В этом городе никогда не прощаются

      Когда все началось, почти никто не обратил внимания на сбои в окружающей обстановке и, казалось бы, пропустили этот момент. Просто люди слишком привыкли к тому, что какие-либо потрясения моментально решались. И пусть официально ни Вооруженное Детективное Агентство, ни Портовая Мафия, ни Специальный отдел по делам одаренных нигде и никогда не фигурировали, сарафанное радио и слухи наполняли улицы. В подворотнях шептались о том, что, как и много раз до этого, три удерживающих организации все решат, справятся.       Город выстоит, ведь делал это сотни раз.       Какое-то смутное осознание пришло позже. Когда Йокогаму накрыла тяжесть, которую буквально можно было ощутить кожей. Люди терялись в пространстве, вчерашние добрые и милые соседи, казалось бы, сходили с ума, а Город все больше походил на построенный из гипсового камня дом, хрупкий и ненадежный, который с виду красивый, но фундамент уже повредила вода.       Участились случаи самоубийств и необъяснимых преступлений. Полицию заваливали заявлениями, а способности словно сходили с ума, проявлялись бесконтрольно или наоборот затухали, будто исчезая без следа. Даже те, кто не обладал особой наблюдательностью, заметили, как все вокруг постепенно трещит по швам, а никто не в силах прекратить это, вернуть на свои места словно скоро на них обрушится неизвестная угроза, каких хоть и пережито множество, но отчего-то сейчас ощущения совершенно иные, а от этого и все, что предшествует ей, кажется опаснее.       Если бы это была атака, то уже давно ударили. Война — выдвинули ультиматумы. А тут одно лишь тревожное ожидание и подвешенное пугающее состояние.       Официальные власти не могли это контролировать и действовать в соответствии с ситуацией, а три теневые разрывались между разными районами, не успевая купировать процесс в зародыше. Вспышки происходили уже с завидной регулярностью, и организации мобилизовали все силы.       Однако, несмотря на все их усилия, в разговорах жителей все чаще всплывало, что в Городе происходят необъяснимые и странные вещи, а их никто не останавливает. Что те, на кого всегда была надежда, теперь не справляются, а Йокогама окажется один на один с настоящей бедой. Это все было подкреплено ежедневными статьями в газетах и по телевизору, слухами, так удачно звучащими то тут, то там: кто-то сказал, другой подхватил.       Вмиг потерявшие краски и посеревшие стены Города все больше наполнялись людьми-крысами, проникающими в самую узкую щель людских разумов и находящих в них крупицы сомнений. Никто не обращал на них особого внимания, но брошенная реплика почему-то била в цель, заставляла задумываться, а все ли так радужно в их слаженном и благополучном мире. Правильно ли они делают, доверяя власти.       Разлом, как и всегда, начался изнутри.       А дальше было только хуже.       Последним этапом стала злость и гнев. Потому что те, кто вчера так удачно принимали весь удар на себя, позволяя жить в иллюзии благополучия, оказывается, тоже не всесильны. Тогда на улицах начались стычки между обычными гражданами. Они были не обширные и быстро локализовались, но общие настроения подрывали и так хрупкую структуру Города, вечно балансирующего на грани.       Члены Агентства были завалены заданиями, пытаясь хоть как-то успеть помочь там, где еще не все потеряно, но стали чаще замечать, что не успевают. Хосок, привыкший к порядку и четким задачам, теперь постоянно выходил из себя, потому что теперь не было графика, а вокруг воцаряется хаос. К тому же и его способность тоже вела себя странно, иногда срабатывая совершенно не так, как ее просили. Остальные с жалостью поглядывали на него, но времени на пострадать не было от слова совсем. Ацуши никак не мог совладать с тигром внутри себя, который с каждым часом все больше сходил с ума, рвался наружу, а затем затихал настолько, что казалось, его и вовсе больше нет.       Портовая Мафия тоже не сидела сложа руки. Они взяли на себя теневую сторону Йокогамы, но чем дальше, тем больше приходило осознание, что ресурсы не бесконечны и силой уже вряд ли что-то можно решить. Тэхен только возвращался с одного задания, как спустя пару десятков минут уже получал следующее. Странным ему казалось и то, что он периодически задумывался о том, как там мальчик-тигр. Не потому, конечно же, что волнуется, а из-за того, что если этот дуралей сорвется, то будет больше работы.       Спецотдел был между этим всем, разгребая последствия, максимально сглаживая и минимизируя утечку информации о действиях одаренных.       Грань стала настолько тонкой, что все происходящее казалось абсурдом.       И среди всего этого появился тот, кто сказал, что все объяснит.       Просто в какой-то момент на телефоны стали приходить сообщения, что правда близка, что больше не стоит врать, а принять свою природу и желания, наконец-то выбрать. Отпустить иллюзию порядка. Что Йокогама заслужила честность. Сообщения чистят, удаляют обрывки видео, власти вводят цензуру, но механизм запущен, обратный отсчет начался.       День, который явит жителям Непреложную истину, был назначен на вечер среды, и Город замер. В один момент прекратилось все: беспорядки, разрушения, хаос словно встал на паузу. И это пугало гораздо больше, чем то, что предшествовало этому. Потому что правду узнать всегда страшно, даже если ты так страстно ее желал. Если ее озвучить, то уже нельзя вернуться в ту точку, где еще не было этого знания, обнулить, пройти мимо, сделать вид, что проглядел.       Точка невозврата.

