Такая корова нужна самому

"В начале 00-х я снимал квартиру со своим корешем. Серёжа был 100% гетеро, двухметровый кабан со сломанным носом, не вылезавший из качалки и бокса, и его присутствие в моей жизни не раз спасало моё лицо от кулаков.

По вечерам, предварительно накидавшись, мы ходили в ночные клуба в поисках любви, каждый - своей, и надо сказать довольно безуспешно. И вот в один такой вечер мы вывалились из клуба (кажется, это была дискотека "Мастер" на Автозаводской), и вздохнув я сказал — Ну вот, опять ни с кем не познакомился. — Щас, Сашенька (так меня называли в молодости), решим - ответил Серёга и недобро посмотрел на мирно курившего у входа в клуб парня.

Отреагировать я не успел, и через несколько секунд Серёжа положил свою лапищу чуваку на плечо, посмотрел на него (сверху вниз) красными глазами и нежно спросил: "слышь, а ты случаем не пидр?"

Слово за слово, и вот парень уже в одной руке у Серёги, на второй руке повис я и скороговоркой повторяю: — Серёженька, ну давай уже поедем домой, спать пора, поставь мальчика на место, не так уж он мне и нравится, поехали, ну?

Домой мы ехали в пустом автобусе, и Серёга, обидевшийся на то, что я не оценил его порыв, сказал: — Не, Сань, если ты будешь таким привередливым, мы никогда тебе парня не найдём".

