Его силуэт

Часть 1. Шестнадцать. Лаборантская Апрель в Нью-Йорке был капризным, как ребёнок, который никак не мог решить, чего хочет. Вчера лил дождь, сегодня светило солнце, а завтра обещали снова тучи. Питер Паркер шёл по школьному коридору, сжимая в руке пропуск в лаборантскую, и думал о том, что весна — самое бессмысленное время года. Всё цветёт, а ему всё равно. — Паркер, — окликнул его учитель физики мистер Уоррен, высовываясь из кабинета. — Ты ещё здесь? Я думал, ты уже ушёл. — Вы просили помочь с инвентаризацией, — напомнил Питер. — А, да. Забыл. — Мистер Уоррен потёр переносицу. — Лаборантская в конце коридора. Ключ у секретарши. Не задерживайся допоздна. — Хорошо, — кивнул Питер. Он получил ключ, нашёл дверь с табличкой «Лаборантская № 3 — биология», отпер замок и вошёл. Внутри пахло пылью, старыми журналами и чем-то кислым — возможно, формалином или другим реактивом, который давно протух и впитался в стены. Помещение было маленьким, заставленным стеллажами. На полках громоздились коробки, банки с мутной жидкостью, приборы, которые не использовали годами. Питер включил свет — лампа дневного света замигала, потом зажглась, залив комнату мертвенно-бледным сиянием. — И как это разбирать? — пробормотал он себе под нос. Никто не ответил. Он начал с ближнего стеллажа. Снимал коробки, открывал, смотрел содержимое. Старые препараты, высохшие образцы, микроскопы с треснувшими линзами. Всё это следовало рассортировать: утиль — в одну сторону, то, что ещё может пригодиться — в другую. Питер работал быстро. Он давно привык к такой работе — механической, не требующей ума. Она даже нравилась ему в каком-то смысле. Можно было отключить голову и просто делать. Через час он дошёл до третьего стеллажа. Коробки здесь были новее, с маркировкой, напечатанной на принтере, а не написанной от руки. «Образцы. Осторожно. Биоопасность». Питер замер. Биоопасность — это звучало серьёзно. Он оглянулся на дверь, потом снова на коробку. — Может, не стоит? — спросил он себя. Но любопытство пересилило. Он аккуратно снял коробку с полки, поставил на стол, открыл. Внутри, в пластиковом контейнере с воздушными отверстиями, на пористом сером субстрате, сидел паук. Он был крупным — почти с ладонь Питера, если считать с ногами. Окрас — чёрный, с ярко-красными отметинами на боку, похожими на песочные часы или на какую-то странную символику. Питер наклонился ближе. Паук не двигался. Он просто сидел, будто спал. — Красивый, — прошептал Питер. Он протянул руку к контейнеру, чтобы закрыть крышку, но в этот момент паук шевельнулся. Резко. Быстро. Питер не успел отдёрнуть пальцы. Удар пришёлся в мякоть между большим и указательным пальцами правой руки. Острый, жгучий, будто раскалённая игла вошла в кожу и повернулась там несколько раз. — Ай! — Питер отдёрнул руку, прижал к груди. Паук снова замер, как ни в чём не бывало. Питер посмотрел на место укуса. Кожа покраснела, образовался маленький волдырь. Ничего страшного — так выглядит укус любого насекомого. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он закрыл контейнер, задвинул коробку обратно на полку. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, ядовит ли паук, не знал, что делать. — Питер? — голос мистера Уоррена раздался из коридора. — Ты там живой? — Да, — ответил Питер, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да, я сейчас. Он вытер вспотевший лоб, сделал глубокий вдох, закрыл дверь лаборантской и вышел в коридор. — Всё в порядке? — спросил мистер Уоррен, взглянув на его лицо. — Ты бледный. — Просто душно, — ответил Питер. — Я, наверное, пойду. — Иди, — кивнул учитель. — Завтра доделаешь. Питер вышел на улицу. Солнце светило в глаза, но мир вдруг стал выглядеть иначе — чётче, ярче, резче. Каждый лист на дереве, каждая трещина на асфальте, каждая пылинка в воздухе — он видел всё. И слышал. Гул города, который раньше был просто фоном, теперь распадался на сотни отдельных звуков. Сигналы машин, шаги прохожих, чей-то разговор на противоположной стороне улицы, дыхание женщины в автобусе, который проезжал мимо. Питер замер посреди тротуара. Голова закружилась. — Мне нужно сесть, — прошептал он. Он нашёл скамейку в сквере, рухнул на неё, уронил рюкзак на землю. Закрыл глаза. В ушах всё ещё шумело, но теперь этот шум был другим — не хаотичным, а почти музыкальным. Каждый звук имел свою высоту, свою громкость, своё место в пространстве. — Что со мной? — спросил он вслух. Ответа не было. Он сидел так минут десять — или час? — не мог сказать. Время потеряло смысл. Потом встал, поднял рюкзак, пошёл домой. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом. Но при этом Питер чувствовал в теле странную лёгкость, будто мышцы стали мощнее, эластичнее. Он не устал — наоборот, энергия переполняла его, но эта энергия была чужой, не своей. Дома было тихо. Мэй ещё не вернулась с работы — она задерживалась всё чаще, бралась за дополнительные смены, чтобы платить за квартиру. Питер скинул куртку, прошёл в свою комнату, лёг на кровать. Закрыл глаза. Темнота пришла почти сразу — не как обычно, не мягко. Резко, будто кто-то выключил свет в его сознании. И он стоял в пустоте. --- Часть 2. Шестнадцать. Лихорадка Пустота была другой. Питер знал это сразу — по тому, как темнота давила на виски, пульсировала в такт сердцу. Раньше сны были тихими, почти беззвучными. Сейчас его собственное дыхание гремело в ушах, как прибой. Он стоял в пустоте — но уже не один. Присутствие вернулось. Не как тень на границе сознания, не как холодок на затылке. Оно было здесь. Близко. Питер чувствовал чужое тепло — или ему только казалось? — Ты слышишь меня? — спросил он в темноту. Тишина. — Я знаю, что ты здесь. Я чувствую. Ничего. Питер хотел шагнуть вперёд, но у него не было ног. Или они были, но не подчинялись. Он был привязан к этой пустоте, как муха к липкой ленте. Жар разливался по телу — не от сна, от реальности. Питер чувствовал, как в его комнате горит лампа, как простыня промокла от пота, как сердце бьётся слишком быстро, слишком громко. Но он не мог проснуться. — Ты... — прошептал голос. Не его. Чужой. Глухой, хриплый, будто его обладатель не говорил несколько дней. — Ты наконец здесь. Питер вздрогнул. — Ты знаешь меня? — спросил он. — Давно, — ответил голос. — Кто ты? Пауза. Долгая, тягучая. Питер слышал, как в этой паузе кто-то дышит — неровно, прерывисто. Будто голосу было трудно говорить. Будто каждое слово давалось через силу. — Тот, кто ждал, — наконец сказал голос. — Очень долго. — Ждал? — Питер попытался шагнуть вперёд, но тело не слушалось. — Зачем? — Скоро узнаешь. Пустота дрогнула. Края сна поплыли, как акварель под дождём. Питер почувствовал, что возвращается — нехотя, с сопротивлением. — Не уходи! — крикнул он. — Не ухожу, — ответил голос. — Просто… ещё не время. Сон лопнул. Питер открыл глаза. Лежал на кровати в мокрой от пота футболке. Часы на тумбочке показывали два часа ночи. За окном было темно, только редкие огни светились в соседних домах. Он не спал до утра. Сидел, обхватив колени руками, и перебирал в голове каждое слово. «Тот, кто ждал». «Очень долго». «Скоро узнаешь». Кто этот человек? Откуда он знает Питера? Почему он был в его снах столько лет? Ответов не было. Утром Питер встал разбитым. Тело ныло, в висках стучало. Он спустился на кухню, где