Слепая зона

Для Макс Мейфилд, закат в Хоукинсе заканчивался головной болью, точно так же, как и утренний рассвет, любой яркий свет всегда был врагом номер один, стоило солнцу только пробиться сквозь щели занавесок, как комната превращалась в мешанину из надоедливых сияющих кругов.    «Эффект боке», как называл этот дефект Дастин, на деле означал, что она не видела ни черта, кроме этих ярких плывущих пятен.   Мир для Максин перестал быть четким в ту самую секунду, когда Генри Крил окончательно сомкнул пальцы на ее сознании, она не была в его разуме физически, но те минуты, что ее собственный разум провел в плену его кровавой иллюзии, оставили на ней клеймо, которое не смог стереть ни один врач в Индиане. Теперь ее реальность напоминала объектив камеры, на котором кто-то до упора выкрутил расфокус.   Все, что имело границы, углы или четкие линии, растворилось, солнечный свет, пробивающийся сквозь сетку вольеров в приюте, где подрабатывала девушка, не падал полосами, а рассыпался на сотни мягких, дрожащих золотистых дисков, которые накладывались друг на друга, как чешуя волшебной рыбы. Лица людей превратились в овальные пятна телесного цвета, она не видела их глаз или морщин, или изгиба губ. И для того, чтобы увидеть человека, ей нужно было подойти почти вплотную, в самую его интимную и беззащитную зону, где размытые контуры на мгновение обретали подобие резкости.    Макс со временем научилась доверять другим чувствам. Она знала, что когда парочка ее неразлучных друзей в виде Дастина Хендерсона и Стива Харрингтона заезжали к ней в гости, хоть и каждый раз она их совсем не ждала, и понимала, что Стив зашел в комнату, не по его лицу, а по тому, как воздух вокруг тяжелел и начинал пахнуть кедром, свежим лесом и еле уловимым запахом горького табаком, она знала, что Дастин рядом, по его вечной суете и специфическому звуку его шагов.   Этот дефект был ее личной «слепой зоной». Врачи говорили о повреждении нервных окончаний и лишь разводили руками, потому что лечение не помогало, аргументируя это тем, что первая помощь была оказана не сразу, но Макс знала правду, что Генри просто забрал часть ее мира с собой, оставив ей вместо красок лишь туманный, яркий мираж, и этот туман был ее единственной защитой от реальности, в которой она больше не могла гонять на скейте, глядя на то, как серый асфальт сливается под колесами в одну бесконечную, мутную линию, но девушка все равно время от времени посещала городскую больницу Хоукинса и соблюдала прописанное лечение, но пока все было тщетно.   Макс выглядела так, словно пыталась окончательно исчезнуть в собственной одежде. На ней была огромная серая толстовка с выцветшим логотипом, рукава были настолько длинными, что полностью скрывали пальцы, оставляя снаружи лишь рваные края манжет. Широкие светло-голубые джинсы висели на ее бедрах, подпоясанные старым ремнем, а на ногах неизменно красовались потрепанные кеды с не до конца завязанными шнурками. Длинные рыжие волосы теперь каскадом рассыпались по плечам, до пояса, ярким пятном выделяясь на фоне серого одеяния. Максин редко собирала их в хвост, используя пряди как занавеску, за которой можно было спрятать свой «неправильный» взгляд. Ее ярко-голубые глаза, когда-то острые и колючие, теперь подернулись едва заметной дымкой, из-за которой она всегда смотрела чуть в сторону, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышали остальные. Она была хрупкой, почти прозрачной в лучах заходящего солнца, но эта хрупкость обманывала. Стоило ей заговорить, как из-под капюшона вылетала очередная порция сарказма, а рука привычно тянулась к зажигалке в кармане. Макс Мейфилд все еще была сделана из камня, просто этот камень за полтора года покрылся глубокими трещинами.   