Звёздочка

Знакомая машина подъезжает к усадьбе. Дождь всё ещё льёт стеной. Сатору хмурится и инстинктивно закрывает Сугуру собой, но тот сам поднимается. Прячет телефон в сумку, накидывает пальто, и идёт к машине. Даже не прощается. — В этот раз без сюрпризов под сиденьем? — Сугуру садится на переднее пассажирское и захлопывает дверь. — Только если ты не оставил такой же сюрприз где-нибудь в доме у своего дружка, — машина трогается с места до того, как Сугуру успевает пристегнуться. — За этим же телефон отключил? Приходится щёлкать ремнём уже на ходу. — А я оставил. Можем вернуться и поискать вместе, — выплёвывает со злостью Сугуру. — Сугуру… — тихо рычит Тодзи. — Что, «звёздочка» уже не горит? Мужчина резко бьёт по тормозам. Сугуру едва не влетает в приборную панель, успев выставить руки перед собой. Ремень безопасности спас. — Выходи. — Что? — Выйди из машины. Сугуру смотрит на него несколько секунд. Ждёт, что Тодзи передумает. Что ухмыльнётся, схватит за подбородок, скажет: «Не зли меня, звёздочка». Что угодно. Но Тодзи просто разблокирует дверь. — Остынешь — позвонишь. Сугуру молча отстёгивает ремень и выходит. Дождь сразу же начинает противно бить по голове крупными каплями. Машина трогается с места и уезжает вперёд, оставив его на пустой трассе. Впрочем, сейчас даже ночевать в лесу не кажется такой уж плохой идеей. Благо, не приходится. К утру на попутке добирается до города. Дорога выходит поистине ужасной: первые несколько машин просто окачивают водой из луж, другие предлагают денег за совсем другие услуги. Даже старичок-водитель оценивающе осматривает дрожащего пассажира, особенно золотой браслет на руке. В тот момент Сугуру даже подумывает отдать его, но останавливается в последний момент. Лишь выходит на нужной улице, но во двор зайти боязно. Слишком рано. Можно увидеть знакомую машину. Только вместо тёплого приветствия получает зонтиком по затылку. — Ты совсем тупой? — слышится раздражённый голос Мегуми за спиной. — В дождь без зонта. — Я забыл зонт, — Сугуру неловко улыбается, оборачиваясь. — Не ври. Пошли в дом, пока папы нет, — пацан почти силой тащит его в сторону подъезда. На душе становится немного спокойнее. Видеть Мегуми рассерженным так привычно, что даже тепло становится, хотя он промок до нитки и продрог. В квартире приходится полностью приводить себя в порядок. Благо, Мегуми, ворча, моет пол. Кажется, пацан тоже с отцом успел поцапаться вечером: на щеке был заметен синяк. — Спасибо, — тихо и немного хрипло говорит Сугуру, глядя на Мегуми, отчаянно пытающегося заварить чай. — Пей. Не хочу из-за тебя потом болеть, — пацан ставит на стол чашку с заваркой, четвертью лимона и отходит подальше. — Ещё раз спасибо, — Сугуру уже немного кланяется в знак благодарности и забирает чашку. Первым уходит в спальню, так как валится с ног от усталости, а через пару часов снова в университет. Придётся просить Сатору забрать на машине. Пересекаться с Тодзи после такой весёлой ночи не хотелось совершенно. Но и оставлять Мегуми одного — тоже.

