В этом городе никогда не прощаются

Йокогама держалась годами. Не на бетоне, не на стали, а на негласном соглашении. На удобной лжи, которая царила в ее стенах. На праве не знать, что потери иногда несоизмеримы, утраты неизбежны, и все должны будут заплатить. И это право только что исчезло. Сейчас она больше не хочет. Потому что сколько можно? Стены песчаные, как оказалось, а фундамент глиняный и стоит на сваях из кедра: еще держит и с виду крепкий, но внутри пусто и хрупко. Глухой, низкий звук раздается не вокруг, а внутри. Он везде, но одновременно, будто где-то глубоко под землей шестеренки слаженного механизма соскочили с оси. Асфальт под ногами собравшихся на площади отозвался легкой вибрацией. Настолько слабой, что ее можно было списать на воображение. Но спустя пару минут она начала нарастать. Камю стоял неподвижно. Он больше не смотрел на толпу. Уже не интересно. Он смотрел сквозь нее, вспоминая слова Син, которые не били и не ранили. Теперь они выдернули из-под Города последнюю опору, ту самую, на которой держалось оправдание: нашей вины в этом нет. А затем на внутренний разлом откликается металл. Слышится далекий гул, звук проходит по балкам, вибрирует в арматуре эстакад и поддерживающих конструкциях мостов, переползает на здания и движется по их каркасам, заставляя стекла дребезжать, покрываясь тонкой сетью трещин. Город сейчас говорит низким, дрожащим и звенящим голосом, щелканьем срывающихся болтов и хлопками рвущихся тросов. Он фальшивит скрипящими лестничными пролетами и скрежетом металлических листов, сползающих с крыш, треском ломающегося дерева и стоном рельс в метро. Йокогама жалуется на каждого и каждому. Чтобы наконец услышали, поняли, сделали хотя бы что-то с собой и своими жизнями. Прекратили оставлять раны на ее теле своим молчанием и безразличием, попытками вылечить там, где стоило бы давным давно отрубить. Свет зажженных фонарей мигает и пульсирует, а затем лампы лопаются и гаснут, рассыпаясь осколками по земле. И в этот момент жители наконец отмирают. Город проседает, и первые здания рассыпаются, как карточные домики, складываясь внутрь, а асфальт под ногами лопается и проваливается. Кто-то кричит, другие бросаются бежать, а некоторые впадают в ступор, даже не двигаются, только смотрят, как вокруг воцаряется хаос. И среди всего этого на сцене остаются стоять двое: Син Рюэ, которая слышит их всех, каждую мысль, чувствует ее кожей, пропускает через себя и шепчет не свое, а чужое: «Я не знал!», «Я не хотел!», «Разве это все может быть моей виной?» Ее начинает тошнить от эмоций, гула голосов в голове и того, что кажется, словно это ее кости ломаются, а не балки и перекрытия зданий Йокогамы. Камю же не смотрит на окружающую его панику, теряет к ней интерес, потому что там в небе, освещенном огнями пожаров, он видит закручивающиеся воронки черных туч и нащупывает тонкую нить, и не одну, а целых две. Он улыбается безумной улыбкой и прикрывает глаза: в этом Городе все же есть двое тех, которых если столкнуть в одной плоскости, то получится интересный результат. Он не просчитывал такой вариант, но теперь ему становится любопытно, чем же закончится этот день.