***

      Крыша портового склада, обдуваемая всеми ветрами, тонет под звездным небом. Светила так ярко горят, что в голове точно возникает мысль: «Если конец настолько прекрасен, то ничего. Так и умереть не страшно».       — Ты думаешь, завтра он правда откроет истину? — Чимин становится с Юнги плечом к плечу, смотрит на их Город, который в последнее время стал слишком хрупким. — Для этого ему была нужна Рюэ? Уничтожить то, что держалось столько лет?       — Он испытывает грань допустимого, — пожимает плечами Дазай. Он поворачивает голову, всматриваясь в чужой профиль, подмечает про себя, что когда Чуя не злится, то он выглядит совершенно по другому: мягко и немного по-детски. Вот только нахмуренные брови выдают усталость и сосредоточенность. — Использует других, но не принуждая, а подталкивая. Камю уверен, что если убрать вынужденность действий и сделать выбор, то это освободит мир от иллюзии, и тогда, наконец, все либо изменится, либо сломается.       — Ты всегда говорил, что не понимаешь людей, а оказывается, очень даже разбираешься в них, — усмехается Чимин, но эта недоулыбка похожа на осколок, острая и ранит. — Мы не можем предугадать, что произойдет, поэтому просто будем действовать как и всегда — по обстановке.       — Если выживем, то встретимся, Чуя, — щурит глаза Юнги и склоняет голову набок.       — Ага, — тот уже шагает к выходу с крыши, салютуя в воздухе рукой.       Прощаться в этом Городе не принято.

***

      Площадь в районе Минато Мирай заполнена людьми, которые ждут, что им должны сказать. В воздухе витает не страх, а предвкушение. Йокогама многое пережила, но именно в этот раз почему-то ощущается так, словно после услышанного сегодня никто не уйдет домой прежним.       Город напряжен и натянут, как струна. Вязкий и плотный воздух улиц не дает дышать, как перед грозой, но на небе ни облачка. Толпа перешептывается: кто-то строит предположения, кто-то с умным видом рассказывает сплетни, собранные в очередях, а есть те, кто с тревогой смотрят на черный экран расположенный за небольшой сценой в центре площади.       Хрупкая фигурка на помосте привлекает внимание не сразу. Только когда рядом с ней оказывается высокий худощавый мужчина в сером костюме, а позади встает ряд таких же безлико одетых людей, собравшиеся обращают на них внимание. По площади волной проходится шепот: «Кто это? Сейчас нам расскажут все?», и тишина повисает в воздухе, слышно только, как как гудит земля под ногами от надвигающегося шторма. Но это чувствуется, если быть очень внимательным.       — Жители Йокогамы! Вы все это время ждали катастрофы, ведь привыкли, что раз за разом она приходит в ваш Город. До сих пор ждете. Вы не боитесь разрушения, потому что всегда были под защитой, но вас пугает момент, когда больше нельзя будет сказать: «Я ничего не мог изменить». Большинство привыкли думать, что мир рушится из-за кого-то: из-за одаренных, власти, мафии, да просто по случайности. Потому что так удобнее. Когда виноват внешний мир, внутри можно не разбираться. Сказать, что вами просто неправильно руководят, не замечать чем жертвуют ради безопасности, какой ценой оберегают ваш сон и как спасают закрывая глаза на то, что отдается взамен. Вы плюете на то, что сделка с самим собой — худшее из оправданий, — Камю делает паузу, вглядывается в реакцию людей, замечает все. И ему впервые нравится, он вообще первый раз испытывает хоть какие-то чувства. — Но это все ложь. Вы врете самим себе, думая, что ваше счастливое утро — это благодарность вам за то, что вы передаете право выбора кому-то другому. Но сегодня это закончится, и моя дорогая Син Рюэ расскажет вам все. Поведает истину, как дорого и долго за ваши иллюзии платили и какой огромный у вас счет. Расскажет, как Организации одаренных и правительство сохраняли мир и относительный покой в этом Городе. Сколько заплачено за ваше доброе утро.       