Такая корова нужна самому

Декабрь в книжном — это особый вид безумия, который наступает аккурат в первую неделю месяца и не отпускает до самого тридцать первого числа. Люди, которые весь год не читали ничего, кроме постов в соцсетях и ценников в супермаркетах, вдруг вспоминают, что книга — лучший подарок, и ломятся в магазин с таким видом, будто книги эти завтра объявят вне закона и начнут сжигать на площадях. Саша, проработавший в книжном не первый декабрь, уже научился воспринимать это философски — как стихийное бедствие, которое просто надо переждать. В конце концов, план продаж никто не отменял, а Маргарита Павловна, восседавшая за своим столом в подсобке только поджимала губы и требовала «больше выкладки подарочных изданий, Зимин, больше, вы же знаете, что подарочный Дашкевич уходит как горячие пирожки». Магазин был украшен ещё в конце ноября — Саша сам вешал гирлянды на витрину и выставлял искусственную ёлку в уголке детского отдела. Ёлка была так себе, с проплешинами и облезшей мишурой, но покупателям нравилось. Особенно детям, которые тащили родителей к книжкам про драконов и волшебников. Саша стоял у прилавка, оформлял подарочную упаковку для пожилой дамы, которая купила трёхтомник Ахматовой и требовала, чтобы каждый том был завёрнут отдельно, с бантиком и открыткой. Дама была дотошная, но вежливая, и Саша, привыкший за годы работы к самым разным покупателям, спокойно нарезал бумагу, складывал уголки и приклеивал скотч с аккуратностью хирурга. За окном медленно падал снег — крупный, декабрьский, тот самый, который обещает скорый Новый год и заодно многокилометровые пробки. Магазин постепенно пустел — близился вечер, и поток покупателей, хлынувший днём, начал спадать. Дама с Ахматовой наконец ушла, и Саша, выдохнув, принялся поправлять выкладку на стойке с новинками. Кто-то перепутал все книги, и теперь «Современная русская проза» лежала вперемешку с «Зарубежными детективами». Саша методично перебирал книги, возвращая их на положенные места, и думал о том, что ужинать сегодня будут поздно — Серёга предупредил, что задержится на работе, — и можно устроить себе ленивый вечер с чаем и остатками вчерашнего пирога. Мысль была приятная, успокаивающая, и Саша уже почти улыбался, когда входная дверь звякнула колокольчиком и в магазин вошёл последний на сегодня покупатель. Саша поднял голову, и улыбка сползла с его лица быстрее, чем он успел осознать, кого именно видит. Мужчина лет тридцати с небольшим, в дорогом тёмно-синем пальто, с небрежно повязанным шарфом и аккуратной стрижкой. Лицо у него было такое, что Саша узнал его сразу, мгновенно, на каком-то животном уровне — ещё до того, как память подкинула имя. А когда подкинула, внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Денис Колесников. Бывший однокурсник. Человек, который за четыре года института превратил Сашину жизнь в тихий, но непрекращающийся ад. Они учились на одном потоке, но на разных специальностях — Саша на филологии, Денис на журналистике. Пересекались на общих лекциях, в столовой, на студенческих вечеринках, куда Саша иногда ходил, ещё надеясь, что университет — это место, где можно найти друзей. Надежда умерла быстро, и во многом благодаря Колесникову. Тот с самого начала выделил Сашу из общей массы — тихого, худого, с книгой под мышкой и неумением огрызаться, — и принялся методично травить. Саша не развешивал транспарантов о своей ориентации и не бегал с радужными флагами — в то время это было немыслимо, да и сейчас он не кричал о себе на каждом углу. Но Колесников каким-то образом почуял. То ли взгляд задержался на ком-то, то ли Саша слишком резко отреагировал на какую-то шутку про девушек. Этого хватило. Денис начал с намёков, с двусмысленных фраз, брошенных в компании, с мерзких ухмылочек. Потом перешёл к открытым оскорблениям — всегда на публику, всегда так, чтобы Саша не мог ответить, не выставив себя ещё большим дураком. «Зимин, ты чего на меня так смотришь? Влюбился, что ли?» — и все вокруг ржут, а Саша краснеет до корней волос и мечтает провалиться сквозь землю. Доказательств у Колесникова не было. Только чутьё и желание самоутвердиться за чужой счёт. И он самоутверждался — все четыре года, методично, с упоением. Саша тогда ещё не умел давать отпор, только сжимался, отмалчивался, а потом шёл домой и часами сидел в своей комнате, глядя в стену. Это было давно, больше десяти лет назад. Но сейчас, когда