Любовью а не войной

Тяжелые кованые двери тронного зала распахнулись с грохотом, и в лицо пленникам ударил жар огромных жаровен, в которых горела черная смола. Феанаро и Маэдроса, связанных одной цепью, вволокли внутрь. Их поставили на колени на холодные плиты пола, и надсмотрщики сноровисто вбили железные костыли прямо в пазы между камнями, приковывая их у подножия высокого трона. Над ними возвышалась исполинская фигура, облаченная в доспехи, поглощавшие свет, а над челом Врага тяжко давила на своды железная корона. Моргот медленно поднял руку. Скрежет металла о металл заставил Маэдроса вздрогнуть, но Феанаро лишь выше поднял голову, не отводя горящего взгляда от лица своего мучителя. Враг коснулся пальцами зубцов короны и один за другим извлек три камня. Они сияли так ярко, что на мгновение мрак залы отступил, и на лицах узников отразился чистый, неземной свет. Моргот положил камни на низкую, широкую каменную тумбу, стоявшую прямо перед глазами отца и сына, на расстоянии вытянутой руки. — Смотри, Феанаро, — голос Врага рокотал, подобно обвалу в горах. — Ради этих стекляшек ты рискнул жизнями своих детей и своего народа. Похоже, ты любишь их больше, чем семью. Вы дали клятву именем Эру — вернуть камни. И если это окажется невозможно, клятва сожжет вас дотла. Феанаро рванулся, так что железо на его запястьях взвыло, а Маэдроса дернуло следом. Жилы на шее создателя камней вздулись, а в глазах, в которых когда-то отражался свет Валинора, теперь плескалось безумие и неукротимая ярость. Он смотрел на Сильмариллы, и его губы беззвучно шевелились, словно он повторял слова того самого проклятия, что привело их сюда. Моргот медленно потянулся за спину и извлек Гронд. Огромный черный молот, овеянный тенью и страхом, тяжело опустился на плиты рядом с тумбой, заставив пол содрогнуться. — А что, если я сейчас разобью их, один за одним, у тебя на глазах? — Враг перехватил рукоять молота обеими руками, занося его над переливающимися камнями. Маэдрос, чьи рыжие волосы слиплись от пота и крови, превозмог боль в плече и рванулся вперед, заслоняя собой отца, насколько позволяла короткая цепь. — Нет! — выкрикнул он, и его голос сорвался на хрип. — Не смей! Ты не можешь уничтожить то, что не в силах создать! Маэдрос смотрел не на молот, а на камни, и в его широко раскрытых зрачках отражалось сияние, которое теперь казалось ему не благословением, а раскаленным клеймом. Он видел, как Сильмариллы пульсируют белым пламенем, и чувствовал, как внутри него оживает Клятва, отзываясь на угрозу Врага ледяным холодом в самом сердце. Феанаро же замер. Вся его ярость вдруг превратилась в жуткое, неподвижное созерцание. Он не смотрел на Моргота, не видел Гронда. Его взгляд был прикован к граням первого камня. Лицо Феанаро побелело, став похожим на посмертную маску, и только судорожно сжатые кулаки выдавали ту бурю, что бушевала внутри. Он ждал удара, и этот миг ожидания был для него страшнее тысячи лет в темнице. Моргот медленно отвел Гронд в сторону, и тяжелое навершие молота с глухим стуком опустилось на каменный пол, выбив облако серой пыли. Он оперся на рукоять своего оружия и склонился к узникам, так что тень от его короны накрыла их обоих. — Что вы имеете мне предложить, чтобы я этого не делал? — прошептал он, и в его голосе послышался ядовитый интерес. — Я слушаю вас. Феанаро первым нарушил тишину. Его голос был подобен треску сухого дерева в огне, лишенным всякой надежды, но полным неукротимой гордыни, которую не смогли сломить даже цепи. — Ты не разобьешь их, Трус из Ангбанда, — произнес Феанаро, не отрывая взгляда от Сильмариллов. — Не потому, что я могу предложить тебе выкуп, равный их цене, ибо