Мэй уже жарила яичницу. — Ты выглядишь ужасно, — сказала она, бросив взгляд на его лицо. — Не спал? — Спал, — соврал Питер. — Просто кошмары. Мэй хотела спросить что-то ещё, но передумала. Поставила перед ним тарелку, налила апельсинового сока. — Ешь, — сказала она. — Тебе нужно набирать силы. Питер взял вилку. Еда казалась безвкусной, но он заставил себя съесть половину. В школе он понял, что его тело работает не так, как раньше. На физкультуре он пробежал стометровку быстрее всех в классе — настолько быстрее, что учитель засомневался, не ошибся ли с секундомером. — Паркер, ты где так разогнался? — спросил он, когда Питер, тяжело дыша, остановился у финишной черты. — Не знаю, — ответил Питер. — Просто… побежал. Он не сказал, что не чувствовал усталости. Что мышцы гудели, но не от перенапряжения — от избытка силы, которой некуда было деться. На уроке биологии он случайно сломал ручку — просто сжал её чуть сильнее обычного, и пластик треснул. Одноклассники засмеялись. Питер не заметил. Он смотрел на свои пальцы, на остатки ручки в ладони, и думал о том, что между вчера и сегодня пролегла пропасть. Вечером, вернувшись домой, он закрылся в комнате и снял рубашку перед зеркалом. Тело изменилось. Не сильно — он не стал похож на культуриста. Но мышцы, которые раньше были едва заметны под кожей, теперь проступали отчётливее. Жировых складок почти не осталось. Питер провёл рукой по прессу. Твёрдый. — Что ты со мной сделал? — спросил он у паука, которого видел в тот день в лаборантской. Паук не ответил. Но этой ночью сон вернулся. Пустота стала светлее. Не светом — чем-то другим. Присутствие приблизилось настолько, что Питер мог почти коснуться его. — Ты стал сильнее, — сказал голос. — Быстрее. Это только начало. — Кто ты? — в который раз спросил Питер. — Ты узнаешь, — ответил голос. — Но не сейчас. Сейчас ты должен привыкнуть к тому, чем стал. — Чем я стал? Пауза. Долгая, напряжённая. Питер чувствовал, как голос колеблется, как слова застревают в горле невидимого собеседника. — Тем, кого я ждал, — наконец сказал голос. — Всю эту чёртову жизнь. Питер проснулся с мокрым лицом. --- Часть 3. Шестнадцать. Привыкание Прошли сутки после укуса. Двое. Трое. Питер менялся — и не только физически. Внутри него что-то перестраивалось, как будто кто-то невидимый перекладывал провода в его мозгу, соединяя контакты, которые раньше не работали. Он слышал шаги Мэй за два этажа до того, как она открывала дверь квартиры. Чувствовал, когда сосед сверху включал воду в душе. Различал запахи — дешёвый шампунь, кофе из забегаловки за углом, выхлопные газы машин, припаркованных у дома. Это было невыносимо — и одновременно завораживающе. В школе он старался не выделяться. Сидел тихо, не поднимал руку, даже если знал ответ. Но тело не слушалось — оно требовало движения. На переменах Питер сжимал и разжимал пальцы, чувствуя, как под кожей перекатывается сила. — Ты какой-то дерганый последнее время, — заметил Флэш Томпсон, проходя мимо. — Наркотики? — Нет, — ответил Питер. — Жалко, — Флэш усмехнулся и пошёл дальше. Питер не обиделся. Он вообще перестал обижаться на Флэша. Наверное, потому что у него появились заботы поважнее: понять, что с ним происходит и как с этим жить. Однажды вечером, вернувшись из школы, он зашёл в свою комнату и заметил, что на стене, над кроватью, остался след от его пальца — маленькое пятно, где краска чуть вздулась и потрескалась. Он прикоснулся к стене во сне, когда метался в лихорадке. Питер поднёс руку к тому же месту. Пальцы прилипли моментально, будто стена была покрыта клеем. Он отдёрнул руку — кожа осталась целой, но потянулась, как резиновая. — Это