Сказ про Мишку-Стрельца, удалого молодца

Объявился однажды в одном царстве-государстве купец — звали его Гордей. И слухи о нём ходили такие, что будто бы богат он был больше всех царей русских да владык заморских. А всё из-за дивной птицы — голубицы чудесной, что умела плакать не слезами, а чистыми сапфирами. Так и странствовал Гордей по землям дальним и близким: въезжал в города шумные, в дворцы резные, и всюду собирал вокруг себя толпы простого люда и знатных господ. Раскрывал он клетку, и замирали люди, едва завидев птицу дивную. Хотели многие заполучить её — и воры хитрые, и князья жадные. Ночами прокрадывались они в покои купца, искали клетку заветную… да только словно сквозь землю она проваливалась — никто так и не мог её сыскать... А больше всех тешился своей птицей сам Гордей. Только радость его была тёмная, ненасытная. Не было у него меры ни в золоте, ни в жестокости. Доставал птичку вымученную, да начинал её прутиком бить, перья выщипывать, мучить без жалости, и начинала птичка плакать от боли, роняя камушки драгоценные. Гордей же, насытившись этим зрелищем, присаживался, пересчитывал камни — один к одному, с жадной искрой в глазах — и ссыпал их в мешочки. И каждый раз, ухмыляясь, прикидывал, насколько ещё богаче стал… Коли б люди ведали, что за птица то была… не дивились бы богатству Гордееву, а содрогнулись бы от ужаса. Не птица то вовсе, а юноша заколдованный. Андреюшкой звали его — сыном любимым да единственным у Князевых был. Родился он крепким, здоровым ребёнком и с первых лет рос спокойным, ласковым и понятливым. Был он на редкость пригож: волосы светлые, мягкие, слегка вились и ложились аккуратными прядями, глаза большие, ясные-ясные, внимательные, немного лукавые. Смотрел он прямо, без хитрости, и от этого взгляд его казался особенно чистым. Улыбался часто, а смеялся звонко, так что смех-колокольчик его легко разносился по всему дому. Любили его все. Отец с матерью души в нём не чаяли — берегли, холили, баловали и по пустякам не наказывали. И прислуга к нему трепетно относилась: кухарки угощали его лучшими пирогами, няньки сказки самые добрые шептали, дворовые, завидев его, шапки снимали да кланялись с улыбкой. Никто не мог пройти мимо, не погладив его по голове, не сказав слова ласкового. Да и сам малец был ко всем добр — котёнка брошенного да хромого подберёт, птенца выпавшего спасёт, мурашку лишний раз не раздавит… Так и жил он в любви да покое, и не ведали Князевы беды в своём доме. Покуда не случилось страшное. Заплакал горько однажды Андреюшка — чему-то своему страшно расстроился, да только слёзы те были не простые. Каждая слезинка, что падала на пол, вмиг превращалась в прозрачный драгоценный камушек, что катился по дереву с тихим хрустальным звоном. Ужаснулись отец с матерью: не к добру, подумали, не иначе как проклятие тёмное легло на их род. Не знали они, как быть, и понесли дитя к колдунье, что жила на краю села в надежде на помощь, да на слово доброе. Да только слово то оказалось гиблым. Разнеслась по округе весть: мол, проклят род Князевых, нечистая сила в доме у них поселилась. И в ту же ночь, под покровом тьмы, руки злые украли мальчишку. Наутро искали родители сына — звали, плакали, по всему царству метались… да все напрасно. Уж сколько лет прошло да воды утекло... С того дня не видали больше в доме Князевых ни улыбки, ни радости. Отец с матерью словно разом постарели. Казалось, даже солнце обходило их хатку стороной — не заглядывало в окна, не грело прежним теплом. Ставни в их доме закрылись навсегда. И с той поры не отворялись уже ни для кого. А Андрей тем временем оказался в лапах той самой колдуньи. И не пожалела она его — наложила заклятие, обернула голубем, чтобы никто и никогда не признал в нём человека. Лишь по ночам, когда луна поднималась высоко, мог он снова стать юношей, покуда солнечные лучи не показывались из-за горизонта. Тешилась им колдунья долго ли, коротко ли — да наскучил он ей. И продала она его купцу алчному, словно вещь бездушную. А у Гордея разум уже богатством затмился. Узнав о даре чудесном, приказал мучить Андрея — бить, сечь, не давать покоя ни днём, ни ночью… лишь бы плакал без устали, лишь бы сыпались на пол драгоценные камушки. И вот занесла судьба Гордея в края тридевятого государства — люд там был любопытный, да и правители не бедные, а значит, и выгода обещалась немалая. Расположился купец широко, с размахом: шатры поставил, стражу выставил, слухи пустил — мол, диво невиданное привёз, собирайся, народ! Да только в один вечер всё пошло не по его воле. Разгулялся Гордей — вина хмельного перепил, да и девицей молодой увлёкся так, что обо всём позабыл. Смех, песни, звон кубков… и осталась клетка без присмотра, да к тому ж и незапертая. Удалось Андрею сбежать. Взмыл было в воздух, да только крылья его были подрезаны. Не удержался он и упал тяжко на землю, пачкая крылышки в пыли. Но не сдался. Перебирая лапками, он, как мог, поспешил прочь, прочь от шатра, от шума и купца-мучителя. Не оглядывался, не слушал, что позади творится — только вперёд бежал, куда глаза глядят. И вот, когда ночь опустилась на землю, когда лес впереди стеной встал, вновь обернулся он человеком. Был он нагой, израненный, худой, дрожащий от холода и страха. Ветер бил по телу, как плетью, ветви цеплялись за кожу, нещадно царапая поверх белёсых шрамов. А он и тут не остановился. Вдалеке выли волки, перекликаясь, но ничего не могло юношу остановить. Пусть уж лучше волки растерзают его, чем ещё один день проживёт он забавой в лапах жестокого купца. Так и скрылся он в чаще один, не зная, что и делать дальше…