такого нет в подлунном мире. Ты не сделаешь этого, потому что твоя собственная черная душа жаждет обладания ими больше, чем моей гибели. Мое предложение — это мое присутствие здесь. Пытай меня, жги мое тело, но оставь камни нетронутыми, ибо в них заключено то, чего ты никогда не достигнешь, и их свет — единственное, что еще может заставить тебя чувствовать себя живым в этой могиле. Маэдрос, тяжело дыша, поднял голову и посмотрел в пустоту глазниц железной маски Врага. Его лицо было бледным, а голос дрожал от напряжения, но слова звучали четко. — Моя жизнь и верность моих братьев, — сказал Маэдрос, и рыжие пряди упали ему на лоб. — Если ты сохранишь камни целыми, я прикажу своему воинству отступить от твоих ворот и принять любой твой договор. Я стану твоим заложником навечно, я приму любое клеймо и любую муку, которую ты измыслишь, лишь бы это творение рук моего отца не было осквернено твоим молотом. Мы станем твоими рабами в этих стенах, но не лишай мир того последнего света, что в них теплится. Моргот медленно растянул губы в подобии улыбки, и это движение было подобно трещине в черной скале. Он посмотрел на Маэдроса, чьи волосы огненным пятном выделялись на фоне серых плит, а затем перевел взгляд на его отца. — Твой сын умнее тебя, Пламенный Дух, — рокотал Враг, и в его голосе сквозило ледяное удовлетворение. — Смотри же! Массивным пальцем в черной латной перчатке он медленно, с наслаждением отодвинул один из Сильмариллов в сторону от остальных. Камень сопротивлялся тьме, сияя еще ярче под нависшей над ним тенью. Моргот не стал брать Гронд. Он поднял окованную железом ногу и с сокрушительной силой обрушил каблук сапога прямо на сияющий венец творений Феанаро. Раздался звук, похожий на крик гибнущего мира — тонкий, хрустальный звон, перешедший в глухой стон самого камня. Свет не разлетелся осколками; он хлынул из-под подошвы, как живая, ослепительно-белая вода. Жидкое сияние потекло по желобам между плитами, мгновение пульсировало, пытаясь бороться с наступающим мраком, и начало стремительно блекнуть, впитываясь в пористый черный гранит, пока не погасло совсем, оставив лишь серую пыль. Феанаро издал звук, который не был человеческим криком. Это был хрип смертельно раненого зверя. Его тело выгнулось дугой, цепи натянулись так, что костыли в полу заскрежетали, угрожая вырваться. Лицо создателя камней исказилось в такой гримасе боли, словно молот опустился не на камень, а на его обнаженное сердце. В глазах его на мгновение вспыхнуло и тут же погасло отражение того самого, утраченного навсегда света, сменившись бездонной, выжигающей пустотой. Он замер, задыхаясь, и по его щеке, покрытой копотью, скатилась одинокая слеза, мгновенно испарившаяся от жара его кожи. Маэдрос зажмурился, не в силах вынести зрелища гибели святыни, но его Клятва отозвалась внутри настоящим ударом. Его бросило в холодный пот, и он почувствовал, как невидимые путы, связавшие его душу в Тирионе, натянулись до предела, причиняя невыносимую духовную муку. Он повалился грудью на пол, хватая ртом раскаленный воздух залы, и его пальцы судорожно скребли камень там, где только что исчезло сияние. Для него этот акт разрушения стал концом всякой надежды на искупление — он чувствовал, что часть его собственного существа навсегда ушла в землю вместе с этим светом. Моргот снова сел на трон, небрежно откинувшись на спинку, и в его руках заиграл бликами второй Сильмарилл. Он усмехнулся, глядя на распростертых у его ног эльфов. — Осталось еще два, — произнес он, и в тишине зала этот шепот показался громче обвала. — Я слушаю тебя. Феанаро поднял голову, и его лицо, бледное и гладкое, словно выточенное из холодного камня, казалось