невозможно, — прошептал он. Но это было возможно. Он попробовал ещё раз — прижал ладонь к стене. Прилипла. Поднёс вторую. Прилипла. Он повис на стене, как ящерица, глядя на свои руки, которые уверенно держали вес всего тела. Питер не знал, сколько висел так — может, минуту, может, десять. Потом отлепился, упал на кровать, задышал часто-часто. — Что происходит? — спросил он у потолка. Ночью сон снова пришёл. Но теперь он был другим — не пугающим, почти привычным. Питер стоял в пустоте, которая перестала быть тёмной. Она отливала фиолетовым, как закатное небо в городе. Присутствие было рядом — ближе, чем когда-либо. — Ты привыкаешь, — сказал голос. Не вопрос — утверждение. — К чему? — спросил Питер. — К силе. К скорости. К тому, что ты теперь не такой, как все. — А какой я? — Особенный, — голос усмехнулся — не зло, скорее грустно. — Более особенный, чем ты думаешь. — Я хочу тебя видеть, — сказал Питер. Молчание. — Пожалуйста, — добавил он. Присутствие дрогнуло. Края пустоты поплыли, и Питер увидел — не лицо, нет. Силуэт. Чёткий, отчётливый, как фотография. Человек был высоким, широкоплечим. Он стоял спиной, чуть повернув голову, будто смотрел куда-то вдаль. За его спиной Питер заметил две катаны — они висели крест-накрест, рукоятками вверх. — Кто ты? — спросил Питер почти шёпотом. — Тот, кто тебя не бросит, — ответил силуэт. — В отличие от некоторых. — Что это значит? — Увидишь. Сон начал таять. Питер хотел закричать, чтобы голос остался, но его уже вытаскивало из пустоты, как течение из реки. — Постой! — крикнул он. — Спи, паучок, — сказал голос в последний раз. Питер проснулся. Сердце колотилось. Он сел на кровати, уставился в стену. «Паучок». Это слово ещё звенело в ушах, будто кто-то произнёс его рядом. — Паучок, — повторил Питер вслух. — Почему паучок? Он посмотрел на свои руки — на них не было ни царапины, хотя вчера он повис на стене. — Потому что я теперь как паук? — спросил он себя. Мысль была странной, но в ней была логика. Он лазал по стенам. Он стал быстрее и сильнее. Его чувства обострились до предела. — Меня укусил паук, — сказал он в пустоту. — Генетически модифицированный паук. И теперь я... Он не закончил. Потому что не знал, как назвать то, чем стал. На следующий день после школы Питер не пошёл домой. Он свернул в переулок за старой авторемонтной мастерской, проверил, что никого нет, и начал экспериментировать. Сначала просто касался стены — прилипал, отлипал. Потом попробовал повиснуть на одной руке — получилось. Потом начал подниматься. Он карабкался вверх, прижимаясь к шершавому кирпичу, и чувствовал, как мышцы работают слаженно, экономно, без лишних усилий. Вскоре он стоял на крыше трёхэтажного дома, глядя на улицу сверху. Ветер трепал волосы, солнце светило в глаза. Город внизу шумел тысячами голосов, и Питер различал их все — каждый в отдельности. — Я на крыше, — сказал он себе. — Я залез на стену, как... как паук. Он усмехнулся. Звук собственного смеха показался ему чужим — он не смеялся так давно. Питер сел на край крыши, свесил ноги вниз. С высоты город казался другим — меньше, но одновременно подробнее. Он видел муравьиный поток машин, крошечные фигурки людей, игрушечные автобусы. — Что теперь? — спросил он у ветра. Ветер не ответил. Но Питер знал, что ответа и не нужно. С ним случилось что-то невероятное, что-то, что изменит его жизнь. Он не знал, хорошо это или плохо. Но чувствовал — это только начало. Спустился он вниз другим способом — прыгнул с крыши, рассчитывая зацепиться за край соседнего здания. Прыжок оказался слишком сильным. Он перелетел здание и приземлился на крыше дома напротив, кувыркнувшись, чтобы