Камю отступает в сторону, делает театральный поклон и приглашающим жестом указывает в сторону хрупкой девушки в джинсах и толстовке. Ее светлые волосы треплет легкий ветер, и окружающие скептически смотрят на нее с явно читаемым в глазах: «Да что эта малышня может нам поведать!»       Рюэ послушно выступает вперед. Окидывает взглядом всех присутствующих, каждого видит насквозь, потому что от ее дара не скрыться. И понимает, что если и говорить, делать выбор, за который нести ответственность теперь только ей, то так, чтобы жертв было как можно меньше. Ведь иногда молчание не равно зло, а наоборот, только не сказав ты можешь спасти.       — Уж если и открывать Непреложную истину обо всех, — она делает шаг к краю сцены, а затем полуоборачивается на пятках, глядя на Камю. — То в первую очередь начнем с тебя.       — Ты нарушаешь условия договоренности, — он говорит с нажимом, собирается подойти к ней, но замирает, когда Син поднимает ладонь, останавливая его.       — Нет, просто теперь условия мои, — пожимает она плечами и продолжает: — Ты хотел истины, Камю? Так вот, правда в том, что тебя не приняли. Никто не захотел тебя таким, какой ты есть, вместо этого подталкивали в рамки, говоря, как правильно поступать и кем быть. Давали инструкции, когда говорить и молчать, указывали кем тебе быть, — Рюэ видит в его глазах смену эмоций, то, что за все время, пока она с ним, ни разу не замечала, и усмехается. — Альбер Камю, посторонний для этого мира, был неудобным, неуправляемым, а организации хотели, чтобы подчинился? Стал частью управляемой системы? Инструментом в чьих-то руках? — девушка делает паузу, видит, как ее слова действуют не только на Камю, но и на тех, в ком сидит похожее чувство, и осознает, что если замолчит, то выход найдется в ином месте. Это как дамба — сколько не латай, а прорыва не избежать. — И ты возненавидел их за это, правда? — сглатывает противный вязкий ком чужих жизней и продолжает. — Назвал это борьбой за правду.       В толпе нарастает перешептывание, люди, те которые узнают в ее словах себя, вмиг оседают, сдуваются, больше не в силах сдерживаться. Потому что слова озвучены и они становятся истиной. Больше нет никаких оправданий для себя самих. Вот их обличили и сделали беззащитными.       Город постепенно наполняется гулом. Это не голоса, а стержень, который его держит. И он находится на грани.       Но Син Рюэ безжалостна, как и любая правда. Она добра и терпелива, пока не будет обличена в слова. И девушка добивает:       — Ты ненавидел весь мир, который не пожелал прогнуться под твои идеалы, уступить тебе. И за это ты хочешь уничтожить его. Пусть Организации и скрывали настоящую цену благополучия Йокогамы, чтобы удержать ее, но ты хотел, чтобы она пылала в огне, лишь бы доказать, что их порядок — это сплошная ложь, — девушка делает шаг к мужчине, становится прямо напротив, заглядывая в черные бусины глаз и видит как изнутри ломается тот, кто хотел уничтожать других. И принимает его внутреннюю агонию, пропуская через себя. Ее пошатывает от переполняющих эмоций, она едва находит в себе силы говорить сейчас, но если остановиться, то второго шанса у Города не будет.       — Ты говоришь, что они должны знать, нужно открыть правду. Но на самом деле хочешь, чтобы все они поняли, что происходит с тобой, что сделали с мальчиком со способностью к разрушению выбором. И все это не про откровения, не про истину, не про правду, а про то, что даже в тебе глубоко внутри засело желание отомстить им. Месть всегда благородна, если ее мотивы открыты и прозрачны, а тут ты сильно оплошал, Камю. Ты проиграл сегодня, ведь не освободил никого, как желал, а просто показал, кем ты стал на самом деле. Потому что некоторым не нужно причины быть плохим, достаточно веры в то, что они злодеи, а некоторым достаточно хотеть верить, что можешь спасти одного и уже мир станет чуточку лучше, чем был вчера.       