***

Юнги слушает речь Син и Камю из динамиков по пути к офисному центру, когда что-то внутри начинает подниматься удушливой волной. Члены агентства давно рассредоточены на улицах, каждый выполняя свою роль. Пару часов назад они четко обозначили план действий, и Сокджин передал его Анго Сакагучи, который курирует Спецотдел по делам одаренных, временно заменяя своего начальника. Сам же Дазай должен был оставаться рядом с Чимином на тот случай, если он слетит с катушек, но в Восточном районе возникла проблема: трое одаренных, не контролирующих свои способности, взяли в заложники целое офисное здание. Он не выбирает, потому что выбора особого нет, кроме него обезвредить их некому. Фукудзава спрашивает только, сможет ли он успеть вернуться в Центр, на что не получает ответа и поджимает губы. Юнги повторяет совершенную когда-то ошибку — слишком уж надеется на точность расчетов. Беда всех умных людей в том, что они думают, что возможно все просчитать. Чимин застывает на месте, когда в доках, среди перекошенных контейнеров, воздух буквально застывает, а гравитация не подчиняется и сдавливает пространство вокруг него. Люди, которые еще минуту назад пытались сбежать, но под ее действием повисли в воздухе, переломанными мешками из плоти падают на землю, окрашивая потрескавшийся асфальт в алый. Тело реагирует мгновенно, покрываясь красными с черным узорами, и он не в силах больше сдержать Порчу внутри. Из груди вырывается крик, а кровь скапливается во рту, заставляя откашливаться и сплевывать ее, чувствовать металлический привкус на языке. Он теряет контроль, а в ладонях уже формируется сгусток гравитационной бомбы, и она только растет. — Я… даже не активировал… тебя, так какого… черта? — Чимин с трудом произносит слова, но заходится кашлем, снова едва не захлебываясь собственной кровью. Почти одновременно в Западном районе Йокогамы Ацуши спотыкается, чуть не падает на колени и кричит, согнувшись пополам. Акутагава, который удерживает жилой дом от разрушения Расемоном, буквально сшивая его в кучу, пока жители покидали квартиры в панике, бросает на него быстрый взгляд и не понимает, что с ним происходит. — Ай, что с тобой не так? — звучит раздраженно, но в глазах беспокойство. Чонгук не отвечает, из его груди рвется рычание зверя, пугая людей вокруг еще больше. А он просто больше не может держать в себе рвущего изнутри тигра. Ему кажется, что ребра сейчас точно сломаются под давлением силы. И среди хаоса, в пыли рушившихся зданий и криков Йокогама впервые за долгое время перестала лгать. Даже если ценой этого была боль. Камю чувствует их. Он пока еще не видит, но ощущает пульсацию в висках, тяжесть, которая давит настолько, что удержаться на ногах невозможно, испытывает на себе все, что дает Порча. Тигр же действует иначе. Его способность резкая, разрывающая, живая и дикая. Идеально. Они, если сойдутся в единой точке, то уже не остановятся. Главное, что у них нет ограничений. Каждый выполнит свою функцию до конца: Чуя — пока не погибнет или не уничтожит все вокруг, а Ацуши будет противостоять ему пока дышит. Он прощупывает две невидимые тонкие ниточки, тянущиеся к ним, и дергает, заставляя их неизбежно хотеть сойтись в одной точке, снова подводит к грани, за которой уже не будет оправданий. Для него они никто. У них нет имен, фамилий, жизней. Есть только неизменно стремящиеся друг к другу силы, способные завершить процесс, который он начал.