Колесников стоял в дверях его книжного, всё вернулось — тот же липкий холодок под ложечкой, то же чувство беззащитности, тот же ком в горле. Колесников огляделся — неспешно, по-хозяйски, — и его взгляд остановился на Саше. Узнал. И улыбнулся. От этой улыбки у Саши свело челюсть. — Зимин? — голос у Колесникова был всё тот же, с ленцой, с этакой барственной интонацией человека, который привык, что ему все должны. — Ни хрена себе. А я думал, ты уже давно того... — он сделал неопределённый жест рукой, который мог означать что угодно — от «уехал в другую страну» до «помер от СПИДа». — Денис, — сказал Саша ровно, стараясь не выдать голосом того, что творилось внутри. — Какими судьбами? — Да вот, шёл мимо, дай, думаю, зайду. Культурно обогащусь. А тут — ты. — Колесников подошёл ближе, небрежно взял с полки первую попавшуюся книгу, покрутил в руках и бросил обратно, не посмотрев название. — Всё так же с книжками возишься? Ну-ну. Помню, ты в институте всё что-то читал, читал. Думал, может, научную карьеру сделаешь, диссертацию защитишь. А ты, значит, продавцом. Ну, каждому своё. Саша молчал. Сказать было нечего — точнее, было что, но ввязываться в перепалку не хотелось. Он слишком хорошо помнил, чем заканчивались любые попытки возразить Колесникову: тот только раззадоривался и начинал ещё больше. Лучшая стратегия — переждать. Сделать вид, что ничего не происходит. Просто обслужить очередного покупателя. — Тебе помочь с выбором? — спросил Саша, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — У нас сейчас хорошие скидки на подарочные издания. — Подарочные издания, — протянул Колесников, обходя Сашу и разглядывая полки. — А что, есть что-нибудь стоящее? Или всё эта ваша... макулатура? — Он хохотнул, довольный своей шуткой, и, проходя мимо, задел Сашу плечом. Случайно или специально — не разберёшь. Но Саша дёрнулся как от удара. — Выбирай, — сказал он, отступая на шаг. — Я пока за кассой побуду. — Да ладно, не убегай. — Колесников повернулся к нему и окинул оценивающим взглядом, тем самым, от которого Сашу в институте тошнило. — А ты ничего так выглядишь. Похудел, что ли? Или это... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — ...образ жизни такой? Вопрос был риторический, но интонация — грязная. Саша почувствовал, как к лицу приливает кровь. Он сжал кулаки, спрятанные под прилавком, и глубоко вдохнул. — Если ты не собираешься ничего покупать, можешь уходить, — произнёс он, — магазин закрывается через пять минут. — Ой, какие мы грозные. Закрывается. А ты, значит, тут хозяин? Ну, ладно, ладно, не кипятись. — Колесников хлопнул его по плечу, на этот раз уже явно специально — сильно, почти до боли. — Забегу как-нибудь ещё. Поболтаем о старых добрых временах. И, насвистывая что-то себе под нос, он вышел из магазина. Звякнул колокольчик. Саша остался стоять, глядя на закрывшуюся дверь, и чувствовал, как внутри закипает знакомая смесь унижения, злости и отчаяния. Он знал Колесникова. Эта сука не отцепится. Если он зашёл один раз и понял, что Саша здесь работает, — будет заходить регулярно. Каждый день, или через день, или раз в неделю — но будет. И каждый раз — эти улыбочки, эти прикосновения, эти грязные намёки. И сделать ничего нельзя. Не жаловаться же Маргарите Павловне, что его обижает бывший однокурсник? Что он скажет? «Этот человек позволяет себе гомофобные шутки в мой адрес»? Маргарита Павловна, конечно, поймёт и даже посочувствует, но что она сделает? Вызовет полицию? Запретит Колесникову вход? Это смешно. Домой Саша ехал в расстроенных чувствах. В автобусе, прижатый к окну чьей-то тяжёлой сумкой, он смотрел на бегущий за окном снег и прокручивал в голове сцену в магазине снова и снова. Почему он опять ничего не ответил? Почему позволил этому уроду так с собой разговаривать? Ведь он уже взрослый мужик, тридцать лет как-никак. Мог бы и послать. Но не послал. Потому что боялся. Потому что знал: любое слово, любое возражение — и Колесников только пуще разойдётся. И всё равно было обидно. Обидно до слёз, хотя Саша не плакал уже много лет. Серёга был дома. Сидел на кухне и разогревал ужин — Саша ещё из коридора услышал знакомое звяканье кастрюли и тихое бормотание: «огонь средний, мешать иногда, да помню я, помню». Саша стащил ботинки, повесил куртку и вошёл в кухню. Серёга обернулся, окинул его быстрым взглядом, и Саша увидел, как в его глазах что-то едва уловимо изменилось — он