Школа же закончилась для нее не выпускным балом, а бесконечным циклом пересдач в пустых классах, где пахло мелом и мокрыми тряпками. Пока все нормальные подростки выбирали платья и планировали колледж, Максин училась заново складывать буквы в слова. С ее «боке-зрением» учебники превращались в кашу из серых червяков на белом фоне. Она ненавидела эти занятия, ненавидела жалость учителей и те часы, которые она проводила, уткнувшись носом в страницу, пытаясь разобрать хотя бы один абзац.   Лукас всегда был рядом, поначалу он был везде. Он приносил ей аудиокассеты с записанными лекциями, часами читал ей вслух биологию, его голос был ее единственным путеводителем, но чем больше он старался, тем сильнее Макс хотелось его ударить. Потому что в его голосе она слышала не любовь, а обязательство, которое он сам перед собой поставил.   — Макс, давай еще раз, — терпеливо говорил он, вздыхая над учебником, — Глава четвертая. Фотосинтез.   — К черту фотосинтез, Лукас! — она срывала наушники со своей шеи, чувствуя то, как ей совсем не нужно все это, и эти знания совершенно не улучшат ее жизнь, — Зачем мне знать, как дышат растения, если я не вижу даже собственных пальцев?   Девушка была не просто грубой, она была ядовитой. Каждый раз, когда Лукас пытался ее обнять, тело предательски каменело и ей казалось, что он обнимает не ее, а ту сломанную куклу из больничной палаты. Макс неосознанно выплескивала на него всю свою ярость за Векну, за Билли, за Оди, будто бы проверяла его на прочность, провоцировала, высмеивала его планы на «нормальную» учебу в университете.   — Тебе нужно ехать, Лукас, — бросила она однажды, когда они сидели на крыльце ее трейлера, потому что понимала, что совсем скоро один из них точно не выдержит и рано или поздно эти отношения все равно закончатся, — Там будут зрячие девчонки, которые не будут орать на тебя за то, что ты принес не тот сэндвич.   — Мне не нужны другие, Макс. Мне нужна ты.   — Нет, — отрезала она, — Тебе так кажется, — бросила она, не посмотрев на него, ощущая лишь чувство собственной безысходности и эту бесконечную жалость, которую она впитывала кожей.   Разрыв не был внезапным, а был медленной смертью от тысячи мелких порезов. Лукас, будучи нормальным и обычным человеком, в какой-то момент просто выгорел и не выдержал такого отношения к себе, он хотел будущего, которое было бы светлым, четким и предельно понятным, а Макс лишь своим поведением и отношением к нему тянула его в свой туман.   Когда он уехал в колледж в другой штат, Мейфилд почувствовала облегчение, от которого хотелось выть, она все также осталась в Хоукинсе, среди учебников и размытых стен трейлера. Она сдала экзамены на минимальный балл только благодаря Дастину, который буквально «разжевал» ей ответы, и теперь ее «учеба» — это курсы в местном колледже, на которые она почти не ходит, и работа в приюте, которая дает ей больше смысла, чем все учебники мира. Синклер иногда звонил, чтобы просто узнать, как у нее дела, и он в последний раз звучал достаточно бодро, у него новые друзья, он играет в баскетбол, и он наконец-то спасся. Никто не обязан вечно биться лбом о закрытую дверь.   Макс сидела на полу, окруженная картонными стенами, которые сейчас были ее единственными ориентирами. Она знала, что три шага влево — коробка с кухонным хламом, два шага вперед — стопка книг, коробка с права — аудиокассеты.   Она потянулась за кроссовком, чтобы убрать обувь, но пальцы наткнулись на пустую бутылку из-под колы, и та с резким и звонким грохотом покатилась по старому обшарпанному линолеуму.   — Твою мать, — прошипела Макс, зажмуриваясь от этого внезапного звука.   