Человеческая кровь в моих жилах

Джонатан почти вырвался. Почему-то именно это слово — «чудовище» — сработало лучше любой пощёчины. Владимир отпустил его, и парень сделал несколько неуверенных шагов по коридору, спотыкаясь о собственную тень. Но Граф — нет, он не привык проигрывать. Не в этой игре. — Стой. — Голос вампира прозвучал тихо, но Джонатан замер, как кролик перед удавом. Не потому, что испугался. Просто ноги перестали слушаться. Владимир догнал его в три бесшумных шага, развернул к себе лицом и снова впился в его губы. Те же ледяные, властные, почти звериные прикосновения. Язык скользнул внутрь, и Джонатан на секунду ослеп от смеси ужаса, отвращения и чего-то ещё — тёплого, запретного, что разгоралось где-то под рёбрами. «Нет… нет, я не хочу…» — Но губы, чёрт возьми, не отталкивали. Вот только разум включился быстрее, чем тело успело предать его. Джонатан резко замахнулся — и влепил Графу звонкую, полную ярости пощёчину. Рука заныла от удара, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось в душе. Поцелуй оборвался. Владимир замер, уставившись на него с немым изумлением. На его бледной щеке медленно расплывалось красное пятно — след от ладони. — Ты совсем ахуел! — Закричал Джонатан, отступая на шаг. Голос срывался на хрип, слёзы снова хлынули из глаз, но теперь к ним примешивалась злость — чистая, обжигающая. — Я женатый человек! У меня есть жена! И… и у меня… — Он не договорил, что под сердцем, потому что это было слишком личным, слишком жутким, чтобы выкрикивать в коридоре. Граф стоял как вкопанный. Его лицо, обычно бледное, как мрамор, теперь покраснело — от пощёчины, от неловкости, от чего-то, чему сам он не мог найти названия. Золотистые глаза растерянно моргали. «Блядь, он снова вспомнил про неё…» — Пронеслось в мыслях Владимира. «Про свою изменщицу. И всё равно защищает. Слепой баран». Он сделал шаг вперёд, намереваясь снова схватить парня за подбородок и заставить замолчать самым действенным способом. Рука уже потянулась… но что-то остановило его. Может быть, эти красные, опухшие от слёз глаза. Может быть, дрожащие губы. Или то, как Джонатан сжался, будто ожидая удара — не поцелуя, а настоящей боли. Владимир выдохнул — бесшумно, по-человечески — и вместо поцелуя просто приобнял его. Неловко, даже неумело. Одна рука легла на плечо, вторая — на поясницу. Как будто он пытался согреть замёрзшего путника, хотя сам был ледяным. — Пусти… — Прошептал Джонатан, но не оттолкнул. Голова сама упала на грудь вампира, плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Так, всё, хватит плакать! — Сквозь зубы процедил Владимир, чувствуя, как влага пропитывает его сюртук. — А то кровь становится гуще. — Джонатан шмыгнул носом, но не ответил. Он просто стоял, вцепившись пальцами в ткань на рукаве Графа, и плакал. Плакал о Мине, о своей разбитой любви, о себе — глупом, доверчивом бедняге, который оказался в лапах у чудовища и даже не может ненавидеть его по-настоящему. Владимир молчал. Он не привык утешать. Он привык брать, привык убивать, привык властвовать. Но сейчас он просто стоял, чувствуя, как худое, дрожащее тело прижимается к нему, и не понимал, почему не отпускает. «Он… так близко» — Мелькнуло в голове вампира. «И пахнет… человеческим теплом. И страхом. И ещё чем-то… родным». — Он обнял сильнее — насколько это вообще было возможно для существа, чьё сердце не билось уже несколько столетий. — Да ты такой худой, вообще ешь? — Спросил Владимир, пытаясь разрядить обстановку. В его голосе прозвучала неуклюжая, почти отеческая забота. — Кожа да кости. Слуги плохо кормят? — Джонатан не ответил. Он