***

Тэхен не до конца осознает, что делает, но в один момент выстраивает из Расемона щит, чтобы на них не летели осколки из разрушающегося здания, а сам тянет Ацуши на себя, крепко стискивая в руках. Сейчас уже не важно, что происходит вокруг, потому что наполовину трансформировавшийся в тигра парень рвется в сторону порта. Туда, где воздух дрожит от взрывов и зарево освещает небо огненно красным. Дазай просил его остановить в следующий раз. И он это делает. Расемон терпит удары, прикрывает со спины, но даже если бы нет, Акутагава не отпустил бы. Люди покинули дом и сейчас стоят кучкой в стороне, наблюдая за агонией парня, которого ломает из-за собственного зверя внутри. — Ацуши, — Тэхен говорит с ним, не с сущностью, а живым человеком, пробует достучаться. — Не поддавайся, ты можешь не до конца принимать факт силы, но должен вспомнить, что она только часть тебя. На секунду в чужих глазах проскальзывает осознанность, и он цепляется за нее, как за якорь. Если проблески человека есть, то можно попытаться его вернуть. Акутагава подбирает слова, но не успевает открыть рот, как отлетает в стену еще стоящего дома. — Уйди с дороги, — рычит парень, в котором от человека остался только голос и то, что он может стоять на задних лапах. — Куда ты собрался? — сплевывая кровь, спрашивает Тэхен, с трудом поднимаясь на ноги. Он не использовал щит, чтобы смягчить удар, а потому ребра нещадно болят. — Дазай не давал команды вмешаться. Выйдем за периметр нашей зоны и дорого за это заплатим. — Я не буду стоять в стороне, когда там, — Ацуши указывает головой в сторону вспышек и взрывов, которые движутся к центру Йокогамы, — нужна помощь, — он секунду еще медлит, а затем срывается туда, куда его зовет инстинкт. Ему удается сделать ровно три прыжка, а дальше уже Чонгука тянут по земле ленты Расемона. Они опутывают его задние лапы, подбираются выше, полностью блокируя движения, и хотя он сопротивляется, это дает обратный эффект, с каждым разом становятся только туже, а как только он рвет одни, тут же появляются новые. Акутагава склоняется над ним, придавливает к земле коленом и хватает за горло, лишая тигра кислорода. — Если ты пойдешь туда, ты только помешаешь Юнги, — шипит Ацуши прямо в лицо, — а он знает, что делает. Зверь прислушивается к его голосу, замирает ненадолго, сомнение читается в желтых глазах, но уже в следующую секунду он оказывается сверху, прижимая Акутагаву к асфальту всем весом. Тот чувствует, как воздух покидает легкие, но выдавливает из себя со стоном: — Ты обещал… Тигр слышит это и замирает за сантиметр от чужой шеи, не вгрызается в нее клыками, а слушает. Тэхен ловит момент и трансформирует Расемон, отпуская все его тело, но оставляя своеобразный поводок на шее и оттягивая за него от себя. — Ты взял с меня обещание не убивать без необходимости ровно четыре месяца назад, помнишь? Взамен дал слово, что я прикончу тебя, если продержусь полгода. Если ты пойдешь к Чуе и Порче, то нарушишь наш уговор. Он уничтожит тебя. А я все это время, получается, зря старался. Чонгук слышит и помнит. Тело все равно пока сопротивляется разуму, но он отступает, садясь на асфальт, а Акутагава наконец нормально дышит. — Ты ведь и правда никого не убил специально за это время? — трансформация происходит не сразу, лицо еще покрыто шерстью, а на руках и ногах когти, но это уже не зверь, а Ацуши. — Я всегда держу обещания, — отвечает Тэхен и поднимается на ноги. — У тебя есть еще два месяца.

***

Юнги чувствует, что время словно сместилось, иначе почему он не успевает? Закончить быстро с заложниками не получилось, он задержался. Зарево над портом, а затем вспышки, планомерно приближающиеся к центру Города, застают его врасплох буквально сразу, как только он выходит из здания. — Чимин… Нет более быстрого существа в мире, чем человек. Пусть биологи и твердят обратное. Но если ты понимаешь, что на кону жизнь того, кто ее подверг опасности только потому, что никогда не сомневался в том, что ты придешь, прилетишь, успеешь вовремя, то нет для тебя ничего невозможного. Именно так Юнги успокаивает себя, пока спешит через половину Йокогамы в порт. Потому что опоздать значило бы, что он не справился. Снова подвел и потеряет на этот раз самое ценное из того, что когда либо имел. — Продержись еще немного, Чимин-а, — повторяет как мантру, пока проносится мимо расколотых, наполовину обрушившихся зданий, уклоняется от кусков бетона и стекла. Осколки все же задевают плечо и щеку, оставляя глубокие порезы. Ткань плаща быстро пропитывается кровью, но Дазаю плевать на это. Он ругает себя за то, что так легкомысленно поверил, что еще есть время. Действия Камю нарушили не только структуру Города, но и сместили временные рамки происходящего. Порча отозвалась слишком быстро. Новое зарево, но уже не над портом, а почти в центре, заставляет поменять маршрут и нащупать в кармане телефон. Он по памяти нажимает комбинацию клавиш, даже не глядя, и слушает длинные гудки. — Ты где? — слышит он голос Намджуна, слишком спокойный для того, у кого на глазах рушится все вокруг. — Он уже практически достиг площади. Такое впечатление, что его туда зовет кто-то, а он идет на этот голос. — Пусть Тэхен заберет Ацуши и Син, — запыхавшись от быстрого бега, дает инструкции Юнги, а сам сворачивает в подворотню. — Мне нужно еще две минуты. Я уже рядом. Он отключается и, ухватившись за ступеньку пожарной лестницы, подтягивается, забираясь на крышу здания. Замирает на несколько секунд и оглядывается по сторонам, чтобы определить направление. Не заметить огромную, немного возвышающуюся над домами сферу практически невозможно. Она плавно перемещается, оставляя за собой вспышки от взрывов и огненные столбы. Давление Порчи чувствуется сразу, оно словно сжимает все внутренности и делает физически больно, а Дазай еще даже не рядом. Каково же тем, кто попал под ее удар? Как же наверное больно Чимину? Но времени на долгие раздумья не остается, и он срывается вперед, перепрыгивая с крыши на другую, а затем на следующую. Осталось всего ничего, и он будет у цели.

