцог, просто нельзя было не знать — они сами врезаются в твою жизнь, оставляя в ней неизгладимые следы. А вот с Ноланом он столкнулся впервые сегодня, всего каких-то два или три часа назад, и этого краткого времени оказалось вполне достаточно, чтобы Вильям невольно сравнил себя сейчас с безвольной, затравленной собакой, которая из одного только страха перед неизбежной болью вынуждена безропотно подчиняться любому приказу хозяина, даже самому унизительному.       Это гнетущее чувство уютно обосновалось где-то глубоко в его груди, свернувшись клубком и заставляя сердце биться быстрее, чем следовало бы, — биться в неровном ритме, который невозможно контролировать усилием воли.       Вильям не знал, сколько точно прошло минут, ведь часы в гостиной не висели, видимо, предполагая наличие часов у каждого, кто находился в помещении. Вильям, к сожалению, часами наручными или карманными пока не располагал, и время можно было посмотреть только на телефоне, но в таком помещении и телефон доставать не сильно хотелось. Это было бы чистого рода кощунством. Эмилия за прошедшее время убрала всё со стола и даже зачем-то заменила воду в графине. Это действие для Вильяма осталось загадкой.       В дверь гостиной никто не постучал — ни робкого, предупредительного стука, какой полагался бы простому гостю, ни даже более уверенного, каким мог бы обозначить своё появление кто-то из равных по статусу. Дверь распахнулась по-хозяйски, властно, с уверенной бесцеремонностью, какая свойственна лишь людям, привыкшим, что любое помещение, куда они входят, по определению является их территорией. На пороге, чуть склонив голову к плечу и широко, почти мальчишески улыбаясь, стоял хозяин особняка. Искорки в его глазах так и плясали, выдавая то ли весёлое расположение духа, то ли предвкушение какой-то забавной, только ему одному ведомой шутки.       — Всем привет, кого не видел! — произнёс он громко, проходя в гостиную лёгкой, чуть развязной походкой человека, которому весь мир — не более чем декорация для собственных развлечений.       Он пропустил мимо себя глубокий поклон Эмилии, не удостоив её даже мимолётным взглядом, говорящем, что она для него вообще существует. Для него она была сейчас не более чем предметом мебели, которую следует обойти, не задев.       Вильям, сидевший в кресле, тут же подскочил, подброшенный невидимой пружиной, и замер, не зная, что делать. В груди его кольнуло — остро, неожиданно, как будто бы он услышал фальшивую, режущую слух ноту в идеальной мелодии. В первый раз они встретились совсем не так. Сейчас же, при дневном свете, сочившемся сквозь высокие окна, он имел возможность рассмотреть герцога как следует, и рассмотрение это подтвердило его прежние, смутные ощущения.       Мужчина, стоявший сейчас перед ним, отличался почти пугающей красотой, в которой, как и в Нолане, угадывалось что-то не совсем человеческое, что-то, выходящее за пределы обычной привлекательности, — но если в слуге это «нечеловеческое» было выставлено напоказ, подчёркнуто его пугающей неподвижностью и отсутствием эмоций, то в герцоге оно оказалось выражено не столь откровенно, а скорее спрятано в непринуждённом обаянии. Быть может, это нечеловеческое проявлялось именно в безразличном, но в то же время насмешливом, скользящем взгляде, каким герцог сейчас окинул парня, уже склонившегося в неловком поклоне, — взгляде, который видел всё, замечал всё, оценивал всё, но ни на чём не останавливался, ни к чему не привязывался, скользил по поверхности, как солнечный зайчик по воде. Конечно, сам кондитер не заметил этого, не уловил двойного, противоречивого выражения в глазах герцога; слишком велико было его волнение и сильно шумело в ушах. А если бы заметил, что его разглядывают, — наверняка бы оскорбился, хотя и не посмел бы, разумеется, выказать обиду.       — О, ты имидж сменил? — подметил герцог, и голос его, звучный, чуть насмешливый, прозвучал в тишине гостиной так неожиданно громко, что Вильям вздрогнул, и слова эти долетели до его сознания, но смысл их остался где-то на поверхности, не проникнув в глубину. Он аккуратно, боясь лишним движением нарушить неведомые правила, поднял глаза, не разгибаясь.       — Ваша Светлость? — подал он тихий, почти беззвучный голос, и в словах прозвучало всё его смятение, и растерянность, вся его готовность подчиняться.       Мужчина, не стесняясь, рассмеялся — громко, открыто, обнажая ровные, белые, идеальные зубы, и звонкий непринуждённый смех разлетелся по гостиной, отразился от высоких потолков, распространяясь и вибрируя.       — Ну чего ты? — спросил он, и в голосе его, при всей весёлости и кажущейся простоте, прозвучало что-то такое, что заставило Вильяма внутренне сжаться и приготовиться к чему-то неизбежному.       И неизбежное случилось: тяжёлая, широкая ладонь опустилась Вильяму на плечо, и он, не выдержав веса дружеского, как его, вероятно, задумывали, похлопывания, прогнулся ещё ниже, потому что удар этот — дружеским его никак нельзя было назвать — отдался ему до самой поясницы и костей, заставив зубы сжаться от неожиданной боли. В нос ему тут же ударил резкий, насыщенный запах кофе. Напиток герцог принёс с собой.       — Мы, кажется, ещё в прошлый раз выяснили, что я не кусаюсь, — произнёс мужчина, мягко, плавно опускаясь в кресло, где недавно сидела его дочь, и кладя руки на широкие резные подлокотники с видом человека, что наконец-то вернулся на своё законное, давно обжитое место. Кофе он определил на столик, — и теперь сидел расслабленно, откинувшись, рассматривая Вильяма с ленивой снисходительной усмешкой, с какой смотрят на забавного, но неопасного зверька. — Давай садись, а то у меня, глядя на тебя, спина заныла, — небрежно махнул он рукой.       Вильям поднял робкие глаза, медленно, с усилием выпрямился, расправив плечи, а потом опустился в кресло, стараясь не издавать ни звука. О существовании в этой комнате Эмилии он и подавно забыл, хотя она по-прежнему стояла у двери, застыв в почтительной, неподвижной позе, готовая в любую секунду исполнить любое приказание. Всё его внимание было прикованы к мужчине.       Герцог, Вильям обратил на это внимание ещё когда тот стоял на пороге, был одет в кимоно — одеяние, совершенно необычное для британского аристократа, тем более для приёма, пусть и в собственном доме. Кимоно это, нежно-голубого, почти небесного оттенка, было расшито нитями, отливающими серебром, с такой щедростью и роскошью, что, казалось, вся ткань светилась изнутри холодным светом. На ткани, по всему её полю, были изображены переплетающиеся драконы — длинные, гибкие, извивающиеся тела, хвосты, лапы, — и чешуёй драконам служили крошечные неведомые Вильяму камни самоцветы, которые поблёскивали, переливались, играли при каждом движении. Но юноша, при всём своём невежестве в вопросах аристократической моды, не был до конца уверен, что это кимоно, ведь покрой его казался странным, непривычным: низ ткани, подобно фраку, был длиннее сзади, образуя некий подобие шлейфа, что, разумеется, тоже был щедро расшит. И рукава, широкие, ниспадающие, были непривычно длинными, почти до самого пола. И на рукавах, и везде, как падающие звёзды на небосводе, были нашиты длинные, тонкие камушки. При каждом незначительном движении они издавали тихий, едва уловимый, но невероятно приятный звук.       — Поездка с Ноланом прошла удачно? — спросил мужчина, чуть повернув к парню голову, но не глядя на него прямо, а скорее куда-то в сторону, в пространство между ними, — жест этот, исполненный деликатной, почти женственной мягкости, показался Вильяму намеренным, как будто герцог не хотел смущать его прямым, открытым взглядом.       — Да, Ваша Светлость, — ответил парень, невольно косясь на чашку с кофе. Пахло от него (кофе) восхитительно — терпко, горьковато, с тонкой, едва уловимой кислинкой лимона, и запах, смешиваясь с ароматом горящих дров, создавал ощущение, не имеющее ничего общего со страхом, какой Вильям испытывал ещё минуту назад.       — «Да, прошла»? Или: «Да, удачно»? — переспросил Рассвет, и в голосе его послышалась лёгкая, едва заметная насмешка, но не та, что обижает, а скорее та, что подначивает, намекая на то, что это далеко не официальный обмен любезными строками.       Парень задумался на секунду-другую, чувствуя, как в голове медленно, с каким-то даже усилием, складываются слова, а потом, решившись, произнёс:       — Прошла удачно, — и кивнул, утверждая свой выбор, как какое-то важное, принципиальное решение.       — Ну и замечательно, — обрадовался Рассвет, и лицо его, только что спокойное, чуть отстранённое, вдруг осветилось, как будто бы ему сообщили самую благоприятную новость дня и можно было подумать, что благополучие Вильяма имело для герцога хоть какое-то значение. — Я не оторвал тебя от работы или важных дел? Нолан говорил, что нет, но мало ли.       — Нет, Ваша Светлость, — быстро, почти испуганно сказал Вильям, опасаясь, что герцог мог истолковать его молчание как неуверенность или нежелание отвечать. — Я как раз закончил смену и собирался идти домой. Так что вы меня не побеспокоили.       — Ты работаешь? — переспросил Рассвет, приподняв тонкие брови. — Не просто присутствуешь, а именно работаешь? Физически?       Вильям кивнул, чувствуя, как где-то в груди разливается что-то гордое. Ему было чем гордиться, в самом деле.       — И чем же ты занимаешься? — спросил Рассвет, и голову свою он повернул совсем по-птичьи, чуть склонив набок, отчего длинные прямые волосы его, блестящие, перекочевали на плечи, спадая вниз завораживающим, мерцающим водопадом, закрывая часть лица.       Вильям робко улыбнулся, потому что вопрос этим, самим фактом, что герцог интересуется его скромными делами, ничтожным в масштабах Империи ремеслом, был ему несказанно польщён. Он чувствовал, как поднимается в нём что-то детское: желание рассказать, похвастаться, но сдержал себя, не позволил разговориться.       — Разным, Ваша Светлость, — сказал он, и голос его, тихий, но уверенный, прозвучал в тишине гостиной как голос равного всего на секунду, но секундой этой молодой человек был доволен. — Принимаю поставки, проверяю качество сырья, слежу за работой машин, иногда сам делаю конфеты, если нужно что-то особенное или если подходит новый рецепт. Ну и, конечно, за прилавком стою, когда много покупателей.       Рассвет внимательно слушал, чуть подавшись вперёд, положив локти на подлокотники и сложив пальцы домиком, — слушал с почти снисходительной улыбкой, как дальний родственник или давний друг семьи, который интересуется, чем же занимается ребёнок, которого он не видел несколько лет, и радуется каждой мелочи. Улыбка эта, тёплая, мягкая, не имела ничего общего с ледяной, оценивающей усмешкой, какую Вильям ожидал увидеть.       — Так ты у нас, значит, трудолюбивый, — сделал вывод Рассвет, принявшись снова довольствоваться своим напитком, отпивая маленькими, аккуратными глотками. Голос его, чуть приглушённый, звучал теперь не как приказ или утверждение, а, скорее, как констатация факта, которую он, впрочем, делал с явным одобрением. — А у тебя денег на работников не достаёт, поэтому ты сам работаешь? — спросил он, глядя на Вильяма из-за края чашки. — Я-то думал, ты погружён в процесс создания конфет с головой. Ну и там, — он сделал полукруг глазами, обводя пространство вокруг себя, пытаясь вообразить мастерскую, машины, чертежи, о которых Вильям говорил с таким трепетом, — машин всяких, разработок. Нет? Я ошибся?       Вильям слушал и чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, в той самой потаённой области, где он привык прятать свои мечты и надежды, что-то расправляется, начинает дышать полной грудью. Наконец-то, спустя столько времени, столько месяцев одиночества и непонимания, ему кто-то задавал эти вопросы. Не просто кто-то, не коллега по цеху, — а сам Рассвет Анорион де Мимингер, Платиновый герцог Великой Британской Империи, второй человек после Её Величества, человек, чьё имя произносили с трепетом, а внимание считалось величайшей милостью.       — Мне нравится, — попытался он сказать отстранённо, равнодушно, как будто бы речь шла о чём-то незначительном, не стоящем внимания, но голос его дрогнул, и получилось слабо, неубедительно, и он сам это почувствовал, и от этого смутился ещё больше. Он почти что засиял, не в силах скрыть радости и восторга, что переполняли его. — Просто… — он запнулся, подбирая слова, но слова, казалось, сами рвались наружу, — ну, да, мне всё ещё не хватает денег на более большое помещение. Вернее… — он хотел было сказать про сумму, что заработал в Индии, но вовремя прикусил язык, испугавшись, что это прозвучит, как хвастовство или, хуже того, как намёк на то, что ему нужно больше. — Я не совсем уверен в своих предпринимательских способностях, — сказал он, чувствуя, как слова эти, честные, откровенные, жгут ему горло. — Поэтому не до конца понимаю, как правильно вести дела. Как распределять средства, сколько нанимать людей, сколько тратить на сырьё, сколько откладывать на развитие. Я часто нахожусь в магазине, чтобы сразу решить любые проблемы, если они возникают: чтобы видеть, что происходит, что нужно покупателям, что им нравится, и не очень.       Он разговорился, и чем больше говорил, тем свободнее становился, тем быстрее текли слова, тем активнее двигались руки, жестикулируя, подчёркивая, выделяя главное. Он мельком, украдкой наблюдал за реакцией герцога — тот временами поглядывал на него, но всё-таки предпочитал слушать, отведя взгляд куда-то в сторону, давая Вильяму возможность выговориться без лишнего смущения. И это, как ни странно, помогало.       — А машины… — он смутился, пожал плечами, и голос его стал тише, почти застенчивым, — я делаю чертежи, когда есть время и вдохновение. Это… это не то, на что можно положиться. Вдохновение приходит, когда захочет, а не когда надо. Да и детали для станков стоят дорого, очень дорого. Я не часто делаю что-то новое. Раз в полгода, наверное, если повезёт. А то и реже.       Он замолчал, опустив глаза, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как щёки горят, и понял вдруг, что говорит слишком много, забыв, кто перед ним сидит. Но соблазн раскрыться перед мужчиной, рассказать ему всё, что наболело, что копилось годами, что не с кем было разделить, был слишком силён, чтобы ему противиться. Юноша и сам не до конца понимал, почему его так тянет к этому человеку, даже несмотря на парализующий страх, какой он в него вселял. Но притягательная открытая детская улыбка герцога, его манера слушать, не перебивая, не торопя, его кажущаяся простота и доступность — всё это располагало к себе так же сильно, как и его милая дочь, как этот разговор, простой и человеческий, какой Вильям никогда не имел ни с кем, кроме, быть может, самого себя в долгие бессонные ночи.       — Но ты же недавно вернулся из Индии, — произнёс Рассвет, отставляя чашку и поднося руку к лицу, задумчиво потирая подбородок. — Ты сделал там дворец для… — он замялся, чуть сведя брови к переносице, выуживая из памяти какое-то трудное, неподатливое имя, — как зовут мальчишку?.. Покл? Конни? Порот?..       — Махараджа Понди Черри, Ваше Светлость, — не без страха, но с отчётливой, почти педантичной чёткостью подсказал Вильям.       — Верно! — оживился Рассвет, щёлкнув пальцами, и лицо его, только что сосредоточенное, напряжённое, вдруг просияло той самой, знакомой уже Вильяму, мальчишеской радостью. — Понди. Я в прошлом году ездил туда, к нему, по делам. Хорошо же он ладит с детьми, надо отдать ему должное, — отметил он, определённо что-то припоминая, и в глазах его промелькнула какая-то тёплая искра. — Так вот, — он быстро, по-деловому вернулся к теме, — насколько я полагаю, ты не за бесплатно это делал? — Вопрос был задан таким тоном, что сразу становилось ясно: ответа он не ждёт, вопрос сугубо риторический, не требующий подтверждения. — Тем более, насколько мне известно, Махараджа заплатил за все расходники, включая и оплату строителей. — Он сделал паузу, глотнул кофе и вдруг, резко сменив интонацию, переключился на другую тему: — Скажи-ка, — голос его стал быстрее, острее, — а кто делал разработку дворца? Чертёж с этажами, лестницами, расположением комнат, всеми этими архитектурными тонкостями?       — Я делал, — тихо, почти шёпотом, произнёс Вильям, и в голосе его, при всей тишине, прозвучала странная, неловкая гордость, смешанная со стыдом, будто он признавался в чём-то, за что ему должно быть стыдно, а не за что́ хвалить.       — Ты? — поднял брови герцог, и лицо его, только что расслабленное, застыло на мгновение в выражении неподдельного, почти комичного удивления. А потом он быстро, внимательно, цепко пробежал взглядом по Вильяму — с ног до головы, с головы до ног, — сопоставляя только ему одному известные факты, складывая в одно целое, а потом усмехнулся и заново расслабленно откинулся в кресле, положив руки на подлокотники, и улыбка эта, широкая, открытая, была улыбкой человека, который только что разрешил для себя какую-то забавную, не слишком важную, но приятную загадку.       Вильям снова густо, до самых корней волос, покраснел, чувствуя, как кровь приливает к щекам, к ушам, к шее, делая его похожим на перезревший помидор. Он и сам понимал, что это выглядело смешно, и, возможно, даже глупо, и сейчас он очень сильно пожалел, что не взял с собой хотя бы какие-то из наработок, что лежали у него дома. Нолан, когда они только выезжали, предлагал заехать к нему, чтобы он мог переодеться, собраться, взять всё необходимое, — но он по своей обычной дурацкой привычке всё отрицать, отвергать, делать назло себе, отказался. Конечно, ничего ему не нужно, раз он едет к самому герцогу. Вот и дождался.       — Да я верю тебе, — рассмеялся герцог, увидев, что Вильям не на шутку, всерьёз, почти до слёз раскраснелся. Смех его, звонкий, непринуждённый, разлетелся по гостиной, и в этом смехе не было ни издёвки, ни насмешки, а было что-то дружеское. — Я только удивился, когда ты сказал, что чертежи делал ты. Не каждый день встречаешь кондитера, который ещё и дворцы проектирует.       — Но это правда, — попытался сказать Вильям, чувствуя, как обида, смешанная с отчаянием, поднимается в нём, и даже подался вперёд, всем корпусом, готовый доказывать, спорить, убеждать, но герцог мягко, одним только взглядом осадил его. Погас пыл и вся неловкая детская горячность.       — Я верю, — повторил он, и в голосе его прозвучала спокойная, непререкаемая уверенность, что Вильям, сам того не желая, откинулся обратно в кресло, притих и успокоился. — Просто интересно: ты где-то обучался архитектуре?       — В университете обучался ландшафту и архитектуре, — сказал Вильям, отводя глаза в камин, — и я ездил по обмену в Китай на полгода, там изучал традиционную архитектуру, планировку, — и голос его, пока он говорил об этом, становился тише, словно он рассказывал о чём-то очень личном, очень сокровенном, о чём не принято говорить вслух. — А потом ещё отдельно полтора году обучался в другом университете и закончил досрочно.       — Ого, — выдохнул герцог, и в этом коротком, ёмком слове, уместилось всё: и удивление, и уважение, и какая-то новая, только что зародившаяся мысль, которую он, впрочем, пока не спешил озвучивать. — Напомни, сколько тебе лет? Я помню, что в документах было, но лучше из первых уст.       — Восемнадцать, — ответил Вильям, и это «восемнадцать» прозвучало в тишине гостиной так неожиданно по-детски наивно, что он сам смутился.       — И ты поступил в университет бесплатно? — продолжал спрашивать Рассвет, и в этой настойчивости, Вильяму почудилось что-то знакомое. Он смотрел на аккуратные черты герцога, на серебряные волосы, на насмешливый, но добрый взгляд, и вдруг, в который уже раз за сегодняшний день, поймал себя на мысли, что они с Лазари — вылитое, безупречное отражение друг друга, только разделённое годами и опытом. Отец и дочь — одно лицо. Одна манера слушать, поворачивая голову чуть набок. Одна манера задавать вопросы — быстро, неожиданно, перескакивая с темы на тему.       