***

Университет встретил неожиданно холодно. Странные шепотки, сочувствующие взгляды. Сугуру до последнего не понимал, что происходит. До самой фотографии знакомой улыбчивой девчонки-катастрофы у входа в кампус. В углу фотографии была чёрная лента. Сугуру замирает на месте, хватая ртом воздух. Резко становится трудно дышать. Он цепляется пальцами за стоящего рядом Сатору, по мрачному выражению лица которого можно было понять, что ему не лучше. Их шумная проблема, весёлая девчушка, без умолку болтающая каждый день, больше никогда с ними не заговорит. Её больше нет. — Нет-нет-нет, этого не может быть… — без поддержки Сатору, Сугуру давно бы сполз на пол. — Её сбила машина вчера вечером. Завтра похороны. Я не мог сказать тебе раньше, — тихо говорит Сатору, но сам цепляется за расписание. — Давай, идём. У нас сейчас семинар на потоке. — Какой к чёрту семинар, Тору? — шепчет Сугуру. — Я нормально дышать не могу. — Пойдём, — тот оттаскивает его от портрета Махито и уводит в аудиторию. Кажется, весь университет только об этом и говорит. Сугуру становится плохо посреди занятия. Он едва успевает выбежать. В коридоре его рвёт в ближайшую мусорную корзину. Пространство душит. Он с трудом доходит до туалета, приводит себя в порядок и возвращается. Ноги едва держат. Перед глазами всё плывёт, он слышит остатки чужих ответов сквозь вату, а сам не может сказать ни слова. Когда преподаватель называет его фамилию, Сугуру просто падает без сознания под стол. Сатору сразу же подбегает, хлопает по щекам и просит воды. Чудом приводит в себя. Сугуру белый, как мел. Губы отдают синевой. Сатору уводит его в столовую после протеста на поход в медпункт и оплачивает лёгкий обед, чтобы вернуть силы. — Эй, поешь немного. У тебя, наверное, сахар упал. — Меня сильно тошнит. Я даже есть толком не смогу. — Попробуй. Хочешь, покормлю тебя, как в детстве? — Брось, мы ведь больше не дети. Да и какие к чёрту «мы»… — Сугуру тихо всхлипывает и закрывает лицо руками. — Это всё моя вина. Если бы я был с ней помягче… — Мы оба знаем, чья это вина. Это не был несчастный случай. — Не смей. — Я найду причастных к её гибели, обещаю, — Сатору устало вздыхает.

***

Сатору довозит его почти до подъезда, но двигатель не глушит. — Я поднимусь с тобой. — Не надо. — Сугуру. — Не надо, Тору. Если ты сейчас зайдёшь, станет только хуже. — А если я не зайду? Сугуру смотрит на окна своей квартиры. В одном горит свет. — Уже хуже. Он выходит из машины медленно, будто ноги вспоминают, как ходить. Во дворе пахнет мокрой землёй и бензином. От этого снова подкатывает тошнота, но рвать уже нечем. Его и без того полоскало весь день. Ноги заплетаются, едва удаётся дойти до лифта. Он даже ключом попасть не может так раздражающе много раз, что дверь распахивает Мегуми, чья комната ближе к выходу. — Ты что, пьяный или обдолбанный? — пацан привычно ворчит. От запахов дома снова начинает мутить, но желудок пуст. — Только не на пол, блять, — Мегуми толкает ему под ноги пустое ведро, едва успев достать оттуда швабру. — Я же только помыл! — Я не… Всё в порядке, — Сугуру вяло отмахивается, едва не спотыкаясь об это самое ведро, но всё же успевает удержаться за стену. — Нет, ну ты точно обдолбанный… — тихо ругается подросток. — Иди сядь куда-нибудь, пока папа не видит. Желательно не на пол. — У меня просто день плохой выдался, — с трудом отвечает, всё же снимая пальто и буквально по стенке заходя в кухню. Бледный, как мел. Даже немного синеватый. Стоило не отказываться от предложения Сатору поехать в больницу. — Поэтому ты решил испоганить его всем? — шипит Мегуми. — Да что с тобой не так? — Прости. Всё не так, — Сугуру вымученно улыбается и смотрит куда-то в пустоту перед собой. — Из-за меня погиб человек. Он с трудом садится на стул и роняет голову на сложенные перед собой руки. — Ты что, завалил кого-то по дороге домой, придурок? — Нет, я… Я просто накричал на неё, назвал идиоткой, а она ушла, и теперь её нет. Её больше нет, Мегуми, понимаешь? А последнее, что я ей сказал — это «идиотка». — Твоя подруга, из-за которой вы с папой?.. Сугуру с трудом кивает. Глаза нещадно защипало. Он накрывает лицо ладонями, чтоб не видно было слёз. — Перестань, я не умею с этим, — Мегуми растерянно морщится. — С чем? — С когда кто-то ревёт у меня на кухне. — Прости. — Да прекрати ты извиняться за каждую мелочь: бесишь! На шум из спальни выходит Тодзи. Он явно не ожидал увидеть Сугуру так рано в квартире, ведь сам всегда его забирал. — Ты почему здесь? — коротко и холодно. — Его сейчас вырвет, — Мегуми морщится, снова толкая в руки Сугуру какую-то миску. — В сторону, — командует быстро, видя, что тот уже сползает по стулу. Тодзи подхватывает Сугуру под спиной и коленями, словно тот ничего не весит, и несёт его в спальню, чтобы уложить на кровать. Мегуми трётся рядом то ли из беспокойства, то ли из интереса. Пара одеял, и Сугуру немного приходит в себя, но он всё ещё слишком слаб. — Махито… — едва слышно выдыхает Сугуру. — Её больше нет. — Знаю. Мегуми замирает в дверном проёме, уже готовясь уйти. Сугуру трясёт ещё несколько минут, но в объятиях Тодзи тело всё равно начинает сдавать. Он ненавидит себя за это облегчение, но додумать не успевает. Проваливается в сон. Мегуми так и остаётся у двери.