***

Порча отзывается первой. Камю чувствует, как пространство там, на другом конце невидимой нити меняется, словно сгибаясь, и гравитация послушно следует заданному им направлению. Ему не нужно отдавать приказы для того, чтобы она слушала его. Достаточно указать путь, а та сама пойдет по нему. Сила тигра ощущается совершенно по другому, но тоже идеально вписывается в финальную картину его плана: дикая и необузданная, ею можно управлять и направлять. Главное, не подходить слишком близко. На площади уже практически никого нет. Остались только он, и пара человек, и еще совершенно разбитая Син Рюэ, сидящая позади. Он почти забыл про нее, но сейчас поворачивает голову, глядя в расширенные от ужаса глаза, и улыбается: — Ну что ты? Посмотри, как красиво, — он взмахом руки указывает в сторону пылающего города. — Это все мы. Ты и я открыли им истину, и она наконец освободит этот Город. Остался финальный штрих. — Ты просто псих! — выплевывает ему в лицо Рюэ, кое-как поднимаясь на ноги, пошатывается, но стоит. — Прикрылся своими идеями и оправдываешь себя ими! — Я — Чума, ты не забыла? — спокойно пожимает плечами Камю и возвращает внимание тем, кто должен поставить точку в сегодняшнем представлении. Но что-то идет не так. Он чувствует, как нити связи дрожат и вибрируют, но больше не ведут ни Чую, ни Ацуше туда, куда нужно. Порча не двигается по заданной им траектории, а разворачивается, разрывая пространство совсем в другом месте. Он пытается удержать ее, заставить вернуться туда, куда ему нужно, направить, но ничего не выходит. Она больше не следует истине и цели, она пытается уйти от боли. Связь с тигром теряется вовсе. Так, словно нить обрезали, и теперь у него в руках лишь ее обрывки. Камю пробует нащупать, вернуть контроль, и вроде у него получается, но его одновременно накрывает боль, ярость, желание рвануть вперед и сделать хоть что-то, чтобы спасти. Горячая волна смешанных эмоций, чувств, инстинктов едва не сбивает его с ног, и впервые за все время Камю не уверен, что у него получится. — Нет… Так не должно быть… — вырывается уже не самоуверенно, а на грани паники, потому что его план, логичный и четкий, трещит по швам. Он хотел разбудить Йокогаму, использовать ее силы, чтобы очистить от прошлого, а вместо этого разбудил нечто, что не подчиняется никому, и ему уж тем более. Их ведет то, что в расчет не взяли: Город хочет не истины — он отчаянно старается выжить.