погасить скорость. Больно не было — тело приняло нагрузку, как будто тренировалось к этому всю жизнь. Питер лежал на крыше, глядел в небо и тихо смеялся. — Паук, — сказал он. — Я, блин, Человек-паук. --- Часть 4. Шестнадцать. Дневник Питер купил новый блокнот. Не потому что старый закончился — в том, старом, что лежал под матрасом, оставалось ещё много чистых страниц. Просто тот блокнот был для снов. Для темноты. Для голоса, которого он не мог объяснить. А этот — для новой жизни. Он сел за стол в своей комнате, открыл первую страницу и написал: «Дневник Человека-паука. 27 апреля. Шестнадцать лет. Неделя после укуса» Потом задумался. Человек-паук — звучало громко. Даже глупо. Кто он такой, чтобы называть себя супергероем? Он просто подросток, который случайно влез не в ту коробку. Но другого слова не было. «Меня укусил паук. Генетически модифицированный — другого не дано. Теперь я лазаю по стенам, слышу лучше, вижу лучше, чувствую всё сильнее. Ещё я стал сильнее. Намного. Слишком — для моего роста и веса. Если бы я захотел, мог бы поднять машину. Наверное. Но я не пробовал — боюсь сломать пальцы». Он отложил ручку, посмотрел на свои руки. Пальцы были тонкими, даже изящными — не похожими на руки силача. Но стоило ему чуть сильнее сжать ладонь, как в ней хрустело что угодно — от пластиковой ручки до алюминиевой ложки. «Мне нужно научиться контролировать себя. Иначе я разрушу квартиру. Или кого-нибудь покалечу». На следующее утро Питер проснулся в пять утра. За окном было ещё темно, Мэй спала в соседней комнате — он слышал её ровное дыхание и даже не прислушивался специально. Он тихо оделся, на цыпочках прошёл в ванную. В зеркале отражался бледный, взъерошенный парень с тёмными кругами под глазами. Питер посмотрел на свои руки — они уже не дрожали. Всю первую неделю после укуса его трясло, как в лихорадке. Теперь тело успокоилось, адаптировалось. — Нужно проверить, на что я способен, — прошептал он. Он проверил, закрыта ли дверь в комнату Мэй. Закрыта. Он выглянул в окно — на улице никого. Пожарная лестница вела на крышу. Питер открыл окно, перелез через подоконник и начал подниматься. Лестница была старой, проржавевшей, но он не боялся упасть. Его пальцы прилипали к металлу, ноги находили опору там, где обычный человек поскользнулся бы и сорвался. Он поднялся на крышу за минуту. Здесь, наверху, был другой мир. Ветер дул сильнее, город шумел глуше, а небо казалось ближе. Питер стоял на краю крыши, глядя на розовеющую полоску за горизонтом, и чувствовал себя так, будто эта высота — его настоящий дом. Он начал с прыжков. Простых — с места, с разбега, с закрытыми глазами, чтобы проверить, куда приземлится. Тело двигалось легче, чем он ожидал. Слишком легко. Он часто перелетал цель, врезался в стены вентиляционных шахт, сшибал ногами антенны. — Чёрт, — выдохнул он, когда очередной прыжок привёл его на крышу соседнего дома, хотя он целился в свой. Но он учился. С каждым разом движения становились точнее, тело — послушнее. Питер чувствовал, как в нём просыпается что-то новое — не сила даже, а уверенность. Будто он делал это тысячи раз. Он тренировался около часа, пока солнце не поднялось над крышами. Спрыгнул с последнего прыжка, приземлился на четвереньки, ощущая, как вибрация от удара гасится мышцами, не причиняя боли. — Неплохо, — сказал он себе. Потом вернулся на свою крышу, спустился по лестнице и тихо залез в окно. В квартире было тихо. Мэй ещё спала. Питер снял грязную одежду, сунул её в стирку, принял душ. Когда он вышел из ванной, на кухне уже горел свет, и пахло кофе. — Ты рано встал, — сказала Мэй, не оборачиваясь. Она стояла у