На вопрос Вильям ответил робким кивком головы, словно признавался в чём-то постыдном, а не в том, что сумел получить высшее образование в подростковые года, да ещё и бесплатно, что для человека его происхождения было достижением едва ли не героическим. Герцог глубоко задумался, нахмурив свои тонкие светлые брови, и комната на минуту погрузилась в уютную тишину, какую могут позволить себе только люди, которым не нужно заполнять паузы пустой, ничего не значащей болтовнёй. Поленья в камине с каким-то задорным остервенением, выбрасывая вверх снопы искр, а за высокими окнами, судя по тому, как завывал ветер и как снежная крупа барабанила по стёклам, начинала разворачиваться самая настоящая, по-зимнему злая метель.       — А в каких ещё сферах помимо кондитерства, архитектуры и инженерии ты осведомлён? — спросил вдруг Рассвет, и голос его, только что задумчивый, обрёл, знакомую уже Вильяму, быструю азартную интонацию. — Дай угадаю, — он перебил парня, который уже открывал рот, чтобы снова ответить на очередной вопрос, и в глазах его и хитрой улыбке засветилось что-то мальчишеское. — Ты знаешь химию и физику, да? — озорству герцога, кажется, не было предела; по его лицу было понятно, что он надеется лишь на верный ответ, ждёт его с нетерпением ребёнка, которому вот-вот должны открыть главную тайну.       — Да, Ваша Светлость, — выдохнул парень, и в этом «да», прозвучало облегчение и радость от того, что собеседник попал в точку. Вильям удовлетворительно улыбнулся — как будто бы ему ответ дал не взрослый мужчина, а маленькая, светловолосая принцесса, что сидела в этом же кресле каких-нибудь полчаса назад и смотрела на него такими же светлыми лучистыми глазами.       — А молекулярную кухню? — не унимался Рассвет, и вопрос этот, неожиданный, странный, прозвучал в тишине гостиной, как выстрел.       — Молекулярную… — задумчиво, медленно протянул Вильям, чувствуя, как в голове у него начинает проясняться, как мысли, разбежавшиеся было в разные стороны, собираются в единую, чёткую картину. — Я пробовал, конечно, — сказал он увереннее. — Осведомлён, но пока что меня не привлекает эта сфера.       — А ты обычной кулинарией занимаешься? — продолжал допрос герцог, и в голосе его, при всей его лёгкости, слышалось уже что-то новое, какое-то пристальное, почти профессиональное внимание. — Ну, как повар. Умеешь готовить? – уточнил он.       — Я умею готовить, — кивнул парень без робости, что была ещё минуту назад. — Но работой это не является. Так, для себя. Базовый навык.       Вильяму нравилось, невероятно нравилось, что герцог задаёт ему вопросы. Это же был самый обычный человеческий разговор, на который он и надеяться не смел, а сейчас всё происходило так гладко. Он даже внутренне, про себя, усмехнулся над своим недавним, глупым надуманным волнением, над тем, как он трясся, как боялся, как сжимался в комок при одном только упоминании этого имени. Несмотря на статус, он был таким же человеком, как и все. Только вот парню всё равно было даже в мыслях признавать это страшно. Это как звезда с экрана телевизора или популярный актёр, которого ты видел только в кино: смотришь на него и думаешь, что никогда, ни при каких обстоятельствах не встретишь его в реальной жизни, а потом в один прекрасный, невероятный момент ты идёшь смотреть в полном зале его интервью, и сердце твоё колотится где-то в горле.       — Ты чего? — спросил герцог, и Вильям, застигнутый врасплох, вздрогнул, выныривая из своих мыслей. — Анекдот вспомнил? — растянул Рассвет губы в улыбке, какую Вильям уже успел полюбить, — в этой улыбке и вопросе чувствовалась лёгкая, непринуждённая готовность посмеяться с шутки, и, судя по всему, даже чёрной.       — А? Нет. Простите, — пролепетал Вильям, отворачиваясь, пряча лицо, но предательская, глупая, ничем не оправданная улыбка не сходила с его лица, выдавая его с головой.       — Не анекдот? — наигранно расстроенным тоном, с преувеличенным театральным вздохом спросил Рассвет. — Жаль. — Он помолчал секунду, разглядывая Вильяма, а потом, словно приняв какое-то решение, подался вперёд, и в голосе его зазвучало новое, острое внимание: — О, Вильям, а расскажи-ка, как ты построил дворец. Я имею в виду, ты же использовал необычный шоколад, да? Ты перемешивал его с бетоном? Или с чем-то ещё? Специальная рецептура была? Сам рецепты придумываешь или тебе преподаватели из университета подсказывали?       — Нет-нет, — закрутил парень головой, и это «нет-нет», сказанное дважды, с нарастающей энергией, могло относиться ко всем предположениям герцога, так что он, спохватившись, тут же уточнил: — Все рецепты придумываю сам. А в том замке не было бетона. — Он сделал паузу, и губы его, только что сжатые в напряжённую линию, медленно, словно он сам наслаждался своей тайной, растянулись в лёгкой улыбке. — Его можно съесть. Это самый обычный шоколад, — произнёс он, а потом, помедлив ещё секунду, добавил совсем тихо: — Ну, почти обычный.       