Невыдуманная история из интернета

Квартира досталась Зимину по чистой случайности, если не считать таковой двадцать три года жизни, в течение которых бабка Нина Петровна смотрела на него поверх очков с железными дужками и называла «Санек» — ровно до того дня, когда перестала дышать. Это случилось в среду, во сне, без хрипов и мытарств, словно бабка просто тихо ушла, никого не побеспокоив напоследок. Мать обнаружила её утром, когда понесла кофе с молоком и кусок бородинского с тонким слоем масла — бабка масло не жаловала, говорила, что от него «печень садится», хотя печень у неё, судя по всему, была выкована из чугуна. Саша в тот момент стоял в ванной, брил подмышки, потому что забыл сделать это с вечера, а день предстоял длинный, с примеркой новой выкладки в витрине. Услышал странный звук — мать не плакала, а как будто коротко и пусто всхлипнула, — и вышел с намыленной левой подмышкой, держа в правой руке «Фьюжн» с тусклой полоской геля. — Бабуля, — сказала мать, и этого хватило. Скорая приехала через сорок минут, что в их районе считалось почти подвигом. Врач посмотрел на бабку, на её жёлтое спокойное лицо с провалившимся ртом, пожал плечами и сказал что-то про возраст и отсутствие насильственных признаков. Саша стоял в дверях маленькой проходной комнаты, где бабка жила последние годы, — с диваном, телевизором на тумбочке и вязаной салфеткой на подлокотнике, — и смотрел на тело так, будто оно сейчас откроет глаза и скажет, чего все встали, дышать нечем. Бабка Нина Петровна была матерью второго маминого мужа, дяди Лёши, который запомнился Саше тремя вещами: умением открывать пивные бутылки зубами, привычкой громко икать после еды и финальным исчезновением в неизвестном направлении с женщиной по имени Рита, работавшей в «Роспечати». Дядя Лёша не оставил ни записки, ни денег, ни даже пары носков, просто выпал из их жизни. Но бабку не забрал. Не то чтобы специально бросил — скорее просто не придумал, что с ней делать. После какой-то зимы, когда у бабки начало скакать давление и стало ясно, что одной ей уже тяжело, она перебралась к ним сначала «на месяц», потом «до весны», а потом осталась насовсем. Так и прижилась в маминой трёшке. Спала на старом диване, готовила щи, ворчала на телевизор, вязала крючком жёсткие салфетки, которые Саша ненавидел с детства, и каждый Новый год дарила ему по пятьсот рублей в конверте. Купюры всегда были новые, хрустящие, словно бабка заранее ходила за ними в банк. О том, что у Нины Петровны вообще есть какая-то квартира, никто толком не знал. Точнее, когда-то давно в семье мелькало, что была у неё жилплощадь на Юго-Западной, ещё с тех времён, когда был жив второй муж. Но потом тема размылась: то ли продали, то ли обменяли, то ли просто забыли. Бабка о квартире не говорила. Если мать спрашивала, отмахивалась своим коротким: «Не твоё дело». На этом разговор заканчивался. Выяснилось, что квартира есть. И что все эти годы бабка её сдавала. Нотариус, полная женщина в очках с толстыми линзами, раскладывала перед Сашей бумаги с таким видом, будто ежедневно сообщала людям, что их покойные родственницы вели тайную бухгалтерию. Саша сидел в пластиковом кресле и пытался понять, не ослышался ли он. — Подождите. Какая квартира? Нотариус подняла глаза. — Двухкомнатная. На Юго-Западной. Оформлена на Нину Петровну. Не продавалась, не дарилась. Сдавалась по договору найма. Деньги от аренды поступали на счёт, с него же оплачивались коммунальные услуги. Остаток откладывался. — Какой ещё остаток? — На погребение, — сказала нотариус. — И, как указано в записке, «Саньке на свадьбу». Саша уставился на неё. Бабка, значит, годами тихо жила у них на диване, ругалась на мыльные оперы и параллельно была подпольным рантье с накопительным счётом. На свадьбу. Прекрасно. Особенно с учётом того, что никакой свадьбы в его жизни не предвиделось даже в теории. Но бабка об этом, разумеется, не знала. У неё всё было по старому человеческому сценарию: похороны должны быть оплачены, внуку на свадьбу надо отложить, остальное — бог разберёт. Квартиру он поехал смотреть через два дня, уже с ключами. Подъезд был старый, но крепкий, с тусклой плиткой, облупленной краской у почтовых ящиков и запахом кошек, пыли и жареного лука. Дверь открылась тяжело. Внутри оказалась обычная уставшая двушка, в которой слишком долго жили посторонние люди. Чужие шторы, старый линолеум, обои, поклеенные когда-то без любви, но на совесть. Квартира пахла пылью, застоявшимся воздухом, дешёвым порошком и чужим проживанием. Из бабкиного там были только буфет в комнате и зеркало в прихожей. На кухне кран капал без остановки. Одна розетка у окна почернела. В ванной в углу темнела старая плесень. Ничего катастрофического, но всё требовало денег, времени и хотя бы минимального понимания, что с этим делать. Саша открыл шкаф и нашёл на верхней полке папку с копиями старых договоров найма, аккуратно стянутых аптечной резинкой. И тогда до него окончательно дошло: эта старая ведьма годами вела своё маленькое хозяйство молча и без лишнего шума. Сдавала квартиру, платила коммуналку, откладывала себе на похороны и ему — на свадьбу. — Ну ты даёшь, баб Нин, — сказал он в пустоту. Кран на кухне продолжил капать. Радоваться, впрочем, долго не получилось. Квартира — это хорошо. Своя квартира — это вообще пиздец как хорошо, особенно когда тебе тридцать, ты работаешь старшим продавцом в книжном, мамина трёшка давно стала тесной, а снять даже однушку в их городе стоит как половина зарплаты. Но квартира — это ещё и коммуналка, и ремонт, и внезапные траты, и понимание, что всё это теперь на тебе. Даже косметика тянула минимум на две его зарплаты, а если лезть в сантехнику и электрику — то и больше. Саша умел раскладывать книги на витрине так, чтобы их покупали, и по первой фразе отличать Чехова от Достоевского. На этом список его полезных бытовых навыков заканчивался. Вечером того же дня он сидел на кухне у матери, пил чай с мятой и пересказывал увиденное, благоразумно опуская самые страшные цифры. Мать тут же попыталась бы дать денег, а брать у неё деньги значило потом месяцами выслушивать, на что именно они ушли и почему нельзя было купить что-то поумнее. В телефоне пиликнул вотсап. Серёга: «Здоров. Как дела?» Саша посмотрел на экран и улыбнулся. Серёга Васильев