Она умолкает, а в воздухе остается только звенящая пустота. Сначала зрители не понимают, что только что услышали, пытаются переварить информацию и думают: «А при чем здесь мы?»       Слова Син Рюэ для них поначалу звучат пусто и бессмысленно. Люди слушают, моргают только, ожидая продолжения. Им хотелось разоблачений, имен, чтобы сказали, что им делать с услышанной информацией. Кто-то даже махнул раздраженно рукой, мол очередная история, не имеющая к ним абсолютно никакого отношения, только время зря потратили.       — Ты думаешь, я этого не знаю? — наконец произносит Камю. — Я просто не вижу причины больше притворяться, что что-то в этом мире имеет смысл. — Голос ровный, с ноткой усталости. — В Йокогаме столько виновных, что я просто один из них.       Ропот и недовольство то там, то тут вырывается наружу. Гул толпы поднимается над площадью, потому что не хотят соглашаться с ним. Он все врет, никто не виноват в том, что они живут в таком обществе. Вернее виноваты, но не простые жители, которые ничего сделать с этим не могут. Нет у них такой власти, правда ведь?       Слова Син злят его, и не столько из-за открытых обвинений, сколько потому, что попадают точно в цель. Они открывают то, что является сутью: «Ты хотел, чтобы мир заплатил». Девушка вмиг лишила его возможности оправдаться прежде всего перед самим собой. Тщательно упакованная в красивые фразы ненависть, с повязанным сверху бантом истины больше не выглядит как подарок и сочится гнилым ядом реальных мотивов.       Камю вспоминает сколько раз он пытался примкнуть к тем, кто якобы поддерживает порядок. Не здесь, не в Йокогаме, но во многих других, подобных ей, Городах. И каждый раз натыкался на просьбы быть как все, нормальным, терпеливым ради цели, подконтрольным. Его называли опасным, но пока подчинялся, был необходим и полезен.       Он так и не смог вписаться, не стал частью структуры. Но занял другую сторону. Стал разрушать созданные иллюзии. Пусть сейчас это уже звучит не как оправдание, а как отказ соответствовать, сосуществовать, но внутри у него пусто, а потому выбор, который он делает, оказывается намного страшнее. Камю ступает вперед, становится перед людьми и с вызовом смотрит на них, каждому заглядывает в глаза и говорит замолчавшей вмиг толпе:       — Вы так смотрите, — голос спокоен и тверд, в нем нет ни толики эмоций, — словно это все еще не о каждом из вас.       Тишина такая, что крики ночных птиц кажутся оглушительными. Город, привыкший к постоянному движению, тоже умолкает, словно вслушивается в голос единственного сейчас источника звука. А тот продолжает бросать вокруг слова-гранаты и разрывать и так едва держащийся баланс.       — Вы привыкли думать, что разрушение приходит в ваш Город извне. Или что его несут те, кто управляет Йокогамой: Портовая Мафия, Детективное агентство, правительственные организации, — Камю всматривается в лица на площади, говорит со всеми разом и одновременно с каждым. Снова делает то, что и до этого — проверяет, прощупывает границы. — Это всегда в вашем представлении кто-то другой. Удобно, правда?       Он склоняет голову набок, ухмыляется, но это больше похоже на оскал, нежели на улыбку. В глазах безумный блеск, отражающий беззвездное небо. Люди начинают перешептываться, кто-то из толпы возмущается и на него шикают другие, заставляя умолкнуть и не мешать. На последнее Камю качает головой. Снова затыкают тех, кто готов не соответствовать.       — А вы не задумывались, сколько раз вы давали молчаливое согласие на их действия? Отворачивались, когда кого-то убивали или кем-то жертвовали во имя Города? Потому что так было спокойнее. Хоть один из вас должен вспомнить момент, когда говорил себе: это не мой выбор, — он делает паузу, давая словам проникнуть в зрителей, осесть не только на подкорке, а жутким червячком жрать душу.       