Трейлерный парк в Форест Хилз никогда не был тихим местом, но после того, как разломы поглотили Хоукинс, здесь было все иначе, когда Макс выходила из трейлера, она чувствовала запах сырой земли и гари, который до сих пор поднимается из разлома неподалеку. Девушка знала, что в паре сотен метров от ее двери земля разверзлась, поглотив трейлер Эдди и жизни еще десятка людей, она не видела саму трещину, но чувствовала ее, как сквозняк, который вечно тянул холодом из самой преисподней. Ее собственный трейлер выстоял по какой-то злой иронии судьбы, оставшись стоять на самом краю обрыва, как и она сама.   Теперь здесь стояла такая тишина такая, что Максин порой слышала, как пылинки танцуют в лучах заходящего солнца, превращаясь в ее глазах в золотистые размытые диски. Она жила здесь одна уже почти год, все закончилось прошлой осенью, когда Сьюзан Мейфилд окончательно перестала приходить в сознание между первой и второй бутылкой дешевого бурбона. Мать не выдержала Хоукинса, она сломалась тихо, просто однажды не смогла встать с дивана, и Макс, едва научившаяся заново ходить, сама вызывала врачей. Теперь Сьюзан жила в реабилитационном центре на окраине города, «реабилитация» звучало красиво, но для Макс оно означало — лишь счета, которые она не знала, как оплачивать, и еженедельные визиты в стерильные коридоры.   Став официальным опекуном матери в девятнадцать, девушка фактически поменялась с ней ролями, она не выбирала куда пойти отдыхать вечером или платье для свиданий, а выбирала между оплатой электричества в трейлере и покупкой дополнительных часов терапии для женщины, которая при встрече иногда называла ее чужим именем.   Макс не перевозила мать к себе, потому что знала, что не справится, и не могла видеть этот пустой взгляд каждый день, не могла выносить запаха перегара, который, казалось, пропитал сами стены трейлера. Поэтому она осталась здесь, а мать там, под присмотром врачей, на деньги, которые зарабатывала в приюте и своего отца, Сэма, который присылал из Калифорнии иногда, в качестве «откупных». Именно поэтому она так отчаянно паковала сегодня эти коробки, ей нужно было верить, что Калифорния — это действительно выход, что если она уедет к отцу, который когда-то звал ее к себе, опекунство можно будет передать государству, а мать… Мать в другом штате станет просто далеким воспоминанием, а не ее ежедневным грузом, с которым она уже не могла справляться. Она жила так не потому, что так хотела, а потому, что это был единственный способ не сойти с ума. Город душил ее так сильно, что дышать порой не хватало сил.   Рев мотора БМВ резко разрезал тишину парка, и Макс замерла. «Приперлись» — промелькнуло в голове, и в груди вопреки всему немного потеплело. Она узнала бы этот звук из тысячи, Стив Харрингтон всегда парковался так, будто владел этим чертовым парком.   Дверь трейлера распахнулась без стука. Стив и Дастин вошли в квартиру, как стихийное бедствие. Девушке даже не нужно было видеть их лица, чтобы понять, что высокое темное пятно, пахнущее одеколоном — это Харрингтон, а низкое, постоянно дергающееся и нагруженное всегда чем-то — это Дастин.   — Мейфилд! Ты еще не задохнулась в своих коробках? — голос Дастина, как вспышка заполнил пространство моментально, — Я принес тебе пиццу, но, наверное, тебе опять не понравится вкус, который я выбрал.   — Дастин, закрой рот и неси, — отозвался второй голос, более низкий и спокойный. Это был Стив.   Для Максин Стив был высоким, массивным силуэтом, который всегда приносил с собой запах кедра и уверенности. Он прошел вглубь трейлера, и Макс почувствовала, как воздух потеплел.   — Харрингтон, ты снова припарковался так, что перегородил выезд мистеру Брауну? — девушка посмотрела в его сторону, пытаясь сфокусироваться, вытирая пыльные руки о джинсы.   — Он все равно никуда не ездит, — парень остановился и оглядел фронт работы, все еще держа в руках упаковку с банками газировки, его фигура перекрыла свет, и Макс наконец смогла немного расслабить глаза, вблизи он был четче, и она видела линию его подбородка и край воротника черной кожаной куртки.   — Ты опять прогуливаешь свидание с Клэр, чтобы потаскать мой хлам? — девушка тут же не упустила возможности подколоть его.   — Клэр считает, что я слишком преданный друг, так что все окей, — усмехнувшись ответил он, ставя газировку на свободный пятачок стола, — И вообще, Дастин прав, ты здесь как в духовке, как ты вообще понимаешь, что пакуешь?   — У меня есть руки, Стив и в отличие от твоих средств для укладки, они работают безотказно, — Макс позволила себе легкую улыбку, слыша, как Харрингтон привычно фыркнул. Мейфилд попыталась подняться, и Стив тут же протянул ей руку, но она проигнорировала ее, упираясь ладонями в пол и вставая сама и лишь чуть пошатнулась, когда мир перед глазами качнулся, превращаясь в калейдоскоп золотистых дисков.    — О, посмотрите на нее! — Дастин уже вовсю с интересом рылся в какой-то незакрытой коробке, — Стив, ты слышал? Она еще не уехала, а уже хамит. Представляешь, что будет в Калифорнии? Она там там всех построит.   — Сэм ее быстро приструнит, — бросил Харрингтон, не обидевшись на жест не взятой руки, но в его голосе Макс уловила нотку сомнения, потому что знала, что  парень никогда не одобрял ее побег к отцу, но предпочитал помалкивать, обсуждая вместо этого свою работу или что-то более нейтральное.    Но Стив и сегодня не стал поднимать эту тему и уже начал методично осматривать коробки, пока Хендерсон уже что-то увлеченно доказывал ему, размахивая руками. Девушка тем временем опустилась на стул, проводя рукой по лицу и слушая их привычную перепалку. Это была ее единственная стабильность за последний год.   Спустя час, Дастин уже доедал остывшую пиццу, Стив выгребал хлам из-под старого стеллажа, но внезапно затих, когда Максин, проходя мимо случайно задела стопку кассет, которая была забита на заднюю панель стеллажа.   — Погоди-ка... — парень наклонился и снова остановился на секунду, — Макс, откуда это? — он неторопливо выпрямился, держа в руке пластиковый футляр, но девушка видела только черное пятно, и ее сердце внезапно забилось о ребра, как пойманная птица.   — Дай сюда, — она сделала шаг вперед, протягивая руку к нему и кассете.   — Здесь пометка маркером, — проигнорировав ее жест, Стив, внимательно вглядываясь в надпись прочитал, — «Для рыжей». Это... Это почерк Билли, Макс, – он замер, удерживая футляр кончиками пальцев, смотря на неровные, размашистые буквы, и его челюсть непроизвольно сжалась.    Даже Дастин перестал есть и внимательно посмотрела на происходящее, а Макс просто смотрела не в силах пошевелиться, и ее размытый «боке-мир» на мгновение качнулся. Она видела в руке Стива черное прямоугольное пятно и знала, знала кожей, что это за кассета, девушка засунула ее в самый дальний угол три года назад, пообещав себе, что лента сгниет раньше, чем она решится ее вставить в свой плеер.   — Отдай, — ее голос прозвучал как сухой хруст веток, и Максин сделала шаг вперед, протягивая руку в пустоту, в надежде поймать кассету рукой с первого раза, — Харрингтон, отдай ее мне. Сейчас же, — грозно приказала она.   —Ты ведь даже не открывала ее, да? — продолжил Стив, внимательно, но уже без привычной легкости во взгляде смотря на нее.   — Это не твое дело! — Макс уже сорвалась на крик и бросилась к нему, пытаясь вырвать кассету. Мейфилд действовала почти вслепую, ориентируясь на запах кедра и тепло его тела, но Стив был выше и сильнее, и он просто поднял руку вверх, заставляя ее практически врезаться в него, но девушка с силой  вцепилась в рукав его кожанки, а медные волосы уже рассыпались на его груди, дергала его на себя, задыхаясь от ярости и внезапно накатившего ужаса, — Отдай! Выброси ее! — она била его кулаками в грудь, и звук ударов по тяжелой коже был глухим и ритмичны, — Я не хочу это слышать! Его нет, Стив! Его больше нет!   — В том-то и дело, Макс! — повысил голос парень и перехватил ее запястья, одной рукой, фиксируя их своей ладонью и все еще держа кассету, он не сжимал больно, но держал крепко, заставляя ее замереть в паре сантиметров от своего лица, — Ты бежишь в Калифорнию, пакуешь эти чертовы коробки, но ты все еще тащишь его с собой! Ты не сможешь уехать, пока не закроешь это.   — Ты ничего не понимаешь... — прошептала Максин, чувствуя, как слезы подступаю к глазам, и ее колени подогнулись.   — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — он мягко оттеснил ее к стене, не давая упасть, и другой рукой потянулся к магнитофону.   — Стив, нет! Пожалуйста... — прошептала она, понимая, что сейчас случиться неизбежное.   — Стив, это жестоко! — возразил Хендерсон, отложив кусок пиццы на картонную коробку и поднимаясь.    — Это нужно, — парень Стив смерил Дастина неодобрительным взглядом, делая вид, что он сам как будто знает, как будет лучше для девушки, — Макс, тебе нужно услышать, что он не монстр из твоих снов, он просто твой брат, — Харрингтон уже быстро подошел к старому магнитофону, который стоял на коробке с вещами, и ловко вставил кассету, и нажал на кнопку прежде, чем Макс успела выкрикнуть очередной протест.   Девушка зажмурилась, вжимаясь спиной в тонкую стенку, готовая услышать крики или шум битвы из своих воспоминаний, но вместо этого из динамиков, сквозь шипение старой ленты, зазвучали тяжелые, грязные гитарные риффы Металлики и голос. Тот самый голос, который снился ей в кошмарах и заставлял чувствовать себя живой.   «На, подавись, мелкая... Специально для тебя записал, чтобы ты не ныла, что тебе нечего слушать. И только попробуй испортить пленку, руки оторву».   Макс стояла, не шевелясь. Перед глазами все плыло сильнее обычного, золотистые круги света от лампы над столом дрожали. Она чувствовала взгляд Стива, он не жалел ее, а просто стоял рядом, деля с ней эту тяжесть, исходящую от хриплого голоса на пленке. Девушка всхлипнула, закрывая рот ладонью, ощущая, как в этот момент становится сложно дышать, и еще немного и слезы потоком хлынут по щекам.    В этот момент на тумбочке резко зазвонил телефон, прерывая гитарные рифы и их грустные взгляды.   — Я возьму, — сказал Харрингтон, первым оказавшись у аппарата, — Алло? Да... Да, это дом Мейфилд.... Когда?... Я передам, да, — Макс все еще пребывала в неком трансе после прослушиваемой пленки, которая еще играла, но видела, как силуэт Стива напрягся, а его плечи стали каменными. Он медленно положил трубку и повернулся к ней, — Из клиники, — тихо сказал он, и его голос звучал так, будто он сам только что получил удар под дых, — Твоя мать, Макс… — он немного запнулся и снова пошевелился, — Она устроила погром, страховка аннулирована. В клинике требуют, чтобы ты приехала. Немедленно.   И в эту секунду мир Максин окончательно рассыпался. Калифорния, отец, океан, все это схлопнулось, превращаясь в одну сплошную беспросветную черную точку. Она, не в силах больше стоять, медленно опустилась по стене, чувствуя, как внутри все вымерзает.   — Дастин, иди домой, — обратившись к Хендерсону, Стив уже подошел к Макс и твердо положил руку на плечо, слегка потрясывая ладонью, — Поехали, Макс, вставай. Я отвезу.