spider lily.

Рафаэль был из тех людей, которые не могли любить лишь наполовину. Он с самого детства знал, что будет отдавать свою любовь в полной мере: любимой игрушке, любимому хобби или предмету, любимой девушке. И в его личном мире всё имело цвет, запах и форму — он всегда видел их так же четко и ясно, как и мазки на своих картинах. Он считал это некой странностью, поэтому хранил эту маленькую тайну в себе. И когда к нему пришла любовь, он думал, что она подарит ему новые цвета и оттенки в жизни, но вместо этого она расцвела… Слишком быстро, болезненно… Слишком живо. Он влюбился в неё ещё тогда, когда она впервые засмеялась и закатный луч солнца нежно дотронулся до её оголённой шеи. Рафаэль захотел провести по её коже точно так же, ощутить запах нежных лепестков сакуры, которыми отдавали её духи. Для него она стала лучом света, новой музой, а он для неё — не более чем интересной игрушкой, которую в любой момент можно было забросить и вернуться, когда станет скучно. Рафаэль отдавал свою любовь сполна, до последней капли, ведь не мог любить лишь наполовину. Был для неё удобным, интересным, всегда старался угодить, а она играла им вновь и вновь. А потом бросала всё сильнее, каждый раз с новой высоты, заставляя ударяться рёбрами об бетон. Но он верил, что именно так она показывает ему свои чувства, надеялся, что когда-нибудь она улыбнётся ему так же тепло, как улыбалась любому другому.

Рафаэль не умел любить наполовину.