плакал, и ему было плевать на замечания о весе. Владимир вздохнул, поняв, что тактика «бытового участия» не работает. Тогда он решил пойти по другому пути — рациональному, по его мнению. — Всё, хватит плакать! — Повторил он, слегка отстраняясь, чтобы заглянуть в лицо парню. — Она больше не вернётся. Я не понимаю, зачем плакать из-за какой-нибудь девушки. — Он сказал это спокойно, даже с лёгким недоумением. Для него, древнего вампира, человеческая жизнь была мгновением, человеческая любовь — забавой. Мина была всего лишь одной из многих. Предательницей, каких он видел тысячи. Но он не понял, какую совершил ошибку. Джонатан замер. Рыдания прекратились, плечи перестали трястись. Он медленно поднял голову — и в его глазах, красных от слёз, вспыхнула такая ненависть, что Владимир на секунду отступил на шаг. — Прекрати называть мою жену «какой-нибудь девушкой»! — Закричал Джонатан, отталкивая Графа с такой силой, что тот пошатнулся. — Она не обычная девушка! Она была самой лучшей, которую я встречал! Я любил её всем сердцем! А ты… — Он ткнул дрожащим указательным пальцем прямо в грудь вампира. — ТЫ ОТОБРАЛ ЕЁ У МЕНЯ! — Я… — Попытался вставить слово Владимир. — ТЫ ТУПОРЫЛЫЙ УБЛЮДОК! — Джонатан уже не кричал — он выл, выплёскивая всю боль, все дни страха, унижения и отчаяния. — Я из-за тебя… я скоро с ума сойду! — Проговорил он. Он смотрел на вампира, и вдруг его губы растянулись в улыбке. Но это не была улыбка радости. Это была улыбка того, кто заглянул в бездну и больше не надеется выбраться — горькая, надломленная, пугающая своей пустотой. Владимир смотрел на это лицо — мокрое от слёз, искажённое болью, но всё ещё такое живое, такое человеческое — и впервые за много лет почувствовал… вину. Не раскаяние, нет. Просто понимание: он действительно перешёл черту. Даже по меркам чудовища. — Джонатан… — Начал он, протягивая руку. Но парень уже не слышал. Лицо Джонатана вдруг расслабилось — будто все мышцы разом сдались, отпустив боль, злость, страх. Глаза закатились вверх, веки дрогнули и закрылись. Тело обмякло, как сломанная кукла, и он начал падать. — Джонатан! — Крикнул Владимир, бросаясь вперёд. Он успел подхватить парня за секунду до того, как тот рухнул на каменный пол. Голова свесилась набок, дыхание стало поверхностным, частым — как у загнанного зверька. Вампир прижал его к груди, чувствуя, как быстро-быстро колотится маленькое, перегруженное сердце. — Твою ж мать! — Выдохнул Владимир. — Зачем я… — Он не закончил фразу. Молча, бережно, словно хрупкую драгоценность, он поднял Джонатана на руки. Парень был пугающе лёгким — рёбра прощупывались через тонкую рубашку, ключицы торчали острыми выступами. Худой, чёрт возьми, совсем худой. И такой… тёплый. Граф медленно, стараясь не трясти свою ношу, понёс его в свои личные покои — туда, где никто из слуг не смел появляться без зова. Комната была огромной, тёмной, обставленной тяжёлой старинной мебелью. Камин почти погас, оставляя лишь красные угли, которые отбрасывали на стены пляшущие тени. Кровать — массивное ложе с балдахином из чёрного бархата — стояла в центре. Владимир опустил Джонатана на прохладные простыни, поправил подушку и осторожно приложил пальцы к его шее. «Пульс есть… слабый, но есть. Живой». Вампир выдохнул — с облегчением, которого сам от себя не ожидал. Он сел в кресло у камина, повернувшись спиной к кровати, и замер. За окном выл ветер, где-то в замке скрипели половицы, но здесь, в этой комнате, время остановилось. Три часа спустя. Джонатан пошевелился. Веки дрогнули, разлепились с трудом, словно были склеены тяжёлым сном. В комнате царил