Рассвет кинул на него быстрый, вопросительный взгляд, каким смотрят, когда чувствуют, что собеседник недоговаривает, что за этими словами скрывается нечто большее, нежели простая кондитерская тайна. Но после, видимо, удовлетворённый тем, что увидел в лице Вильяма, —лёгкой, застенчивой улыбкой, — по-доброму усмехнулся.       — О, так у тебя уже и секретики свои имеются? — спросил он, и голову свою снова повернул чуть набок, по-птичьи, тем самым жестом, что Вильям уже успел подметить у его дочери. Эта их общая, унаследованная или, быть может, просто случайно совпавшая черта позабавила юношу, и он подумал, что маленькая Лазари, скорее всего, переняла эту забавную привычку именно от отца.       — Я делаю много рецептов, — признался парень, чувствуя, как слова сами, без усилий или обычной мучительной борьбы с собственной застенчивостью слетают с губ. — Сначала просто экспериментировал с классическими, а потом начал и своё делать. — Он пожал плечами, жест вышел у него легким и непринуждённым. — Но, как говорится, всё новое — это хорошо забытое старое. Можно сказать, просто мешаю старое с новым, пробую, смотрю, что получится, а если не нравится — переделываю всё заново.       — Скажи, а сколько вы примерно делали замок? Его же не за один месяц можно сделать, даже если очень стараться. Хотя… — он задумался на секунду, — с бюджетом Черри, в целом, проблемой не будет. Я же прав? Там рабочие круглые сутки трудились, в три смены, без выходных?       Вильям ничуть не удивился такой проницательности мужчины. Ему даже показалось, что он ожидал этого вопроса, готовился к нему, потому что ответ, выверенный, спокойный, пришёл сам собой.       — Да, Ваша Светлость, — кивнул он. — Были такие вещи, которые мною не контролировались, — добавил он, и в голосе его, при всей его спокойной ровности, прозвучала едва уловимая, но отчётливая нотка горечи. — И строился он месяца три.       — А ты почти всегда был на объекте?       — Да, — просто ответил парень. — Его Королевское Высочество хотел, чтобы я быстрее всё сделал.       — Правда? — переспросил Ветос, и голос его, обычно ровный, вдруг дрогнул, окрасился ноткой маленького, но искреннего удивления. — Не сильно похоже на него, надо сказать.       В этот раз Вильям чуть повернул голову, всматриваясь в лицо Рассвета, пытаясь уловить смысл сказанных слов. Осторожность не позволяла спросить прямо, но разгоревшееся любопытство требовало ответа.       — Вы… знакомы с Махараджей Понди Черри? — спросил он, наконец, и при всей тишине голоса, парень прозвучал отчётливо, почти вызывающе.       — О, не близко, — лениво махнул герцог ладонью.— С его бабушкой, с отцом, с тётушкой и… и ещё с некоторыми его родственниками, — выдохнул он, и улыбка его стала какой-то вымученной, почти болезненной, как будто бы одно только упоминание этой семьи вызывало у него не самые приятные воспоминания. — Ну и с ним, конечно. Но, всё-таки, меня более интересовали другие его родственники, чем он сам. Деловые интересы.       Рассвет де Мимингер, при всей своей недоступности не так уж и сильно скрывался от тех, кто вызывал его интерес. Если бы Вильям спросил у него про семью Черри подробнее, Рассвет, скорее всего, ответил бы на все вопросы, на какие позволено ответить, не нарушая приличий и государственных тайн. Но пока что мужчине хватало и того, что парень перед ним, этот зажатый, неловкий юноша, который ещё несколько недель назад поразил его своей почти болезненной худобой, перестал закрываться и прятаться за вежливыми «да» и «нет», а начал задавать вопросы, проявлять хоть какой-то интерес. И как же Ветос обрадовался, когда увидел, что он похорошел, подтянулся, поправился и даже сменил одежду. Она была странноватой на вкус герцога, эта одежда — немного эксцентричная, слишком кричащая для человека, который, по идее, только начинал свой путь в большом мире. Но таково было самовыражение парня, как Мимингер догадался, а потом лишь радовался и этому, видя в этом не желание выделиться или показаться лучше, а, скорее, неумелую, но искреннюю попытку стать собой.       — Вильям, — произнёс Рассвет после недолгого молчания, и в голосе его, только что беззаботном, лёгком, вдруг проступила иная интонация, заставившая воздух в гостиной сделаться плотнее. — Я надеюсь, ты подумал над своим желанием?       У Вильяма внутри что-то оборвалось. Он совершенно упустил это из виду, вытеснил из сознания за всеми прочими впечатлениями, а теперь, когда герцог вернулся к разговору с такой внезапной прямотой, почувствовал себя застигнутым врасплох. Он опустил глаза — туда, где его собственные пальцы, длинные, с аккуратными ногтями, без малейшего намёка на кутикулу, лежали на коленях, и принялся рассматривать их с притворным, преувеличенным вниманием, словно от этого зависело нечто важное.       — Нет, Ваша Светлость, — ответил он, и ложь вышла у него гладкой, хорошо выученной, как школьный урок, затверженный наизусть.       