заметил. Понял, что что-то не так. Не спросил, но заметил. — Ужин скоро будет, — сказал Серёга вместо приветствия. — Суп гороховый. С копчёностями. — Спасибо, — сказал Саша, садясь за стол. Голос у него был глухой, и он сам это услышал. Серёга помешал суп, выключил плиту и сел напротив. Помолчал. Потом спросил: — Что случилось? Саша вздохнул. Ему не хотелось рассказывать, но привычка делиться с Серёгой всем, что происходило за день, была уже сильнее. Они всегда рассказывали друг другу, как прошёл день, — за ужином, между ложками супа и кусками хлеба. И сегодня не было причин отступать от этого правила. — Да так, — начал он, — встретил одного старого знакомого. Из института. Серёга поднял бровь. Саша рассказывал ему об институте мало, но достаточно, чтобы Серёга знал: тёплых воспоминаний у Саши о тех годах не было. — И что за знакомый? Саша коротко, стараясь не вдаваться в слишком болезненные подробности, обрисовал ситуацию. Кто такой Колесников. Как он на него накинулся сегодня. Что говорил. Что наверняка придёт ещё. Серёга слушал молча, не перебивая. Только челюсть у него становилась всё более каменной, а глаза — всё более тёмными. Когда Саша закончил, Серёга отодвинул тарелку и сказал: — Во сколько он вчера пришёл? — Под закрытие, — сказал Саша. — Минут за двадцать до конца. — А выглядит как? Саша описал — тёмно-синее пальто, шарф, стрижка. Рост, комплекция — ничего особенного, обычный мужик. Серёга кивнул, явно запоминая, и больше ничего не сказал. Но Саша слишком хорошо его знал, чтобы не понять: Серёга что-то задумал. И это «что-то» не предвещало Колесникову ничего хорошего. Остаток вечера прошёл спокойно, даже уютно. Они поели суп, потом Саша заварил чай, и они уселись перед телевизором — досматривали старый боевик, который начали на прошлых выходных, да так и не добили. Саша, уже привычно, устроился под Серёгиным боком, закутался в плед и чувствовал, как понемногу отпускает. Тепло, мерное серёгино дыхание, знакомые кадры на экране — всё это говорило: ты дома, ты в безопасности, никто тебя здесь не достанет. Саша прикрыл глаза и уснул, не дождавшись финала. На следующий день всё пошло совсем не так, как Саша планировал. Утро было обычное — суета в магазине, покупатели, поток вопросов «а что подарить мальчику десяти лет, он любит роботов?» и «а есть ли у вас что-нибудь лёгкое, но глубокое?». Саша работал, улыбался, упаковывал подарки, но внутри сидела холодная игла тревоги. Он ждал. Знал, что Колесников придёт. Знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. И ближе к вечеру, когда магазин начал пустеть, а за окнами сгустились декабрьские сумерки, он пришёл. Звякнул колокольчик. Саша поднял глаза и встретился взглядом с Денисом. Тот улыбался — всё той же мерзкой, понимающей улыбкой, которая говорила: «Я здесь, никуда ты от меня не денешься». — Зимин, привет. Скучал? — Колесников прошёл вглубь зала, небрежно разматывая шарф. — А я вот подумал: надо же книжек купить. У тебя тут уютно, тихо. Хорошее место, чтобы расслабиться после работы. Саша промолчал. Сжал зубы. Колесников приблизился к прилавку, облокотился на него и наклонился чуть вперёд, вторгаясь в личное пространство. — Что, не рад гостям? А я вот думаю, может, нам почаще видеться. Вспомним студенческие годы. Ты, я, твои мальчики... Ой, прости, что я такое говорю? — он картинно прижал руку к груди. — Ты же у нас скромный, да? Никому не рассказываешь о своих... увлечениях. В магазине, кроме них, была только одна покупательница — девушка в пуховике, которая увлечённо листала книгу в дальнем углу. Саша молился, чтобы она ничего не слышала. Колесников же, наоборот, явно наслаждался ситуацией. Он наслаждался Сашиным замешательством, его румянцем, его беспомощностью. Это было видно по его глазам, полным злобного торжества. А потом входная дверь звякнула ещё раз. Саша поднял голову, и сердце у него пропустило удар. В магазин вошёл Серёга. В своей обычной чёрной куртке, берцах, с непокрытой головой — на волосах таяли снежинки. Он был собран, спокоен и смотрел прямо на Колесникова. Тот, почувствовав чужое присутствие, обернулся и осёкся на полуслове. Потому что Серёга был большой. Очень большой. И двигался он с той особой, экономной грацией, которая бывает у очень сильных людей, не привыкших тратить энергию на лишние движения. Серёга не сказал ни слова. Он просто подошёл — три шага, — и его ладонь, широкая, как лопата, сомкнулась на задней