был его одноклассником, другом из тех, с кем не разговаривают каждый день, но точно знают: если ночью написать «я в жопе», он приедет. Они дружили со школы, когда Саша был дрищом с книжкой под мышкой, а Серёга — огромным подростком, которого боялись даже старшеклассники. Серёга просто был таким — большим, тёмным, молчаливым, с лицом, которое в четырнадцать лет уже выглядело как у мужика, отсидевшего срок. Учителя шарахались, девки не подходили, и только Саша, которому было глубоко насрать на внешность (у самого в том возрасте прыщи цвели буйным цветом, а голос ломался так, что хотелось заткнуться навсегда), сел с ним за одну парту и сказал: — Дай списать физику, я вообще не врубаюсь. Серёга дал. С этого и началось. Теперь он работал инкассатором. График рваный, смены тяжёлые, привычка держать всё под контролем въелась в него так глубоко, что Саша уже не замечал, как тот выбирает место в кафе спиной к стене и лицом к входу. О работе Серёга почти не рассказывал. Всё у него было либо «нормально», либо «потом». Саша набрал: «Нормально. Бабка умерла. И оказалось, что у неё была квартира». Ответ пришёл быстро. «Соболезную. Она норм была. В смысле квартира?» Саша коротко пересказал. Про нотариуса, Юго-Западную и особенно — про деньги на свадьбу. На этом месте Серёга прислал ржущий смайлик. «Баб Нина мощная. С хатой чё делать будешь?» «Ремонт нужен. И коммуналку тянуть одному так себе». Пауза. Потом длинное сообщение, как всегда написанное без особой любви к орфографии. «Слушай, а может я у тебя комнату сниму? Серьёзно. Мне сейчас одному жильё тянуть накладно. Платить буду нормально. И с ремонтом помогу, если надо». Саша перечитал сообщение три раза. В голове щёлкнуло — как будто пазл, который ты долго вертел в руках, не понимая, куда приткнуть, вдруг встал на своё место. Серёга — это деньги. Не огромные, но стабильные. Серёга — это помощь с ремонтом, потому что Саша умел ровно две вещи: раскладывать книги на витрине так, чтобы они продавались, и отличать Чехова от Достоевского по первой фразе. Шуруповёрт в его руках выглядел как инопланетный артефакт. Серёга же, наоборот, вырос в семье, где отец чинил всё, что можно починить, а то, что нельзя, — взламывал монтировкой и чинил тоже. И Серёга был свой. Не чужой мужик с объявлений, который будет воровать шампунь и оставлять волосы в раковине. А свой — то есть, конечно, со своими тараканами, но хотя бы знакомыми. «Ты серьёзно?» — написал Саша. «Да. Заебало. Если тебе норм, я завтра после смены заеду, посмотрю». Саша поднял глаза на мать, которая мыла чашку и, разумеется, уже всё поняла по его лицу. — Мам, Серёга хочет снять у меня комнату. Мать выключила воду. — Это который Васильев? Большой такой? — Да. — Он нормальный вообще? — Вполне. — Выглядит так, будто может вынести холодильник вместе со стеной. — Мам, он просто здоровый. — Я помню, как он в школе на остановке к тебе подошёл. Я тогда решила, что сейчас будет драка. — Он спросил, хочу ли я чипсы. — Это не отменяет габаритов. Саша вздохнул. — Он работает, деньги есть, с ремонтом поможет. Мать помолчала. — Ну смотри сам. Только потом не жалуйся. Она вздохнула и полезла в холодильник за творогом, который собиралась есть на завтрак, но потом решила, что съест сейчас, потому что нервничает. Саша смотрел на её спину в старой футболке с надписью «Save the planet» — футболку купила сама, но ни одного дерева в своей жизни не посадила, потому что «я цветы на балконе выращиваю, это тоже экология». И подумал, что маму он любит. Правда любит. Но любить её хочется на расстоянии, как минимум в другом районе города. «Давай, — написал он Серёге. — Завтра в пять». «Ок». На следующий день Серёга ждал у подъезда. В руке пакет с пивом. Куртка на нём сидела так, будто под ней спрятан ещё один человек. Увидев Сашу, он коротко кивнул. — Здоров. — Здоров. Давно стоишь? — Нет. Поднялись наверх. Саша открыл дверь, Серёга вошёл и сразу стал слишком большим для этой квартиры. Коридор как будто сузился. Он молча прошёлся по комнатам, заглянул в ванную, присел у розетки, потыкал почерневший край пальцем. Потом на кухне повернул кран, послушал. — Жить можно, — сказал он. — Это ты сейчас утешил или приговор вынес? — Констатировал. Кран менять. Розетку тоже. Остальное терпит. Он говорил коротко и по делу, без лишней важности. И от этого Саше становилось спокойнее. Когда человек такого размера уверенно заявляет, что жить можно, хочется верить. Серёга прошёл в большую комнату, огляделся. — Если ты не передумал, я бы снял. — Вот так сразу? — А чего тянуть? Саша прислонился к косяку. Серёга стоял посреди комнаты, уже как будто примеряясь к ней. Во всей этой сцене было что-то слишком быстрое и слишком логичное одновременно. — Платить буду вовремя, — сказал Серёга. — Если по ремонту — помогу. По графику у меня иногда ранние смены, иногда поздние. Могу шуметь с утра. Но без концертов. — Это уже звучит как брачный договор. Серёга посмотрел на него. — Не начинай. — Я ещё даже не начал. Уголок его рта дёрнулся. Для Серёги это почти считалось улыбкой. — Так что? Саша оглядел комнату, потом Серёгу, потом снова комнату. В этой квартире текло, капало и требовало денег всё подряд. Решение было кривое, но рабочее. — Ладно, — сказал он. — Заезжай. — Хорошо. Вот и всё. Словно они не меняли друг другу жизнь, а просто договаривались, кто купит мешки для мусора. Пиво открыли на кухне. Стояли у стола, потому что стулья были завалены тряпками и старыми пакетами. За окном темнело. В соседнем доме загорались окна. Серёга говорил про автоматы, проводку и то, что кран надо смотреть снизу. Саша слушал вполуха и смотрел на него — на тяжёлые руки, на знакомый ещё со школы ломаный профиль, на то, как уверенно он двигается в чужой пока ещё квартире. Жить с ним будет непросто. Это Саша понимал уже сейчас. Своя квартира окажется не совсем своей. Простая аренда — не такой уж простой. Любое совместное существование всегда обходится дороже, чем кажется на старте. Но пока всё выглядело терпимо. Даже больше — обнадёживающе. На кухне пахло тёплым пивом, сыростью из ванной и старым домом. Серёга стоял у окна и говорил, что в выходной можно заехать за материалами. Саша кивал и чувствовал под рёбрами что-то вроде надежды. Неловкой, тяжёлой, но вполне настоящей. Для начала — достаточно.