На самом деле он мечтал. Мечтал давно, с того самого времени, когда его мастерская ещё помещалась в одной тесной комнате, а все его машины умещались на столе, который он делил с тараканами. У него была лишь одна заветная, выношенная годами мечта — фабрика. Собственное предприятие, где будут работать десятки людей, где машины, им самим придуманные, будут производить сладости в таких количествах, каких он прежде и вообразить не смел. И слово это — фабрика — он боялся произносить даже шёпотом, не то что просить её в награду за спасение маленькой девочки. В глубине души он по-прежнему был убеждён: на его месте любой, у кого имеется хоть капля сострадания, поступил бы так же. Возможно, у воображаемого человека эмпатии нашлось бы даже больше, чем у Вильяма, как и здравого смысла не кидаться на проезжую часть.       — Ну конечно, — Рассвет рассмеялся, и в смехе его вновь зазвучала прежняя беззаботность, словно он читал мысли Вильяма, видел насквозь эту неуклюжую, прозрачную ложь. — Ты просто давно уже знаешь, какая у тебя мечта, — сделал он вывод, и попал в точку с идеальной точностью.       — Да, Ваша Светлость, — ответил Вильям, и на сей раз в голосе его не было ни притворства, ни желания утаить правду. Причины скрывать то, что и так уже раскрыто, не осталось.       Ветос ненадолго замолчал. Потянулся к своей чашке, сделал глоток, и кофе, уже успевший остыть и растерявший свою резкую, терпкую силу, не произвёл больше того яркого впечатления, какое сопровождало его появление. Запах его рассеялся по гостиной, смешался с ароматом дров и цветов, сделался частью общего фона.       — Эмилия, — окликнул Рассвет.       — Да, Ваша Светлость? — девушка возникла у его кресла с той мгновенной, беззвучной готовностью, какая отличает прислугу. Голова её была склонена, взгляд устремлён в пол.       Герцог протянул ей пустую чашку — и она приняла её в обе руки, с бережной, почти благоговейной осторожностью, словно в руках её оказалась не простая фарфоровая посуда, а нечто несравнимо более драгоценное.       — Загляни на кухню, передай, чтобы к ужину приготовили оленину и какие-нибудь морепродукты. Можешь уточнить у Ли, что она предпочтёт. Иди. Благодарю.       Эмилия безмолвно поклонилась, и Рассвет не произнёс больше ни слова, пока она не вышла и тяжёлая дверь, украшенная резными ангелами, не закрылась за ней с мягким стуком.       — Ваша Светлость… — Вильям перебил мужчину, хотя прекрасно видел, как тот набрал полную грудь воздуха, готовясь высказать очередную мысль. — Простите… Но, понимаете, — парень подался вперёд, всем корпусом, надеясь этой физической близостью убедить герцога в искренности своих слов, — мне правда не нужно ничего. Я всё ещё думаю, что поступил так, как поступил бы любой на моём месте. Для меня ваша дочь была незнакомым ребёнком, а не Её Королевским Высочеством. Просто девочкой, которой угрожала опасность.       Рассвет выслушал эту сбивчивую, горячую речь со скучающим выражением лица, не отводя взгляда от глаз Вильяма. И от этого пристального, немигающего внимания молодому человеку сделалось неловко, потому что он вдруг осознал: он только что перебил Платинового герцога. Позволил себе то, на что не имел права. Парень поджал губы, опустил глаза и снова уставился на свои колени — провинившийся ученик перед строгим наставником, которому уже не отвертеться от совершённой шалости.       — Понятно, — кивнул герцог и поднялся с кресла.       Вильям, не отдавая себе отчёта в собственных движениях, поднялся следом. Мужчина не обратил на это никакого внимания, словно присутствие парня за его спиной было чем-то само собой разумеющимся. Он направился к окну, и теперь Вильям, провожая его взглядом, впервые заметил, что волосы герцога — светлые и струящиеся — доходили ему чуть ниже лопаток. При ходьбе они красиво колыхались. Наверное, волосы — единственная черта кроме глаз, которая хоть как-то отличала Мимингер-старшего и Мимингер-младшую друг от друга.       Мужчина замер у высокого окна, за которым метель разыгралась не на шутку. Ветер бросал в стёкла пригоршни снега, завывал в дымоходе, сотрясал старые дубы за оградой. Пришла самая настоящая северная зима, и белое месиво за стеклом превратило наполнение улицы в хаотичное, непрерывно меняющееся полотно, на котором нельзя было различить ни дорожек, ни крон деревьев.       — А у тебя есть инвесторы или спонсоры? — спросил Рассвет, не оборачиваясь.       Ответ пришёл Вильяму в голову мгновенно, с той пугающей быстротой, с какой являются мысли, выстраданные долгими ночами. Конечно, у него никого не было. Никто не верил в его дело, никто не хотел вкладывать деньги в маленькую кондитерскую на окраине, где хозяин сам стоит за прилавком. Разве что спонсорство Черри — но оно было косвенным. Он разомкнул губы, собираясь ответить, как вдруг увидел, что герцог приблизил лицо к самому стеклу, открыл рот и медленно, сосредоточенно дыхнул на него, создавая на гладкой, холодной поверхности небольшой, тающий на глазах островок запотелости. Затем он вытянул руку, поднёс к этому месту указательный палец и старательно вывел там рожицу. Круглые глазки, улыбка до ушей, несколько веснушек, наспех поставленных кончиком ногтя.       