***

Утром Сугуру уезжает первым, не прикасаясь к завтраку и к записке на столе. Наверняка там какое-то милое «скоро буду, звёздочка», но сейчас его от милостей тошнит. Похороны Махито оказываются на удивление скромными. Сугуру почему-то ждёт чьего-то плача, нелепых цветов, ярких лент, чужих голосов, перебивающих друг друга так же бессмысленно и громко, как сама Махито обычно перебивала всех на парах. Но единственными убитыми горем оказываются здесь только они с Сатору. У зала прощания стоит всего несколько одногруппников да пара преподавателей. И женщина с пережжёнными светлыми волосами, собранными в кривой пучок. Мать Махито. От неё пахнет дешёвыми духами, табаком и чем-то кислым, похожим на вчерашний алкоголь. Она принимает соболезнования с лицом человека, которого заставили стоять в очереди не в тот день и не в том месте. Рядом с ней курит мужчина в кожаной куртке. Не отец. Сугуру понимает это сразу, хотя никто их не представляет. Тот слишком спокойно смотрит по сторонам, слишком лениво затягивается, слишком неуместно задерживает взгляд на девушках из группы. Потом смотрит на Сугуру — на лицо, на волосы, на шею, на тонкое запястье с браслетом — и усмехается так, что хочется вымыться в кипятке после этого взгляда. Махито знает этот взгляд, думает Сугуру. Наверное, знает слишком хорошо. — Ну вот, добегалась, — возмущённо говорит мать кому-то из родственников. Она не всхлипывает даже на публику. Только поправляет рукав пальто, в котором явно прячет фляжку. — Всю жизнь одно и то же! Не липни к кому попало, не шляйся по ночам, не позорь меня. Нет же! Сатору рядом резко вдыхает. Сугуру не сразу понимает, что удерживает его за рукав. Пальцы сами вцепляются в дорогую ткань, прежде чем Сатору успевает сделать шаг. — Не здесь, — шепчет Сугуру. — А где? Когда? — Сатору даже не смотрит на него: голос тихий, почти пустой. — Она и так уже везде опоздала. Сугуру опускает взгляд. На фотографии Махито улыбается слишком широко, будто кто-то только что сказал ей глупость, а она уже придумала новую в ответ. Светлые волосы падают на плечи, разноцветные глаза смотрят прямо в камеру, живые, смешливые, невозможные. Теперь эта фотография стоит рядом с цветами и чёрной лентой. Чёрная лента не подходит ей. Ей вообще ничто чёрное не подходит. Махито из тех людей, которые могли бы прийти на похороны в неуместных блестящих заколках и потом искренне не понимать, почему на них все смотрят. Сугуру зажимает рот ладонью. Его снова тошнит. — Ты как? — Сатору спрашивает уже мягче. — Никак, — с трудом отвечает Сугуру. Это честнее всего. Мать Махито подходит к ним сама. Вблизи она выглядит старше, чем издалека: пергаментная кожа, усталые накрашенные веки, помада, чуть смазанная у уголка губ. Почти как у Махито тогда. Только у Махито это выглядело глупо и живо, а у неё — как след после долгой ночи. — Вы её друзья? — без особого интереса спрашивает женщина. Сатору кивает. — Да. — Друзья, — она криво усмехается. — Где же вы все, друзья, были, когда она опять куда-то вляпалась? Сугуру вздрагивает. Он чувствует груз вины на плечах, и эта вина его разрушает. Сатору же напрягается рядом всем телом, явно готовый кинуться в драку. Но пока ещё держится. — Она звонила, — тихо говорит он. — Вам она звонила? Женщина фыркает и машет рукой: — Да она постоянно звонила, когда ей что-то надо было. — А вчера? — Молодой человек, — её голос становится резче, — я же сказала: постоянно. Сатору усмехается. Нехорошо, почти зло. Он уже готов разнести здесь всё к чертям, даже рукой дёргает. — Тору, — Сугуру сжимает его рукав сильнее. — Не надо. — Надо, — выдыхает Сатору. — Просто уже поздно. Мать Махито поджимает губы. — Она всегда была проблемой. Вся в меня, дура. Только я хотя бы выжила. Эта фраза почему-то бьёт сильнее всего. «Он сказал, что я классная. Не проблема, не идиотка…» Сугуру хочется в этот момент отпустить Сатору, но он сжимает пальцы на обеих ладонях так сильно, что ногти