Первый лепесток появился внезапно. В тот момент, когда он увидел её в кафе с другим парнем. Ему она улыбалась такой улыбкой, о которой Рафаэль мог лишь мечтать во снах и на своих картинах, маскируя её между мазков. И в этот момент горло обожгло, будто внутри него разрастался огонь, и изо рта выпал тёмно-красный клочок — паучья лилия. Ядовитая, сотканная из боли, но такая же хрупкая, как и его сердце. Он застыл, глаза расширились настолько, что их застлала пелена страха и отчаяния. В эту секунду он понял, что его любовь была безответной… Цветы, раскрывающиеся в груди, казалось, пускали свои корни сквозь кости грудной клетки. Они не просто цвели, нет, они начали забирать его жизнь. Медленно и болезненно. Рафаэль понял, что уже ничего невозможно будет изменить. Рафаэль был художником, и каждый новый лепесток становился частью его картин. На холстах вместо плавных мазков появлялись резкие, тонкие линии, похожие на стебли лилии. Они уходили в темноту, и корни, цепляющиеся за лёгкие, укоренялись и в картинах. Он отмахивался от вопросов про смену стиля, отвечал, что пробует новое в своей жизни, ведь он молодой художник и это нормально — искать себя. Но правда была другой: в каждой новой работе он изображал свою смерть, мысленно хотел верить, что однажды окружающие поймут и спасут его. Но как же он ошибался. — Странно всё это, Рафаэль, — как-то вечером, разрезая тишину его студии, произнесла девушка. — Твои картины изменились, да и ты тоже. —О чём это ты, милая? Я ищу свой настоящий стиль — такой, по которому меня будут узнавать среди других, — вздрагивая от её прикосновения к плечу, Рафаэль пытался отмахнуться от вопроса. — К тому же… Ты сама говорила: художник должен меняться. И она лишь улыбалась, оценивала полную мастерскую новых картин, а он сидел и задыхался, пытаясь спрятать очередной платок в крови. Рафаэль продолжал творить, любить и медленно умирать. Он не хотел, чтобы она запомнила его слабым, хотя давно понял, что он ей не нужен. Он это знал. С каждым днём Рафаэлю становилось лишь хуже, каждый вдох и выдох давался с невероятной болью. Тело осунулось, под глазами появились тёмные впадины, а некогда озорной блеск в глазах исчез. Казалось, лилии хотели забрать его жизнь куда быстрее, оттого и стремительнее давали о себе знать в виде лепестков. Но он сжимал зубы, старался сдерживать очередной приступ кашля в людных местах. А приходя в мастерскую, подолгу находился в приступе кашля, подставляя руки и видя, как на тонких пальцах появлялись один за другим лепестки, украшенные бусинами крови. Она думала, что он просто стал много работать, не зная, какие мучительные приступы настигают его каждый вечер в одиночестве. Ему было больно от осознания, что он один, что он медленно умирает, и самое ужасное — никто не мог ему помочь. И, откашлявшись, вдохнув болезненно воздух, Рафаэль продолжал творить. Но теперь картины были наполнены болью, последними днями его жизни. И на каждом новом творении всё больше появлялось ядовитых цветов, прораставших из разных частей человеческих органов и скелета: лёгкие, сердце, кости и даже глазницы. Иногда он пачкал лилию кровью, хватаясь окровавленной ладонью за холст. Одна из работ практически полностью была запачкана кровью, словно так и должны были выглядеть потёки из сердцевины ветки. Когда она приходила в мастерскую, он старался шире открыть все окна в помещении, чтобы она не услышала сладковатый запах металла, который, к сожалению, сам он слышал очень четко. Даже этот запах имел форму для Рафаэля — он выглядел точно так же, как и она. Он старательно прятал откашлянный лепесток в кармане, сжимал ослабленный кулак настолько сильно, что лепесток рассыпался в мелкую крошку. — Ты говорил, что приболел, но в итоге открываешь все окна, — как-то раз она подметила это, словно желая показать, что ей на него не всё равно. — Ты врешь мне? — Что!? Нет… Ты ведь знаешь, что помещения нужно проветривать при болезни, — улыбаясь синюшными губами, он старался скрыть появляющуюся струйку крови. И почему-то она верила, нет, скорее всего, просто проявляла акт вежливости в момент, когда на самом деле ей было всё равно. Но Рафаэль уже не мог разлюбить, забрать хотя бы долю своей любви от этой девушки и спасти свою жизнь. Поэтому просто отворачивался, незаметно поправляя воротник рубашки, где виднелись следы крови от прорастающих лепестков лилии. Иногда он ощущал, что лепестки цепляются за его рёбра, закручиваясь тугой проволокой, словно ревнуют его к ней. Не хотят, чтобы он даже на доли секунды чувствовал мнимую любовь к себе. Однажды, когда она рассматривала его картины перед выставкой, подойдя к той самой картине с его кровавыми потёками, Рафаэль ощутил, как очередной приступ подошёл к горлу, а алые лепестки перекрыли последнюю возможность дышать. Он незаметно покинул комнату, и она, казалось, даже сейчас не заметила, как по его пальцам стекают капли тёмно-алой жидкости. Или не хотела, или не умела. А он продолжал погибать. В эту ночь он приступил к своей последней картине — творению, которое оставит после себя в знак памяти. Воздух в мастерской затих, стал густым, и лишь сладкий запах смерти был ощутим. Он окутывал своим присутствием дрожащую кисть Рафаэля. Он знал: эта картина и эта ночь будут последним, что увидят его потухшие глаза. Он поставил холст ровно так, чтобы на него падал серебряный лунный свет, и сел напротив. Долго смотрел на белоснежный холст, словно пытался рассмотреть свою собственную смерть. Пытаясь принять и понять, почему же жизнь с ним поступила так жестоко. И цветы внутри него уже не прятались, наоборот, тянулись своими тонкими лепестками к свету, разрывая истощённую кожу мужчины. Даже в момент своей смерти он думал о ней: вспоминал улыбку, нежные короткие прикосновения, лёгкие разговоры вечерами. И каждый вздох давался ему с острой болью в лёгких и горле, принося сладкий привкус железа на губах. Лилии росли стремительно быстро, агрессивно, будто чувствовали — времени почти не осталось. Но даже умирая, он думал о ней. Рафаэль не смог научиться любить наполовину. Он начал рисовать с линии подбородка, потом глаза — те самые, в которых он мечтал утонуть, но которые так и не взглянули на него с любовью. С каждым движением его рука всё больше дрожала, но он продолжал писать её так, как видел, — не такой, какой она была в жизни, а той, кого он видел в своих самых прекрасных снах: теплее, нежнее, с любовью к нему. Когда он рисовал её губы, он закашлялся, роняя кисть на пол, а вместе с ней и целый бутон цветка. Рафаэль, хватаясь за край холста, вытер губы тыльной стороной ладони и продолжил. Он не мог остановиться. Он написал её последний взгляд — взгляд, который никогда не получал и уже не получит.

Нежный и любящий,который он всегда ждал в свою сторону.

В этот момент он замер и понял — им пора выйти, он и так слишком долго сдерживал болезнь внутри себя. Падая на колени перед носом, его бледное тело освещал лунный свет. А рядом с его лицом, практически прижатым к полу, появлялось всё больше крови, в которой лежали огромные бутоны паучьей лилии; они словно питались жидкостью, расцветая перед его поплывшим взглядом. Рафаэль смотрел на неё, слегка улыбаясь, покорно принимая поражение перед смертью. Тело его уже не слушалось, но он пытался подняться, хватаясь за холст и оставляя яркие красные линии. В последний миг ему даже показалось, что она наконец ему улыбается с картины. Прощаясь. Он выдохнул. Глубоко. Тяжело. И больше не вдохнул. Цветы внутри него раскрылись, разрывая больное сердце в форме цветка. Они были алые, роскошные, победившие неразделённую любовь. А его последняя картина — её портрет — осталась стоять в лунном свете, тихая, безмолвная и такая прекрасная. Словно она наконец смогла посмотреть на него с тем теплом, которого он не дождался при жизни. Но было поздно. Слишком поздно.