***

Чимин не идет по улицам. Он, удерживаемый Порчей на расстоянии метра над землей, практически полностью отключился. Сознания нет уже давно, только чистая энергия, ломающая все вокруг. Его вдох — это вдох гравитации, выдох тоже. Она, словно живое существо, дышит вместе с ним, отражаясь во всем: в проседающем асфальте, который покрывается вмятинами, трескается и проваливается под землю; в мостах, которые шатаются и идут волнами; в медленно кренящихся многоэтажках, готовых вот-вот рухнуть ему под ноги. Юнги видит его состояние, понимает, что тот уже на грани, потому что крови слишком много, потому что в человеке ее всего навсего несколько литров, а в гравитационном коконе внутри каплями парит уже не один из них. Он как завороженный следит за Чуей и шепчет про себя: «Как же это прекрасно!». И пусть он выглядит как сумасшедший, но каждый раз, видя Чимина, использующего Порчу, он ловит себя на мысли, что смотрел бы на это вечность. Но вечности у них нет. Дазай переводит взгляд на стоящего в стороне Камю, читает на его лице панику, потому что тот видит силу, которую планировал контролировать и использовать, но вместо этого теперь трясется от страха перед ее мощью и делает шаг к нему. — Забавно, — голос спокоен, на лице ни тени улыбки или злорадства. — Ты знаешь, в какой момент проиграл? Когда решил, что ты лучше нас, честнее, чище, а твои мотивы благороднее тех, которые движут организациями. Порча словно отзывается на его голос, кокон, окружающий Чую, идет волнами, пульсирует. Камю переводит взгляд с него на Юнги и не может найти слов, чтобы возразить. — Но смотри, что ты делаешь с ним, — продолжает Дазай и кивает в сторону Чимина. — Ты использовал его так же, как все они, вот только назвал это по-другому. Облачил свои действия в красивое слово «истина». Где-то за их спинами оседает очередное здание, складывается внутрь, будто его всасывает под землю. Но никто даже не поворачивает в его сторону головы. — Ты ненавидишь их за то, что тебя не приняли, — продолжает Юнги, наступая на Камю. — За то, что тебя просили быть частью системы. Что ты оказался… лишним. Организации спасают Йокогаму каждый раз ради власти, но хотя бы честно себе в этом признаются, а ты уничтожаешь ее ради мести, — он усмехается устало, без издевки, почти разбито. — Поверь, в этом городе мы все лишние. Просто не все решили сжечь его за это до тла. Камю пытается что-то сказать, открывает и закрывает рот, но не находит слов, чтобы возразить, как-то оправдать себя, и в первую очередь перед самим собой. Потому что все сказанное Дазаем бьет точно в цель, лишая легкие воздуха, а всех его речей смысла Он убирал опоры Города и прощупывал грани, а сейчас сам остался без твердого фундамента и вот-вот рассыпется. Юнги уже не смотрит на него, делает шаг к Чимину, верит, что еще не поздно, что успел. Его рука ложится на худое плечо, немного сжимает сквозь ткань одежды, пробуя нейтрализовать Порчу, но кажется, что тот больше не дышит. На мгновение в глазах Дазая вспыхивает паника. Он ведет ладонью от плеча по шее и касается щеки, замирая: — Все, закончилось, Чимин-а, — звучит тихо, почти нежно. — Хватит. Ничего не происходит. Ни через секунду, ни через две. На площади появляются люди Портовой Мафии и Спецотдела, с ними Хосок и Джин. Они замирают в томительном ожидании, но кажется, что Порча не реагирует, продолжает давить, усиливая гравитацию. Юнги приближается к испачканному кровью лицу, едва не касается чужих потресканных губ своими, гладит большим пальцем руки острую бледную скулу и шепчет едва различимо, чтобы услышал только один человек: — Ты не обязан доказывать. Никому и ничего. Ты — человек, Чуя Накахара. И в этот момент Порча отзывается короткой слабой пульсацией, так, словно это те самые несколько последних ударов чужого сердца. Возможно, что так и есть. А затем все исчезает. Воздух взрывается короткой волной, людей на площади едва не сносит с ног, они падают на колени, дышат жадно, потому что кажется, что легкие пусты. Вокруг остается только чувство опустошения и тишина. Йокогама вмиг умолкает. — Ты… Кххх… — вырывается из Чимина