Затем Рассвет отодвинулся на расстояние вытянутой руки, чуть склонил голову набок и принялся внимательно вглядываться в результат своих трудов, напрочь позабыв о том, что в комнате находится кто-то ещё.       — Спонсоров нет, — начал Вильям неуверенно, не сводя взгляда с мужчины. Голос его прозвучал хрипло, срываясь на шёпот.       Герцог снова шагнул к окну, выбрал место чуть правее, опять выпустил из лёгких горячий воздух, терпеливо, как ребёнок, который учится писать, и вывел на образовавшейся влажной поверхности новую каракулю — на сей раз что-то отдалённо напоминающее кошку или, быть может, зайца с длинными ушами. Потом отодвинулся и залюбовался, склонив голову уже к другому плечу.       — Ну, продолжай, — бросил Рассвет между делом, и было совершенно очевидно, что эти незамысловатые рисунки на стекле занимают его сейчас куда больше, чем разговор с Вильямом.       — И инвесторов тоже, — продолжил Вильям, понизив голос, и оторвал взгляд от спины герцога, устремив его в пол. Взгляд этот упал на ковёр — огромный, ручной работы, с затейливым, причудливым узором, где переплетались виноградные лозы, неведомые цветы и геометрические фигуры, складывавшиеся в сложную, многоярусную композицию. Ковёр этот, тёплый, пушистый, показался Вильяму таким же цветным, таким же нереальным, как его собственные сны. Ему часто снился бред: бесконечные коридоры, в которых он терялся; погони, где он не мог сдвинуться с места; леса, полные невиданных зверей; замки с просторными залами, в которых почему-то шили одежду. Всё это было настолько радужно, ярко и неестественно, что в особо холодные промозглые утра ему прямо-таки не хотелось просыпаться, возвращаться в серую, убогую реальность своей комнатушки.       — И никто не предлагал? — спросил герцог, не отрываясь от своего занятия. Палец его, быстрый, уверенный, скрипел по вымытому до блеска стеклу, выводя уже четвёртую, а может быть, и пятую фигуру. Вильям этого не видел — он слишком увлёкся созерцанием ковра, погрузившись в его тёплые, манящие глубины, — зато прекрасно слышал этот влажный, ритмичный звук, сопровождавший каждое движение руки Мимингера.       — Ну… Нет, — неуверенно протянул он, напрягая память. В его жизни были люди, которые интересовались его машинами, его рецептами, его чертежами, но ни один из них не заходил так далеко, чтобы предложить деньги. Все они приходили, смотрели, удивлялись — и уходили, оставляя после себя лишь пустые обещания и визитные карточки, которые потом терялись в куче мусора.       — А ты хочешь себе инвестора? — спросил Рассвет после короткой паузы, не дождавшись продолжения. Голос его звучал ровно, без намёка на давление или насмешку, но в самой постановке вопроса, в его прямоте, было нечто, заставившее Вильяма вздрогнуть.       Он резко поднял голову и увидел, что на стекле, за которым бушевала метель, расположилась целая галерея маленьких, наспех нарисованных существ. Рожицы, которые герцог вывел первыми, уже начинали таять, расплываться, терять черты, но Рассвет, заметив это, снова приблизился к стеклу, выдохнул на него тёплый воздух и принялся терпеливо обводить контуры заново, возвращая исчезающим физиономиям улыбки и глаза.       — Я не знаю, как его найти, — признался парень, и голос его, тихий, сдавленный, выдал всю глубину его стыда. Ему было стыдно — ой как стыдно — за свою беспомощность. Вон, какой взрослый, какой самостоятельный, а не может найти банально людей, готовых вложиться в его дело. Хотя, если быть до конца честным, Вильям иногда с усмешкой размышлял, что и сам бы не вложился в себя. Слишком уж мало амбиций он видел в собственной персоне.       Рассвет с полминуты молчал, не оборачиваясь, и с той же педантичной, почти одержимой тщательностью разглядывал своё творение. Вильям, пересилив себя, начал вглядываться в эту странную композицию. Вот широкая, улыбающаяся рожа, щедро усыпанная веснушками. Рядом — нечто, отдалённо напоминающее кошку, но с длинными, заячьими ушами; две пчелы с непропорционально большими крыльями кружили над чем-то, похожим на цветок с квадратными лепестками. Ниже расположился осьминог — или, быть может, шляпа с глазами, поскольку ног у создания не наблюдалось, зато имелись две пуговицы, нарисованные там, где полагался бы тулья. Завершали эту странную коллекцию несколько палочек, напоминавших забор, и одно крошечное солнце с лучами, загнутыми, словно усики улитки. И герцог смотрел на этот набор с гордостью и искренним, ничем не замутнённым удовольствием. Пчёлки, по личному мнению Вильяма, вышли у недо-художника удачнее всего.       — Ну, значит, — Рассвет, наконец, повернул к нему голову, и лицо его, освещённое камином и бледным светом метельного дня, сияло довольной улыбкой — доволен он был, очевидно, собой, — я хочу быть твоим инвестором, мой милый юный друг.