Его силуэт

Часть 1. Восемь лет. Тишина Питеру исполнилось восемь лет. Мэй испекла яблочный пирог — он получился кривым, с подгоревшими краями, но пах так, что у Питера засосало под ложечкой ещё до того, как он увидел его на столе. Они сидели на кухне вдвоём, ели пирог с молоком, и за окном шумел Нью-Йорк — далёкий, равнодушный, чужой. — Ты стал совсем взрослым, — сказала Мэй, глядя на него поверх кружки. — Я был взрослым и в семь, — ответил Питер, прожёвывая кусок пирога. — Правда? — она улыбнулась той улыбкой, которая появлялась на её лице, когда он говорил что-то слишком умное для своих лет. — А я не заметила. Питер пожал плечами. Он не чувствовал себя взрослым. Он чувствовал себя... пустым. Не в смысле плохо — в смысле тихо. Внутри перестало что-то происходить. Сны ушли. Совсем. Насовсем. Бесповоротно. Он ложился спать, закрывал глаза и проваливался в чёрную пустоту без сновидений. Иногда ему что-то снилось — обрывки уроков, разговоры с Мэй, мультики, которые он смотрел перед сном. Но не было темноты. Не было присутствия. Не было того странного, липкого чувства, которое раньше сжимало горло. Питер не скучал по снам. Он был рад, что они закончились. Но иногда, засыпая, он ловил себя на том, что прислушивается к темноте. Ждёт. Привычка, которая не прошла даже спустя два года. Она не прошла и через три. Ничего не происходило. Тишина оставалась просто тишиной. Темнота — просто отсутствием света. Питер перестал ждать. --- Часть 2. Школа. Восемь-девять лет Школа была скучной. Питер научился читать в четыре года, считать — в пять. К восьми он перечитал половину детской библиотеки и решал задачки за третий класс, хотя учился во втором. Учителя хвалили его, но в их голосах сквозило что-то ещё — усталость, может быть, или лёгкое раздражение. — Питер, не выкрикивай, — говорила миссис Грейвз, когда он поправлял её, в тысячный раз. — Но вы сказали, что дважды два будет пять, — возражал он тихо. — Я сказала, что если к двум прибавить два, получится четыре, а дважды два — это то же самое. Не придирайся к словам. Питер не придирался. Он просто слышал ошибки так же отчётливо, как слышал скрип мела по доске или шёпот одноклассников за спиной. Одноклассники его не любили. Не то чтобы ненавидели — скорее, игнорировали. Питер был тем странным ребёнком, который знает ответы на все вопросы, сидит с книжкой на переменах и никогда не бегает в футбол. С ним не о чем было говорить. С ним не хотелось дружить. — Ты не грустишь, что у тебя нет друзей? — спросила Мэй однажды, когда они вместе мыли посуду. Питер задумался. Грустит ли он? — Не знаю, — ответил честно. — Я не скучаю по тому, чего у меня никогда не было. Мэй посмотрела на него долгим, печальным взглядом. Она хотела что-то сказать, но передумала. Только погладила его по голове мокрой рукой. — Ты у меня особенный, Питер. Не забывай. — Знаю, — ответил он. Он не знал, хорошо это или плохо. --- Часть 3. Девять лет. Наука В девять лет Питер открыл для себя науку. Не так, как раньше — не через школьные учебники, где всё было разжёвано и упрощено. А через научно-популярные книги, которые он брал в библиотеке, через статьи в интернете, через передачи по каналу Discovery, которые Мэй разрешала смотреть допоздна. Космос. Физика. Химия. Мир оказался гораздо сложнее и интереснее, чем он думал. — Масса Земли — 5,97 секстиллионов тонн, — бормотал он себе под нос, собирая портфель. — А расстояние до Луны — 384 400 километров. Если идти пешком, понадобится девять лет. — Кому ты это рассказываешь? — спросила Мэй с порога. — Себе, — ответил Питер. — Я запоминаю. — А в школе ты тоже всё это учишь? — В школе учат, что дважды два — четыре, — Питер пожал плечами. — Я это знаю с пяти лет. Мэй вздохнула. Она не знала, что делать с его умом — слишком ярким для их маленькой квартиры, слишком быстрым для медленной, размеренной жизни. Ей казалось, что однажды он просто перерастёт всех, взлетит слишком высоко, и она не сможет его достать. Но пока он был здесь, рядом, резал бумагу ножницами, спотыкался на пороге и пачкал рубашки