стороне воротника дорогого Колесниковского пальто. Ткань жалобно затрещала. Колесников взвизгнул — тонко, по-бабьи, — и попытался вырваться, но куда там. Серёга, не глядя на Сашу, развернул его лицом к выходу и, приподняв почти над полом, поволок к двери. — Эй! Ты что, охренел?! Отпусти меня! Я полицию вызову! — захлёбывался Колесников, суча ногами по линолеуму. Серёга молчал. Только рука, сжимающая воротник, напряглась ещё сильнее. Дверь распахнулась от пинка, и в магазин ворвался холодный декабрьский воздух вместе с порцией снега. Серёга выволок Колесникова на крыльцо и скрылся из виду. Саша, оцепеневший за прилавком, на секунду замер, а потом сорвался с места и выбежал следом. На улице было темно. Снег валил крупными хлопьями, фонарь у входа рисовал на тротуаре жёлтый круг. В этом кругу Серёга держал Колесникова за грудки — теперь уже обеими руками, — приподняв его так, что носки дорогих ботинок едва касались земли. Колесников был бледен как полотно и что-то лепетал, но Серёга говорил. Негромко, почти ласково, но каждое его слово, казалось, выбивало из Колесникова остатки духа. — Слушай сюда, — говорил Серёга. — Я тебя вижу здесь в первый и последний раз. Ты этого магазина больше не знаешь. Этого человека, — кивок в сторону Саши, застывшего в дверях, — ты не знаешь тоже. Никогда не знал. Если я ещё раз тебя увижу рядом с ним — тебе пиздец. Ты меня понял? Колесников судорожно закивал. Глаза у него были как у кролика перед удавом. Серёга встряхнул его ещё раз, для верности, и разжал руки. Колесников отшатнулся, зацепился каблуком за бордюр, чуть не упал, но удержался и, не оглядываясь, быстрым шагом, почти бегом, скрылся за углом. Серёга постоял немного, глядя ему вслед, потом стряхнул с плеч снег и повернулся к Саше. Тот всё ещё стоял в дверях, в одной рубашке, и его трясло — то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от всего сразу. — Ты чего без куртки выскочил? — спросил Серёга с тенью укоризны. — Марш внутрь. Простудишься. Саша, не в силах вымолвить ни слова, отступил обратно в тепло магазина. Серёга зашёл следом, прикрыл дверь и огляделся. Девушка в пуховике исчезла — видимо, предпочла не вмешиваться в чужие разборки. В магазине было пусто и тихо. — Всё, — сказал Серёга. — Не придёт больше. — Что ты ему сказал? — выдохнул Саша, когда голос наконец вернулся. — Да ничего особенного. — Серёга потёр замёрзшие руки и сунул их в карманы. — Посоветовал поискать другой книжный. В другом районе. В другом городе. На другом континенте, если получится. — А конкретнее? — Конкретнее? — Серёга хмыкнул. — Конкретнее, я сказал, что тут появится, то ему пиздец. Проверять он, кажется, не захотел. Саша помолчал, переваривая. Потом вдруг коротко, нервно рассмеялся. — Ты чудовище, — сказал он. — Но спасибо. — Пожалуйста. — Серёга кивнул на дверь. — Закрывайтесь уже. И пошли домой. Я с утра прикидывал, может, пельменей налепим? У нас фарш оставался. Саша кивнул. Руки всё ещё дрожали, но внутри разливалось спокойствие. Он выключил гирлянды, накинул куртку, закрыл магазин, и они вместе вышли на заснеженную улицу. Саша шагал рядом с Серёгой и думал о том, что только что его личный цербер, его ручной танк, его огромный, грубый, бесцеремонный сосед по квартире и по жизни в очередной раз разобрался с проблемой самым прямым и незамысловатым способом. И мир от этого стал чуточку безопаснее. — Серёг, — сказал Саша, когда они подходили к подъезду. — М? — А если бы он всё-таки захотел проверить? Что бы ты сделал? Серёга пожал плечами. — Показал бы, что имел ввиду. Но он не захочет. Умный, сука, попался. И Саша, подумав, решил, что да — умный. Потому что испытывать Серёгино терпение и Серёгины кулаки было удовольствием ниже среднего. Даже для такого отпетого мудака, как Колесников. Дома они налепили пельменей. Серёга раскатывал тесто (криво, но старательно), Саша нарезал кружочки стопкой и заворачивал фарш. На кухне было тепло, уютно, пахло тестом, луком, чёрным перцем. За окном шёл снег. Где-то на плите булькала вода в кастрюле, ожидая первой порции пельменей. И Саша, глядя на Серёгины руки, перепачканные в муке, и на его сосредоточенное лицо, вдруг подумал, что, наверное, впервые за много лет он не боится. Не боится, что кто-то придёт и испортит ему жизнь. Потому что есть Серёга. А Серёга — это аргумент. Весомый аргумент. И с этим аргументом даже такие козлы, как Колесников, предпочитают не спорить.