полумрак, пахло пылью, деревом и чем-то сладковатым — ладаном? Или кровью? «М-мм… где я?» — Мысль пришла вялая, мутная. Он приподнялся на локтях, огляделся. Высокий потолок, тяжёлые шторы, камин, и… Спина. Широкая, затянутая в чёрный сюртук, с рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам. Владимир. Сидит в кресле и смотрит в огонь. «Блядь… он. Лучше бы я его не видел. Без сознания было хорошо, спокойно…» — Где я? Что это за место? — Спросил Джонатан, и голос его прозвучал хрипло, как после долгой болезни. Владимир медленно повернулся. В его золотистых глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение, но он быстро спрятал это за привычной маской спокойствия. — Я рад, что ты пришёл в себя. — Ответил он, чуть склонив голову. — Это моя спальня. Ты потерял сознание, и я притащил тебя сюда. — Я ещё помню, что ты сделал. — Мрачно проговорил Джонатан, откидываясь обратно на подушки. — С моей любовью. — Он отвернулся к стене, поджав губы. — Я всё ещё обижен. — Проговорил он. Владимир помолчал, потом встал и подошёл к кровати. Встал в ногах, скрестив руки на груди. — Я жалею, что сделал это? — Он криво усмехнулся. — Не совсем. По-моему, это был правильный выбор. Она тебе изменяла, спала с кем попало, целовалась в парках. А ты был слеп как баран. — Я не хочу это слышать! — Джонатан резко сел, сжав кулаки. — Ты врёшь! — Ну ладно. — Пожал плечами Граф, отходя к камину. — Можешь не верить. — Ответил Граф. Повисла пауза. Джонатан смотрел в потолок, пытаясь унять дрожь. В памяти всплыли холодные губы, язык, скользящий по нёбу… От воспоминания его передёрнуло. — И губы у тебя, блядь, ледяные! — Вырвалось у него с отвращением и какой-то странной обидой. Владимир резко обернулся. На его бледном лице расцвела хитрая, почти кошачья улыбка, а щёки — удивительное дело — покраснели. — Ой, кто-то запомнил это! — Промурлыкал он, делая шаг к кровати. — Как мило. — Джонатан понял, что сказал лишнего. Жар прилил к его собственным щекам, и он поспешно закрыл лицо ладонями, чувствуя, как огнём горит не только лицо, но и уши, и шея. — И каковы мои губы на вкус? — продолжал издеваться Владимир, наклоняясь ближе. — А? Описывай. — Заткнись! — Взвизгнул Джонатан он именно взвизгнул, позорно, по-детски, схватил ближайшую подушку и с размаху запустил её в голову вампира. Подушка глухо шмякнулась о его лицо, сбив с волос невидимую пылинку. Владимир даже не пошатнулся. И тогда он сделал то, чего Джонатан никак не ожидал: он засмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Смех его — низкий, грудной — разнёсся по спальне, заставляя стены звонко вторить. — Ты… — выдохнул Владимир, вытирая выступившие слёзы. — Ты… только что кинул в меня подушку? — Ещё одну хочешь? — Джонатан схватил вторую, но в ней уже не было агрессии. Только смущение. И злость, которая куда-то испарилась, оставив после себя странную, нелепую лёгкость. — Не надо! — Владимир поднял руки в примирительном жесте, всё ещё улыбаясь. — Сдаюсь. — Но в его глазах, когда он смотрел на Джонатана, больше не было насмешки. Там горело что-то новое, пугающе тёплое. То, чего ни один из них не умел называть. Джонатан откинулся на подушки, натянул одеяло до подбородка и пробормотал, глядя в потолок: — Ты всё равно чудовище. — Повторил Джонатон. Владимир не ответил. Он просто подошёл к креслу, сел и, глядя на умирающие угли в камине, тихо сказал: — Возможно. Но почему-то именно сейчас это слово звучит не как оскорбление. — Ответил Владимир. Джонатан молчал. И в тишине спальни, под мерный треск огня, они оба впервые за долгое время почувствовали нечто похожее на покой.