на одной из них больно впиваются в кожу. Ей ведь правда хватило этого. Одной фразы. Одного взрослого голоса, который говорит не «не позорь», не «не липни», не «сама виновата», а просто: «ты классная». И Сугуру вдруг становится страшно не за Махито. За себя. Потому что ему самому когда-то хватило почти того же. Сатору наклоняется к нему ближе. — Пойдём отсюда. — Нет, — Сугуру едва слышно выдыхает. — Я должен… Я должен хотя бы постоять. — Ты ей ничего не должен. Сугуру горько усмехается. — Вот именно это ей все и говорили. Сатору замолкает. На бледных щеках появляется стыдливый румянец. Церемония начинается без музыки. Кто-то из преподавателей говорит короткую речь: «яркая», «непосредственная», «добрая», «мы будем помнить». Слова падают в зал сухими бумажными листьями. Сугуру слушает и не понимает, как можно так аккуратно говорить о человеке, который никогда в жизни не был аккуратным. Махито не была «непосредственной». Она была шумной. Назойливой. Глупой. Липкой. Смешной. Живой. Она лезла обниматься, когда её не просили. Смехом перекрывала страх. Флиртовала там, где нужно было бежать. Болтала без остановки, потому что тишина, наверное, всегда означала что-то плохое. И теперь тишина стоит вокруг неё плотной стеной. Сугуру не замечает, как начинает плакать. Сатору замечает, но ничего не говорит. Только встаёт ближе, плечом почти касаясь его плеча. После церемонии мать Махито снова курит у выхода. Мужчина в кожанке что-то говорит ей на ухо, и она устало отмахивается, будто даже сейчас он требует от неё больше, чем она может дать. — Она всегда искала внимания не там, где нужно, — бросает женщина, ни к кому конкретно не обращаясь. Сугуру останавливается. Слова вдруг становятся слишком знакомыми. Не сами слова — интонация. Этот усталый, злой способ говорить о ребёнке так, будто ребёнок был ещё одной неоплаченной квитанцией. Он вспоминает отчима. Кухню. Мать у раковины. Чужой голос за спиной: «С такой внешностью тебе только на панель». Мать тогда даже не оборачивается. Только говорит: «Не отвечай ему, хуже будет». Сугуру не отвечает. А хуже всё равно становится. Он медленно выдыхает и смотрит на мать Махито. — Она просто хотела, чтобы её любили. Женщина усмехается. Коротко, без радости. — А кто не хочет? И идёт прочь, оставив после себя шлейф из табака и дешёвых духов. Сатору стоит рядом очень тихий. Слишком тихий для Сатору. — Я ненавижу их, — говорит он наконец. — Кого? — Всех. Сугуру хочет сказать, что так нельзя. Что это глупо. Что ненависть ничего не исправит. Но не говорит. Потому что впервые за долгое время его переполняют те же чувства. Сатору молча уводит его к машине и везёт в небольшой ресторанчик возле университета. Похороны похоронами, а занятия вечером никто не отменял. Да и поесть что-то надо. — Давай я возьму тебе бульон с тофу? Поешь хоть немного. А то сам скоро в гроб ляжешь, — Сатору хмурится недовольно, глядя на друга. — Меня тошнит от еды, но я попробую, — обещает Сугуру. Его всё ещё трясёт после похорон. Он видит краем глаза, как загорается экран телефона от входящего вызова, но, видя на экране номер Тодзи, просто сбрасывает. Нет сил разговаривать или выяснять отношения. — Он опять тебя донимает? — У меня просто нет настроения. Я перезвоню позже. — Хочешь, я сделаю так, что он больше тебя не тронет? — тихо, но уверенно говорит Сатору. — Навсегда исчезнет из твоей жизни и больше никогда не выйдет на связь. Ты только попроси. Сугуру почему-то пугается этих слов. Он хорошо знает, из какой семьи родом Сатору и что тот может сделать, но подобных разборок в своей жизни не хочет. Не хочет окружать себя трупами любимых людей из-за мимолётной злости или обиды. — Тору, нет. Как тебе вообще такое в голову пришло? — Я вижу, как ты страдаешь с ним. Ты не свободен. — Предлагаешь мне золотую клетку вместо обычной нержавейки? Как благородно с твоей стороны. — Сугуру, не будь идиотом. — Я просто не хочу счастья на горе трупов.