вперемешку с кашлем и бульканьем крови в горле. — Черт… Почему ты так близко. Юнги держит его голову на своих коленях, сидя на потрескавшемся асфальте посреди полуразрушенной площади. Вокруг снова суета, но ему абсолютно плевать, потому что главное, интересующее его сейчас захлебнется, если он не поможет ему повернуться набок. Он аккуратно переворачивает обессиленное тело, слыша стон боли, и укладывает руку на рыжую макушку, перебирая пряди пальцами. — У меня такое чувство, что в моем теле сломана каждая кость, — бурчит Чимин, но не двигается и встать не пытается. — Надеюсь, что нет, — усмехается Юнги, — иначе ты долго проваляешься в больнице, а мне придется носить тебе угощения. — Как же ты бесишь, — фыркает в ответ, но снова заходится кашлем и морщится от прошивающей внутренности боли Чуя. — Ты успел… Дазай. — Едва. Думал, что нет, — честно признается тот. — Ты чуть не умер… Чимин поворачивает голову к нему, заглядывая в глаза и видя в них все то, что они никогда не озвучивали. Да и стоит ли? Достаточно того, что оба знают: пока Дазай дышит, он будет приходить к нему. — Значит… все-таки мне стоит меньше на тебя рассчитывать, а то вдруг не успеешь, — язвит, но в голосе проскальзывает что-то совершенно иное. — Я постараюсь больше не опаздывать, — тихо отвечает Юнги и большим пальцем почти невесомо проводит по чужой щеке, стирая кровь. Делает это машинально, даже не осознавая жеста, а потом замирает, потому что вышло слишком… нежно. Чимин задерживает дыхание, ловит момент и не отстраняется. — Ты всегда появляешься в последний момент, — выдыхает он слабо, чувствуя уплывающее сознание и как тяжело мысли складываются в слова. — Ты бы мне врезал, приходи я раньше, — Юнги хитро улыбается. — А так… у тебя просто не остается сил сопротивляться, и мы можем вот так посидеть, точнее полежать и поговорить. — Ненавижу, когда ты прав, — Чимин хрипло смеется и прикрывает глаза. Его пальцы едва заметно ищут за что бы ухватиться, цепляются за ткань чужого плаща и сжимают ее, словно так он не упадет. — И ненавижу, что… — он сглатывает, облизывая пересохшие губы, дыхание сбивается, но продолжает, — что ты всегда знаешь, когда мне хуже всего. Юнги наклоняется чуть ниже, почти касается лбом его виска. Не боится, что этот жест неуместен и не потому, что так нужно, а просто не может иначе, сейчас хочется быть ближе. — Я знаю, когда ты даже дышишь иначе, словно забываешь, как надо, — говорит он так же спокойно, как раньше говорил о смерти и самоубийствах, будто констатируя факт. — И когда врешь, что со всем справляешься. Чимин усмехается на это, пытается поднять руку, чтобы стукнуть его за такие смущающе-бесячие откровения, но у него нет сил даже пошевелиться. — Вот поэтому ты и бесишь меня. Так бы и врезал, просто сейчас не могу. — Знаю, зато ты все еще здесь, — с тихим смешком отвечает Юнги. — Значит, я делаю хоть что-то в своей жизни правильно. На площади шумно: вокруг люди организаций, скорые и спасатели, шипение раций, команды и координация, гул чужих голосов. Но для них это все словно где-то далеко, за пределами небольшого участка, укрытого словно куполом. — Если я снова сорвусь… — Чимин снова открывает глаза и смотрит на него. — Я буду рядом, — перебивает Юнги сразу, словно всегда ждал этих слов и у него заранее был готов ответ. — И ты меня за это возненавидишь еще больше. — Уже, кажется, сильнее некуда, — хрипло усмехается Чимин. — Но почему-то… — он на секунду замолкает, собирая силы, — почему-то это всегда помогает мне вылезать из самых крупных передряг. Юнги склоняется ниже, касаясь его лба своим, проводя ладонью по щеке: слишком близко, лично, чересчур нежно как для напарника, но почему-то одновременно так естественно, что назвать это случайностью не получается. — Отдыхай, — шепчет он, видя, как плывет чужой взгляд. — Город сегодня выжил. Ты тоже. Этого более чем достаточно для сегодняшнего дня. Чимин медленно выдыхает, и наконец отключается, его пальцы слабеют, отпуская ткань плаща, а Юнги слушает его неровное дыхание и про себя обещает, что в этот раз точно донесет его до дома, а не бросит здесь одного.