***

А тем временем в том самом царстве жил-поживал Мишка-Стрелец — удалой, лихой молодец. Служил он при дворе царском — не по чину высокому, да по делу нужному. Захочется царю, к примеру, тетерева жирного на ужин — не станет он сам думать, где да как добыть. Пошлёт гонца: — Ступай за Мишкой. Пусть в лес идёт — меня потчевать надобно. И не смел тот гонец мешкать. А Мишка что — натянет кафтан поношенный, ружьё за плечо закинет, да и в лес побежит, добывать тетерева, а то и двух. Царю — ужин сытный да пир горой, а Мишке — пинок под зад да пятак на водку. Так и жил. Хатка у него стояла на отшибе — маленькая, покосившаяся, да ему и того хватало. Жил один: ни семьи, ни души рядом. Бывало, загуляет, меду напьётся, по селу песни орёт, да так, что собаки воют в ответ. А под утро и идти толком не может. Девицы на него заглядывались сперва — силен, статен, чернобровый да черноокий, да как улыбнётся он своей беззубой улыбкой, так и отшатывались в ужасе. А те, что посмелее были, задерживались на ночь-другую… да не приживались. И оставался Мишка снова один, никому не нужный и никем не жданный. Тоскливо ему было, да только кому ту тоску выскажешь? Кто выслушает, кто слово доброе скажет, кто приголубит? С детства над Мишкой смеялись. Был он неуклюжий, простоватый, доверчивый, за это и дразнили. Бывало, ребятня в деревне подзовёт его, пообещает что-нибудь, а потом обманет, толкнет, и лицом в грязь всем на потеху кинет. Шептались в деревне: мол, Танька, мать его, сына в подоле принесла, без мужа, от офицера заезжего, что и знать её не знал. И как это водится — взрослые сказали, ребятня подхватила и начала дразнить, тыкая пальцем: — Безотцовщина… — Нагулянный… — Да он не сын вовсе, — кричали, — его из-под горшка достали! — В подоле прятали, как горшок под лавкой! — Подгоршечник он! Смеялись, улюлюкали, окружали его толпой, пихали по очереди, за уши дёргали и за нос водили. Постепенно длинное «подгоршечник» укоротилось, огрубело, стало проще и злее, перекочевав в Горшок. И прилипло к нему это прозвище по сей день, напоминая ему кто он и откуда. Мать, бывало, услышит слухи да пересуды, но ничего злого в ответ не скажет. Только прижимала его покрепче и шептала на ушко: — Не слушай их, Мишутка… не слушай… И он не слушал. И от того злоба чёрная в его сердце наивном не поселилась. Скучал он по матушке своей — крепко скучал, до боли. Она одна его всегда понимала. Никогда не бранила, не гнала, даже когда он бедокурил или глупости творил. Всегда заступалась: — Не дурачок он у меня, — говорила, — смышлёный мальчишка… только без царя в голове. И гладила его по макушке, как малого, даже когда он уже выше неё стал. Да только нет её больше. Бывало, сам себя Мишка жалел, сам себя утешал. Поговорить не с кем — так он сам с собой и разговаривал. А ночами обнимал он сам себя руками словно это кто-то другой его держит, закроет глаза и старается уснуть побыстрее. А перед сном всё одно и то же приходит — неужто нет на всём белом свете ни одного человека, кто бы его полюбил…?

***

Наутро следующего дня, едва солнце поднялось над крышами, снова примчался к Мишке гонец — конь в мыле, сам запыхавшийся: — Царь тебя требует. По делу важному! Мишка только глаз приоткрыл, почесал бок, отмахнулся от назойливой мухи. Голова трещала, будто в ней кузнецы всю ночь молотами били. Потянулся он к банке, отхлебнул рассолу, зевнул, натянул кафтан, ружьё прихватил да и поплёлся во дворец. А там царь восседает на троне златом скучающий, лениво рукой подперев щёку. Да только стоило Мишке войти — сразу оживился, выпрямился, прищурился, разглядывая стрельца с головы до ног. А вид у Мишки был тот ещё: помятый, всклокоченный, будто его всю ночь по земле волокли. Хоть и глуповат стрелец, и видом на пугало огородное смахивает, да меткость у него, что у чёрта в глазу. Мог он, не глядя, с закрытыми глазами воробья подстрелить. — Вызвал я тебя, Мишань, — протянул царь голосом важным, — потому как гости к нам едут заморские. Сам английский посол пожаловал… с дочкой своей. Хочу я их встретить как подобает. Ступай в лес — добудь кабана дикого, оленя, зайцев, тетеревов… да прочей живности не жалей. А ещё лису добудь. Шубу лисью сошью — дочке посольской в дар. Свататься буду. Мишка не выдержал. Фыркнул тихонько — это ж надо, старый хрыч и на девке молодой… — Чего хрюкаешь, свинья?! Молчать! — вспыхнул царь, стукнув кулаком по широкому подлокотнику. — Ну чего стоишь? Пшёл вон! Да без дичи не возвращайся. А не то… — он наклонился вперёд, — бошку твою бесполезную снесу. Надоел ты мне, Горшок. Мишка только плечами пожал. Развернулся да и пошел прочь в лес, искать кабана пожирнее.