А затем продолжает:       — Вы любите когда спасают, но только если плату берут не с вас. И порядок тоже нравится, вот только ответственность пусть ляжет на кого-то другого. А правда вообще фантастическая вещь, но если в ней звучит чужое, не мое имя.       Камю говорит, а толпа сдувается на глазах. Он видит каждую реакцию, впитывает ее, пускает свои чумные корни в каждого, кто поджимает губы или опускает взгляд. Вот его яд, его сила, его способность — селить в душах и мозгах сомнения и заставлять принимать решения и делать выбор. Все просто — ты или я.       — Вы все до единого знали цену благополучия вашего Города. Что ценой утренней улыбки родных является кровь, желательно чужая, и компромисс. А самое главное, вы позволяли себе лгать, потому что просто не хотели знать, сколько это стоит, — он понижает голос, делая его тише, приходится почти прислушиваться, чтобы расслышать, но толпа уже даже не шевелится, стоит, замерев и раскрыв рты. — И теперь вы здесь и ждете, что я возьму на себя всю вину, а может оправдаю вас в очередной раз. Буду тем самым чудовищем, которое примет удар на себя: злым, удобным, но которого победит назначенный на сегодня герой, — Камю разводит руками в стороны, театрально кланяясь, а затем резко разгибаясь и выплевывая едко: — Нет!       Слова не оглушают тишину, не рвут пока на части, но земля под ногами едва заметно дрожит. Колебание не значительное, можно списать на воображение, будто это кажется, и ничего нет. Снова обмануться.       — Все, что произойдет дальше — это не мой выбор, — слышат все присутствующие следом. — Он ваш! А я всего лишь перестал притворяться, что не вижу этого, — шаг назад, туда, где Син все это время с ужасом смотрит не на площадь, а вокруг, потому что чувствует и знает, что он делает. — Посмотрите вокруг себя. Каждый уже сделал его в тот момент, когда пришел сюда. Наслаждайтесь!       Сначала никто не понял, что происходит. Просто стало не по себе, будто площадь под ногами перестала быть опорой, а вместо этого плыла, и тело больше не находило устойчивого положения. Люди переступали на месте, ища где не будет так шатко, хватали соседа за руки, думая, что смогут удержаться за его счет. Кто-то резко обернулся, словно его окликнули, но позади были только такие же потерянные. Липкий страх накрывал с головой, цеплял за рукава потными ладонями стоящего рядом и не желал никак отступать.       И лишь спустя несколько долгих минут пришло понимание, внезапное, почти физическое и от этого страшное. Город не ломается сам. Он рушится от их решений, от того, что они выбрали и продолжают выбирать, стоя здесь и сейчас.       Где-то слышится судорожный вдох, но выдоха не следует, потому что на это требуется несколько мучительных секунд, за которые мозг дает сигнал, что все, конец. Кто-то смеется коротко и нервно, но тут же умолкает. Несколько человек отступили назад, но уперлись спиной в других, и Минато Мирай, как и всю Йокогаму, накрывает паника — выхода нет. В толпе вообще воцаряется это поголовно звучащее разными голосами отчаянное и надрывное «нет», от которого руки дрожат, взгляд шарит по сторонам, лишь бы за что-то зацепиться. Выходит у всех только за лица рядом находящихся людей на которых четко видно подтверждение, что так чувствуют себя не только они. Что всем окружающим так же отчаянно плохо. Пусть только обязательно всем, иначе они не выдержат, сойдут с ума.       А после становится очевидно: их не отпустят. Сделать вид, что все в порядке, тоже не получится. И больше нет чьей-то персональной ошибки, ответственности, возложенной на кого-то, потому что выбор их общий.       Паника нарастает с каждой секундой, усиливается чужим жестом или взглядом. Бежать некуда, а скрыться негде. Они все здесь, ни у кого не попросишь подставить плечо.       И Город вздрогнул.