Почему именно сейчас

После тролля всё стало немного иначе. Гарри улыбался чаще. Рон стал мягче, даже шутки его больше не звучали так обидно. Они сидели вместе, обсуждали уроки, иногда смеялись. В эти редкие моменты Гермиона чувствовала себя по-настоящему частью чего-то. Но мысли о Малфое не исчезли. Они просто отступили в тень, спрятались за повседневностью. Но были. Она ловила его краем глаза в столовой. Он, конечно, шутил громко, как всегда, издеваясь над кем-то с Крэббом и Гойлом по бокам. Она старалась не реагировать. Но слышала. Слушала. На зельеварении, когда он отвечал, она замирала. На трансфигурации — следила за тем, как он выполняет заклинания. Иногда дольше, чем следовало. Каждый раз потом злилась на себя. Хватит смотреть. Он же отвратительный. Он гадкий. Он даже не считает тебя за человека. Но внутри что-то шевелилось. Нечто большее, чем просто раздражение. Нечто живое, но запретное. Эта непреодолимая тяга искать глазами Малфоя становилась слишком навязчивой. Слишком частой. Слишком явной. Без оправданий. Он стал для неё… красивым-плохим-мальчиком. Тем самым, который потом, спустя годы, остаётся у каждой девочки в памяти, как несбывшаяся мечта. Только в её случае кошмар. Потому что он ей нравился. Он всё ещё оставался тем же невыносимым Малфоем: язвительным, надменным, слишком уверенным в себе. Но в нём было что-то… что-то цепляющее. Может, эта его смелость — говорить, что думает, не подстраиваться. Может, дерзость — быть собой, даже если все вокруг закатывают глаза. Он вёл себя так, будто ему не нужно, чтобы его любили. Как будто он сам себе достаточен. И это раздражало. И странным образом восхищало. Он был неудобным. Колким. Громким. Будто нарочно шёл поперёк. Но в этом был стиль. Свобода. И чуть-чуть… странного обаяния. Она смотрела на него исподтишка: на чёткие движения, на то, как он стоит, как говорит, как ловит взгляды и ломает их напополам. Что же в нём такого? Неужели дело в осанке или в том, как он смотрит? Или — в этой странной прическе? Его волосы всегда были зачёсаны назад. Как будто их залакировали, как новенькие ботинки на церемонию распределения. Они блестели неестественно, как зеркало. Но вряд ли он бы пользовался магловским лаком… правда? И совершенно внезапно она представила, как трогает его волосы. И они под её ладонями хрустят, как осторожные шаги по первому снегу. Гермиона зажмурилась. И тут же, в ужасе от самой себя, вернулась к тетради. Но вместо конспекта, снова потянула голову вбок. Убедиться, что он там. Что не исчез. Её ужасный, непонятный, неидеальный принц. Не рыцарь. Не герой. Но всё равно её. Она сдерживается. Обещает себе, что это в последний раз. Только посмотреть. Чуть-чуть. И больше ни-че-го. Гарри с Роном начали замечать. Они ничего не говорили, но поглядывали странно, особенно когда он проходил мимо. А их перепалки с Малфоем стали чаще, громче, злее. Гермиона никогда не вставала на его сторону. Никогда не защищала. Потому что они были правы. Он был неприятным. Вёл себя гадко. Провоцировал. Но почему — почему он почти никогда не задевал её? Он цеплялся к Гарри. К Рону. А к ней — реже всего. И это… обижало. Что, я самая незначительная? Самая незаметная? Даже не достойна колкости? И это чувство стало самым стыдным из всех. Желание, пусть на секунду, оказаться в его поле зрения. Пусть даже не с добром. Пусть с язвительным замечанием. Пусть с насмешкой. Лишь бы — заметил. Девичье сердце — беспощадная штука. Особенно когда оно только учится биться от чего-то нового.

***

И, конечно, Малфой её заметил. Слишком быстро. Слишком отчётливо. Он увидел её манию быть первой. Её стремление донимать учителей, отвечать на всё и сразу, даже когда не спрашивают. Она была везде. В каждой поднятой руке. В каждом уроке. Словно в ней не было ни капли сомнений, ни капли слабости. И это бесило. Она раздражала его до дрожи. Потому что у неё получалось. Потому что она была быстрее, увереннее, умнее. Он не сомневался, что по вечерам она корпит над учебниками, пока остальные отдыхают. Он представлял, как она под линейку раскладывает перья, чернильницу, свитки. Как читает вслух заклинания, пока все уже спят. Как утром приходит на урок — готовая и четырежды перечитывает конспект, чтобы поправлять профессоров. Идеальный механизм. Сухая, неинтересная, высокомерная выскочка. Робот с поднятой рукой. Ведьма, собранная по инструкции. Так он и называл её про себя. Чтобы стало легче. Чтобы не чувствовать себя хуже. На уроках он наблюдал за ней. Когда она отвечала, преподаватели кивали, улыбались. Иногда даже хвалили. А он сидел рядом, с ровной спиной, с идеально написанным ответом, и всё равно был вторым. И в этом была его личная обида. Глубокая. Тихая. Он ненавидел проигрывать. А с ней проигрывал слишком часто. Он писал письма домой, как полагается. Сначала — с воодушевлением: о замке, факультете, победах. Потом — просто потому что надо. Всегда о себе. Учусь отлично. Зелья — на «превосходно». Трансфигурация — лучшая работа. Преподаватели довольны. Я на хорошем счету. Слизерин держится уверенно. Иногда в письмах мелькал Поттер, но про то, что тот стал самым юным ловцом в гриффиндорской команде, он умолчал. А имени Грейнджер не было ни в одном письме. Ни намёка. Ни упоминания. Потому что признать её существование значило признать, что она сильнее. А этого Малфой не мог себе позволить. И, если быть честным с собой… он даже не знал, кто она такая. Из какой семьи. Из какого мира. Он просто видел: она — враг. Самая раздражающая. Самая вызывающая. А потому — самая заметная. И когда Гермиона спокойно и сдержанно сказала, что она маглорожденная и гордится этим, Малфой ощутил, как что-то внутри разбилось вдребезги. Сердце сжалось. В груди вспыхнул огонь яростный и холодный одновременно. Будто он вот-вот сгорит изнутри. Она… маглорожденная? Воспоминания о словах отца, о клятвах крови, о древних правилах хлынули волной: грязнокровки — это позор. Их нужно ненавидеть. Исключать. Отвергать. Малфой почти физически почувствовал, как в нём поднимается безудержная ненависть, которую он обязан испытывать. Это не просто реакция — это долг, воспитанный с пелёнок, скреплённый традициями и фамильным кодексом. Он взглянул на Гермиону и увидел не человека, а вызов. Вызов всему, чему он учился. Всему, во что верил. — Как она смеет быть такой? — стучало в голове. — Как смеет гордиться этим? С яростью пришло и раздражение — её уверенность, её знание, её успех. Она была как упрямое пятно. Как язва, не дающая ему дышать. Он сжимал кулаки. Ногти врезались в кожу. Дыхание сбивалось. Глаза сверкали льдом и огнём. Он презирал её всем сердцем. Это была не просто девочка из магловской семьи. Это была угроза его миру. И он решил, что будет её ненавидеть. Жестоко и безоговорочно.