плиты, жарила яичницу. — Не спалось, — ответил Питер, садясь за стол. Она повернулась, посмотрела на него. Долгим, внимательным взглядом. Питер выдержал его — или почти выдержал. — Ты бледный, — сказала она. — И выглядишь так, будто пробежал марафон. — Просто прогулялся, — соврал Питер. Мэй не поверила. Он видел это по её глазам. Но она не стала спрашивать. — Ешь, — сказала она, ставя перед ним тарелку. — И не пропадай по утрам. Я волнуюсь. — Не буду, — пообещал Питер. Он съел всё до последней крошки — впервые за долгое время с аппетитом. Тело требовало энергии, и он давал её. В школе он чувствовал себя странно. Слишком громко, слишком ярко, слишком много людей. Он слышал, как Флэш Томпсон за три парты от него шепчет что-то своим дружкам, как скрипит мел по доске, как в соседнем классе кто-то плачет — наверное, опять двойку получил. Он сидел на уроке и сжимал ручку так, чтобы не сломать. Научился. Не сильно. Аккуратно. На физкультуре он бежал стометровку и специально притормозил на финише, чтобы не вызвать подозрений. Всё равно прибежал первым. — Паркер, ты чего такой резвый сегодня? — спросил учитель. — Выспался, — ответил Питер. Вечером, вернувшись домой, он снова полез на крышу. На этот раз Мэй была на работе — он мог не прятаться. Он прыгал с крыши на крышу, пока не нашёл идеальное место: заброшенный склад в промышленной зоне, где никто не ходил. Здесь он мог тренироваться без свидетелей. Питер провёл на складе три часа. Прыгал, кувыркался, проверял реакцию. К вечеру он устал — не физически, а морально. Слишком много новой информации, слишком много ощущений, слишком много вопросов. Он вернулся домой, рухнул на кровать и вытащил блокнот. «Я тренировался на крышах. Это не страшно. Страшно другое — я не знаю, зачем мне эта сила. Что я должен с ней делать? Голос во сне сказал, что ждал меня. Но не сказал — зачем. Я не понимаю. Я просто... чувствую, что это важно. Всё это важно. Сны, паук, сила. Будто кто-то ведёт меня туда, куда я должен прийти. И этот кто-то — тот самый, с катанами». Он закрыл блокнот, спрятал под подушку. Ночью сон пришёл снова. Тот же голос. Та же пустота. Но теперь Питер не боялся. Он стоял в темноте и ждал. — Ты пришёл, — сказал голос. — Я здесь, — ответил Питер. — Скоро, — сказал голос. — Скоро ты всё узнаешь. — Что — всё? — Зачем ты здесь. Кто я. Почему мы связаны. Питер хотел спросить ещё, но сон растаял, оставив после себя только странное послевкусие — надежду. --- Часть 5. Шестнадцать. Тишина Прошёл месяц с того дня, как паук укусил Питера в лаборантской. Он изменился. Не только физически — внутри него что-то сдвинулось, перестроилось, зажило по-новому. Он перестал бояться темноты — не той, что за окном, а той, что была внутри. Пустота, которая преследовала его годами, начала заполняться. Чем? Он не знал. Может быть, силой. Может быть, пониманием. Может быть, просто привычкой. Теперь он просыпался не с ощущением, что что-то не так, а с чувством — всё правильно. Всё идёт так, как должно. Питер стоял на крыше того самого склада в промышленной зоне, куда приходил тренироваться почти каждый вечер. Он смотрел на город — огни, машины, миллионы жизней, которые текли внизу, не зная, что наверху, над ними, стоит шестнадцатилетний парень, который может лазать по стенам и прыгать между крышами, как мяч. Он прыгнул. Ветер ударил в лицо, волосы взметнулись. Питер перелетел на соседнее здание, приземлился на четвереньки, оттолкнулся, перекатился, снова прыгнул. Тело двигалось плавно, почти музыкально — каждое движение отзывалось в мышцах приятной вибрацией, будто он танцевал, а не бежал от чего-то. Он остановился на крыше высотки на