вареньем. Пока он был просто Питером. --- Часть 4. Десять лет. Возвращение В десять лет Питер почти забыл о снах. Они не снились ему больше года. Ни темноты, ни присутствия, ни того странного чувства, что кто-то наблюдает за ним из пустоты. Только обычные сны — школа, дом, иногда динозавры, которых он всё ещё любил, хотя уже стеснялся в этом признаваться. А потом сон вернулся. Это случилось в обычный вторник после школы. Питер сделал уроки, поужинал, посмотрел передачу про чёрные дыры и лёг спать. За окном шумел дождь — редкий летний ливень, который наполнил комнату запахом мокрого асфальта и озона. Он закрыл глаза и провалился. Темнота была другой. Не той, что в детстве — густой, липкой, почти осязаемой. Она стала… шире, что ли. Пространственнее. Питер не чувствовал своего тела, но знал — он стоит. Стоит в пустоте, которая простирается во все стороны, бесконечная и немая. И он был не один. Присутствие вернулось. Питер узнал его сразу — тем же холодным знанием, которое упало в живот. Оно было там, на границе сознания. Не приближалось. Не отступало. Просто… наблюдало. Питер не закричал. Он уже не был маленьким мальчиком, который плакал по ночам. Он просто стоял в темноте, чувствуя чужой взгляд, и ждал. Ничего не произошло. Присутствие не говорило. Не двигалось. Не менялось. А потом темнота рассеялась, и Питер проснулся. Он лежал в кровати, глядя в потолок. Дождь кончился. За окном было тихо. Прошло три минуты, прежде чем сердце перестало колотиться. Четыре — прежде чем он смог снова закрыть глаза. Сон не повторился ни на следующую ночь, ни через неделю, ни через месяц. Но Питер знал — он вернётся. Они всегда возвращались. --- Часть 5. Десять-одиннадцать лет. Белая ворона В школе стало хуже. Не сразу — постепенно, как вода, которая капает на камень. Сначала незначительные толчки в коридоре. Потом шёпот за спиной. Потом — открытое издевательство. — Эй, Паркер, ты что, спишь на уроках? Или ты просто такой тормоз? Флэш Томпсон — высокий, широкоплечий для своих лет, с вечно взлохмаченными волосами и наглой ухмылкой на лице — стоял у доски, когда Питер поднимался с места, чтобы ответить. — Я не сплю, — ответил Питер ровно. — Я думаю. — О чём думать? — Флэш скорчил рожу. — О том, какой ты умный? Класс захихикал. Миссис Грейвз не вмешивалась — она уже знала, что это бесполезно. Флэша никто не мог остановить. А Питер... Питер сам справлялся. Он справлялся. Не отвечал. Не жаловался. Не плакал. Просто терпел. — Почему ты не даёшь сдачи? — спросила его однажды одноклассница, которую он не запомнил по имени. — Потому что это ничего не изменит, — ответил Питер. Она не поняла. Он и не ждал, что поймёт. --- Часть 6. Одиннадцать лет. Граница Осенью, когда Питеру почти исполнилось одиннадцать, Мэй заметила, что он стал задумчивее. — У тебя всё в порядке? — спросила она, когда он в очередной раз уставился в тарелку, забыв про ужин. — Да, — ответил он, чуть помедлив. — Просто... задумался. — О чём? Питер хотел сказать «о снах». О темноте. О присутствии, которое вернулось и снова затаилось, не показываясь, но и не исчезая окончательно. О том странном чувстве, которое появлялось каждый раз, когда он закрывал глаза — будто он стоит на краю пропасти, и кто-то ждёт, когда он шагнёт. Он не сказал. — О школе, — соврал он. — О том, что будет дальше. Мэй кивнула, не поверив, но не стала спрашивать. Позже, когда Питер лёг спать, он долго смотрел в потолок, слушая, как за стеной шуршит вязание Мэй — она всегда вязала перед сном, успокаивая нервы. Закрыл глаза. Темнота пришла почти сразу. Она была не густой — прозрачной, как вода. Питер видел её насквозь, хотя не было ничего, кроме черноты. И присутствие — сейчас оно казалось ближе, чем когда-либо. Не холодным. Не страшным. Просто… там. Питер смотрел в пустоту и чувствовал: пустота смотрит в ответ. Он проснулся с мыслью, которая не была его собственной. Или была? Он не понял. Мысль была простой, пугающей, необъяснимой: «Скоро». Питер сел на кровати, обхватил колени руками и просидел так до утра, глядя на светлеющее за окном небо.