застывшей маской скорби. В его глазах больше не было слез — их выжгло то самое пламя, что дало ему имя. Он смотрел на серую пыль, оставшуюся от первого камня, а затем перевел взгляд на Врага, и в этом взоре Моргот не увидел ни мольбы, ни страха, лишь бесконечную, ледяную ненависть, которая была старше и глубже этих стен. — Ты мнишь себя хозяином судеб, расхититель сокровищ, но ты лишь вор, ломающий то, чего не можешь понять, — голос Феанаро зазвучал чисто и звонко, разрезая тяжелый воздух тронного зала. — Ты уничтожил часть света, который был рожден до твоего падения, и тем самым признал свое бессилие перед ним. Ты спрашиваешь, что я дам тебе? Я дам тебе правду, которая будет грызть тебя изнутри, пока эти своды не рухнут на твою голову. Разбей и остальные. Уничтожь их все! Если ты сделаешь это, ты навсегда лишишь себя единственного оправдания своего существования и превратишься в ничтожного тюремщика пустых камней. Мой ответ — ничего. Я не дам тебе ни слова, ни обещания, ни тени покорности за то, что и так принадлежит мне по праву, данному свыше. Бей, Бауглир! Оставь себе только прах и пустоту, ибо это всё, на что ты способен. Моргот подался вперед, и его огромная тень накрыла Маэдроса, который все еще лежал на камнях, содрогаясь от отголосков разрушенной святыни. Враг медленно перекатывал оставшиеся камни в ладони, и их свет зловеще играл на его черных доспехах. — О, каков, — пророкотал он, и в его голосе зазвучало притворное восхищение. — Да, ты мало ценишь то, что сделал не руками. Я имею в виду твоих детей. Их ждет вечная мука неисполненной клятвы, любящий отец, сам же их обрекший на эту муку. Ты побудил их принести клятву про камни, которые не жгли их душ так, как твою, до тех пор, как прозвучали те слова. Вот, Майтимо, ваша цена в глазах того, кто вас породил. Три — ах, прости, уже две стекляшки. Феанаро выпрямился, и хотя его руки были скованы у самого пола, он казался выше сидящего на троне Валы. Его взгляд, полный неистового огня, на мгновение смягчился, когда он скользнул по рыжей макушке сына, но тут же снова закалился, став тверже любого металла. — Ты лжешь, Тень, пытаясь посеять раздор там, где его нет, — произнес Феанаро, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Мои сыновья принесли Клятву не из страха предо мной, а по зову крови и чести, которые тебе неведомы. Мы — единое пламя, и если нам суждено сгореть, мы сгорим вместе, освещая твой мрак этим пожаром. Камни — не «стекляшки», они — плоть нашей воли и надежда мира, которую ты стремишься растоптать. Майтимо знает, что цена свободы и света высока, и он, как и я, скорее выберет вечную муку борьбы, чем покой раба под твоей пятой. Моя любовь к нему не в том, чтобы уберечь его от жребия, а в том, чтобы разделить его с ним до самого конца. Маэдрос медленно поднял голову, опираясь на дрожащие руки. Его лицо, испачканное каменной пылью, было спокойным, хотя в глубине глаз все еще пульсировала боль от недавнего удара Гронда. Он посмотрел на отца, и в этом взгляде не было ни тени упрека, лишь горькая, стальная решимость. — Не трать свои речи, Враг, — голос Маэдроса был тихим, но он разнесся по залу отчетливо и ясно. — Ты хочешь, чтобы я проклял своего отца и свой род? Ты опоздал на целую вечность. Мы связаны Клятвой, и эта связь крепче твоих цепей. Моя цена — не камни, а верность тому пути, который мы выбрали сами. Если ты разобьешь оставшееся, ты не освободишь нас, ты лишь сделаешь наше пламя чище, лишив нас надежды на возвращение и оставив только жажду возмездия. Я принимаю свой жребий, и если Клятва сожжет меня, я уйду в чертоги Мандоса с именем отца на устах, зная, что мы не склонились перед вором.