границе Куинса и Бруклина. Стоял на краю, глядя на огни, и думал. — Что теперь? — спросил он у ветра. Ветер трепал волосы, но не отвечал. Питер не знал, зачем ему эта сила. Не знал, что с ней делать. Он не был героем — он был просто подростком, который случайно влез не в ту коробку. Но внутри него жило странное, необъяснимое чувство: он нужен. Кому-то. Для чего-то. И это «что-то» скоро придёт. Сны изменились. После того первого раза, когда он увидел силуэт с катанами, они стали тише. Присутствие исчезло — не резко, а постепенно, как рассвет, который разгоняет тьму не сразу, а по чуть-чуть. Питер ложился спать, закрывал глаза — и видел обычные сны. Школа. Мэй. Улицы. Иногда — обрывки разговоров, которые он не мог вспомнить утром. Голос молчал. Питер скучал по нему. Странно — скучал по голосу, который пугал его в детстве, который преследовал его годами. Теперь, когда тишина стала настоящей, он понял: этот голос был частью его. Частью того, кто он есть. — Ты ещё вернёшься? — спросил он однажды в пустоту, перед сном. Ответа не было. Но Питер знал — вернётся. Он открыл блокнот — новый, для новой жизни, который купил после укуса — и перечитал последние записи. «Я могу лазать по стенам. Могу прыгать между крышами. Могу слышать сердцебиение человека за закрытой дверью. Я сильнее, быстрее, выносливее. Я — не как все». «Но я не знаю, зачем это мне. Сила без цели — просто тяжесть. Я ношу её в себе, и она давит на плечи. Может быть, цель придёт сама. Может быть, я должен её найти». «Я хочу снова увидеть его. Того, с катанами. Хочу спросить — кто он и почему снился мне столько лет. Почему он назвал меня паучком. Почему он сказал, что ждал». «Я жду тоже. Даже если не понимаю, чего». Питер закрыл блокнот, спрятал под подушку. За окном светало. Он не спал всю ночь — сидел на подоконнике, смотрел, как розовеет небо, и думал о том, что после долгих лет темноты, страха и пустоты он наконец чувствует себя живым. Не счастливым. Нет. Счастье — это слишком громкое слово для того, что он испытывал. Но живым — да. Он спрыгнул с подоконника, подошёл к зеркалу. В отражении был он — Питер Паркер — но уже не тот, что в детстве. В его глазах появилось что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Решимость? Нет. Скорее — ожидание. — Я готов, — сказал он своему отражению. — Что бы ни случилось дальше — я готов. Утром, за завтраком, Мэй смотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Ты изменился, — сказала она. — В лучшую сторону? — спросил Питер. — Не знаю, — честно ответила Мэй. — Но ты стал спокойнее. Раньше ты вечно куда-то бежал, от чего-то прятался, чего-то боялся. А сейчас... — Сейчас? — Сейчас ты просто сидишь и пьёшь кофе, — она улыбнулась уголками губ. — Это приятно. Питер поднял кружку, сделал глоток. Кофе был горьким, как всегда, но почему-то сегодня он чувствовал в нём сладость. Или ему просто казалось? Он доел завтрак, собрал рюкзак и вышел в школу. На пороге обернулся. — Мэй, — сказал он. — Спасибо. За всё. — За что? — удивилась она. — За то, что ты есть, — ответил Питер. — И за то, что не лезешь с вопросами, когда я не готов отвечать. Мэй хотела что-то сказать, но передумала. Только кивнула. Питер закрыл дверь, спустился по лестнице на первый этаж и вышел на улицу. Солнце светило в глаза, город шумел тысячами голосов, и Питер слышал их все — каждый в отдельности. Но теперь это не раздражало. Теперь он был частью этого шума, этой жизни, этого города. Он знал, что сны вернутся. Значит, голос, который с ним говорил. Значит, тот, с катанами, снова появится на границе его сознания. А пока — тишина. И в этой тишине Питер Паркер учился быть собой.